Почта по субботам не приходит

      Он всегда мог на него только смотреть.       Стэнли Уррис запомнил этот момент навсегда. Не потому, что в нём было что-то особенное — нет. В нём не было ровным счётом ничего. Просто очередной вечер на крыльце дома Денбро, очередной разговор ни о чём, очередная секунда из тысяч, которые он проведёт рядом с Биллом. Но тело запоминает то, что разум пытается похоронить. Тело не врёт.       Друг сидит рядом — так близко, что левое плечо Стэнли чувствует чужое тепло даже через ткань. Если повернуть голову на два дюйма вправо, можно даже пересчитать веснушки на его щеке. Все пятнадцать. Стэн пробовал однажды — на перемене, когда Денбро склонился над учебником и не замечал его внимательного взгляда. Но сейчас тот смотрит прямо перед собой, в темнеющее небо, и Стэнли не смеет даже дышать в его сторону – боится спугнуть момент.       — Ты какой-то тихий в последнее время, — Билл, как и всегда, заикается. Фраза брошена через плечо – брюнет даже не посмотрел на друга.       — Я всегда тихий. – он почти не врет. Просто скрывает причину, по которой стал тише. Главное — не отводить сейчас взгляд слишком быстро, не смотреть слишком долго.       — Нет, Стэн. – Он все-таки поворачивает голову, после чего их взгляды встречаются. В упор. — Раньше ты был другим.       Парень замирает.       Сердце пропускает удар — не метафорически, а по-настоящему. В груди пустота, а потом резкий толчок, будто кто-то ударил кулаком изнутри. Ладони мгновенно становятся мокрыми. Он сжимает пальцы в кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу: больно, но это именно то, что сейчас нужно — боль отвлекает и отрезвляет.       Билл заметил. Билл видит его. Два слова — всего два — и мир накренился. Внутри, где-то глубоко за рёбрами, в том месте, куда он закапывал надежду каждый раз, когда Билл обнимал Беверли или смотрел только вперёд — там что-то шевелится. Шевелится неадекватно и почти противно: так ощутимо, что хочется вырвать это ощущение из своей груди. Он заметил, что что-то не так. Он увидел, обратил внимание. Может быть, если я сейчас скажу..       — Просто не молчи так много, — и его взгляд уже скользит дальше, за плечо Стэнли, туда, где из дома выходит Беверли с картой в руках. – Мы ведь должны быть командой, чтобы победить его.       Денбро встает, оттряхивая джинсы — жест механический, неосознанный – и идет к девушке, которая об этом даже не просила. Конечно, всегда к ней. Их голоса раздаются за спиной, и Уррис готов поклясться, что слышит в голосе друга улыбку. В очередной раз предназначенную не ему. Вероятно, он не заслужил.       Стэнли остаётся сидеть. Колени подгибаются, но он не позволяет себе упасть. Он смотрит, как Билл уходит. Как его рука ложится на плечо Беверли — легко, просто, без мысли. Как она смеётся и поправляет волосы. Как они вдвоём склоняются над картой, а Стэн — вроде и сидит рядом, но никто его не зовет: зачем? Он ведь всегда будет оставаться в тени от общей компании. Свидетелем.       Медленно выдыхает, позволяя себе наконец взглянуть на свои руки. На них несколько полумесяцев – один, второй, третий, четвертый, пятый.. Он считает, пока не насчитает все десять штук. Числа всегда отрезвляют – потому что они точные и никогда не обманывают. Ты никогда не увидишь вместо тройки десятку, потому что математика – точная наука.       Глаза поднимает – ни Билла, ни Беверли уже нет. Они ушли в дом, решив, видимо, даже не звать его с собой. Забавно.       Рассматривает доски на полу, смотрит на свои кроссовки, подмечая следы от грязи. Стэнли всегда старается запоминать все до мелочей – потому что запомнить напрямую означает удержать. Хотя бы ненадолго, на крошечные минуты в памяти.       Он понимает главную мысль сейчас, сидя на холодных досках, пока цикады сходят с ума от жары. Он будет всегда только смотреть. На его жизнь, в которой нет места для него самого — по крайней мере, в том смысле, в каком Стэнли так отчаянно хочет в ней быть.       Юноша встаёт. Ноги затекли — он сидел неподвижно слишком долго. Делает шаг, второй: кровь отдаётся в голове тупой болью. Он идёт к дому, но на секунду замирает у почтового ящика на крыльце — старого, ржавого, с покосившейся крышкой.       В субботу почта не приходит. Уррис знает это как никто другой. Каждую субботу его отец напоминал: «Сегодня не жди писем, потому что у почтальонов официальный выходной». Суббота — день тишины. День, когда никто ничего не получает.       Он проводит пальцем по холодному металлу и думает о том, как странно устроен мир. Как можно стоять в двух шагах от человека, чувствовать тепло его плеча — и быть для него воздухом. Как можно писать письма, которые никто никогда не прочитает. Как можно любить так, что от этого перехватывает горло — и молчать. Всегда молчать.

***

      Двадцать семь лет спустя он снова будет сидеть в одиночестве. Только вместо крыльца — край ванны, холодный фаянс, который холодит бёдра даже через джинсы. Вместо летнего воздуха — запах хлорки, старой сантехники и собственного страха — кислого, металлического, знакомого до тошноты. Лезвие в руках выглядит слишком.. Естественно. Это то ли пугает, то ли удивляет.       Лист в руках начинает намокать от касаний мокрых рук – но Стэну, в прочем, сейчас совершенно не до этого. Он аккуратно, почти каллиграфическим почерком выводит до боли знакомое имя, произнося его несколько раз.

«Билл»

      А потом пишет всё, что не посмел сказать в четырнадцать. Всё, о чем молчал двадцать семь лет. Все, что мелькало в его глазах каждый раз, когда Билл проходил мимо, не оборачиваясь. Пишет письмо, заранее зная, что оно никогда не дойдет до адресата — но даже так не позволяет себе быть честным до конца, умалчивая самые главные слова, с которых стоило и следовало бы начать.       «Я никогда не умел говорить нужные вещи вслух. Ты и без меня это прекрасно знаешь. Ты всегда знал, что я молчун. Но не знал почему, да и, будем честны, никогда таким вопросом не задавался. Думал, это характер.. Или воспитание? Или что просто я такой — странный мальчик, вечно таскающийся хвостом за кучей подростков, ежедневно рискующих жизнью?       Дело не в характере, Билл.       Я просто боялся, что если открою рот — из него вывалится не то, что нужно. Не «да», не «нет», не «я согласен». А то самое — то, что я прятал от тебя двадцать семь лет. Это, по правде сказать, невероятно глупо — каждый раз одергивать себя от честности рядом с тем человеком, которому ты без промедления был готов открыть душу, стоило бы ему только спросить. Но ты не спрашивал. И я молчал. Молчал, делая вид, что меня все устраивает. Что твоё ответное молчание не значит для меня ничего. Что твое безразличие — это именно то, что я заслужил. И ты продолжал осаждать мои надежды на то, что это изменится.       Сейчас мне уже нечего терять. Поэтому я пишу — впервые в жизни без цензуры. Без подсчёта «а что будет, если он узнает?». Потому что «будет» уже не имеет значения. У нас с тобой изначально ничего быть не могло.. Просто я, наверное, слишком сильно хотел верить в обратное. Идиот? Вероятно.       Знаешь, какое у меня самое любимое воспоминание? Мы тогда были на очередной ночевке у Ричи, смотрели идиотскую комедию и были вынуждены слушать его крайне несмешные шутки. Ты сидел рядом со мной, но твой взгляд постоянно метался в сторону правого края от дивана – туда, где сидела она. А потом ты уснул у меня на плече, видимо, из-за сильной усталости. Клянусь, я боялся пошевелиться – думал, проснешься и сразу уйдешь. Целый час ты был так близко ко мне, что я мог чувствовать запах твоего шампуня и слышать дыхание. Медленное, размеренное. Ты проснулся, извинился, и сразу начал искать глазами Беверли, пока я пытался удержать ощущение теплоты на своих ключицах еще хотя бы на пару минут. Вот что значит смотреть – это запоминать и придавать вещам то значение, которое таковым является только для тебя.       Возможно, я благодарен тебе за то, что ты никогда этого не замечал. Нет, не возможно – я действительно искренне благодарен за то, что ты был так неадекватно ослеплен жаждой мести и занятостью собственным горем. Это была высшая услуга, которую ты мог мне оказать.       Ты, как мне кажется, даже не заметишь моего отсутствия. Ты не заметишь, что меня нет. Да и, наверное, что меня никогда и не было по-настоящему. Был голос за правым плечом, был мальчик, который умел считать быстрее всех и молчать громче всех. Был свидетель.       Я привык смотреть тебе в спину, идти следом туда, куда ты скажешь. А ты всегда смотрел только вперед.

Никогда назад.

      Так даже лучше, наверное. Потому что если бы ты обернулся¸ если бы посмотрел на меня своими глазами и кратко спросил «как ты?» или «почему ты смотришь?» — я бы не выдержал. Если бы ты дотронулся до моего плеча не в спешке, не по-делу, не между «нам нужно идти» и «держитесь вместе» — я бы сказал всё. Сказал бы правду, выпалил, как на одном дыхании. И тогда ты смотрел бы на меня уже иначе.. С жалостью. С отвращением. С той вежливой брезгливостью, с которой смотрят на разбитую вещь, которую жалко выбросить.       Я перебираю в голове все твои случайные касания. Их было так мало, что я помню каждое: как ты толкнул меня локтем, показывая на что-то в книге; как твоя рука на секунду легла на мою спину, когда мы пробирались сквозь кусты к дому на Нейболт-стрит. Глупо ли помнить любые мелочи, связанные с тобой? Да, это совершенно по-идиотски. Но у меня не было ничего, кроме этого.       Ты даже не представляешь, сколько раз я хотел тебя ударить. Не потому что ненавидел – а потому, что если бы я ударил, ты бы ответил. Ты бы схватил меня за воротник, прижал к стене, посмотрел в глаза. И в этом взгляде, в этом ударе было бы столько жизни, столько тебя, что я хотя бы на секунду перестал бы быть просто смотрящим. Стал бы тем, кого видят.       Я не переживу еще одной встречи с тобой. Встречи, где ты улыбнешься и мельком бросишь мне «рад видеть тебя, друг», пока я впаду в ступор прямо перед тобой. Это убьет меня быстрее, чем любой клоун – потому что ты не придашь значения нашей встрече, пока мое сердце будет сходить с ума от возможности просто посмотреть в твои глаза. Для тебя я всегда был «одним из», пока ты – играл в моей жизни ключевую роль. Я никогда не говорил тебе этого вслух. Ни разу за все годы. И знаешь, самое страшное не в том, что я не сказал. Самое страшное в том, что ты никогда об этом спрашивал.       Ты когда-нибудь задумывался, каково это — любить кого-то так, что от одного его «привет» хочется разрыдаться? Что ты переслушиваешь его фразы по сто раз, пытаясь выудить из интонации что-то, чего там нет? Что ты снова и снова ударяешься о свои дурацкие, совершенно неадекватные надежды, надеясь, что его жесты и беспокойство значат больше, чем базовая вежливость?       Я, бывало, ловил себя на том, что специально придумываю поводы остаться с тобой наедине. Сажусь так, чтобы никто не сел между нами. Иду следом, когда ты отходишь от остальных. И в эти редкие минуты — когда вокруг никого, когда ты просто молчишь и смотришь куда-то вдаль — я чувствую себя почти счастливым. Потому что в такие моменты ты не делишь свое внимание. Ты просто находишься рядом со мной. Пусть на несколько секунд, совсем ненадолго – но ты рядом. Не с ними, со мной. А потом мы возвращаемся к остальным. Ты снова начинаешь говорить с ними, смеяться с ними, смотреть на них. И я снова превращаюсь в воздух – в прозрачную, невидимую субстанцию, которая есть, но которую не замечают. И каждый раз я даю себе обещание: «Это в последний раз. Больше я не буду искать твоего одиночества. Больше не буду красть эти минуты, потому что они не мои». И каждый раз я нарушаю это обещание. Потому что надежда — это наркотик.       Я часто думаю: а что, если бы ты был девушкой? Было бы легче? Или сложнее? Наверное, я никогда не узнаю. Но мне кажется, что суть не в этом – а в том, что я всегда буду смотреть на кого-то, кто не смотрит на меня в ответ. Это, наверное, даже не имеет никакого отношения к тебе самому. Просто.. Так всегда получалось. Я сломался как-то давно — еще до того, как мы встретились. А ты просто оказался той самой трещиной, в которую я провалился с головой.       Хочу, чтобы ты знал: каждый раз, когда я смотрел на тебя, это была моя попытка сказать тебе свое «люблю».

Каждый. Раз. Ты просто не умел читать по губам.

      Но знаешь что? Я ведь сам не умел. Не умел читать по твоим губам, когда ты говорил «пошли», а я слышал «останься». Когда ты хлопал меня по плечу на прощание, а я переводил это как «обними меня крепче». Я столько лет выдумывал то, чего нет, достраивал в голове диалоги, которых никогда не происходило, что сам уже не понимаю — где мои фантазии, а где ты настоящий. И самое поганое — я ведь знаю ответ. Я всегда знал. Если бы ты хотел меня увидеть, ты бы посмотрел. Если бы ты хотел меня коснуться, ты бы не делал это только в спешке и только по делу. Если бы я тебе был нужен так, как ты нужен мне, ты бы хоть раз обернулся.       Но ты не оборачивался. Никогда.       Я хотел бы написать, что отпускаю тебя. Что это письмо — мое прощание и освобождение от всего, что связано с тобой и Дерри. Что я, наконец-таки, ухожу на тот край полностью свободным и счастливым. Но это было бы враньем. Я не отпускаю – просто устал смотреть. Устал ждать, когда ты обернешься. Устал надеяться, что в следующий раз твой взгляд задержится на мне чуть дольше, чем на других. Что среди остальных ты все-таки выберешь меня. И самое мерзкое — не то, что ты не выбираешь. А то, что я каждый раз заново придумываю причины, по которым ты мог бы выбрать. Она сегодня грустна — значит, у вас ссора, и, возможно, ты посмотришь на меня. Ты задержался на ночевке дольше обычного — может, тебе не хочется уходить от меня? Ты спросил, как мои дела — боже, неужели ты начал замечать?       Я хочу, чтобы ты знал: я не злюсь на тебя. Никогда не злился. Как можно злиться на человека за то, что он живёт свою жизнь? Ты просто выбрал себе любимицу, влюбился по уши, шел ради нее на подвиги и готов был свернуть горы. Я тоже выбрал. И это тоже не моя вина.       Я ухожу не потому, что ты меня не любил. Скорее потому, что устал быть невидимкой. Устал смотреть на мир через щёлочку между пальцами и чувствовать тепло чужого плеча, а после делать вид, что это ничего не значит. Это всегда значило больше, чем на то имело право — и мне за это стыдно. До безумия. Ты не придавал значения тем мелочам, что скользили между нами. А я придавал. И постоянно натыкался на реальность, словно меня из раза в раз крестили: окунали в ледяную воду с головой и смотрели, не захлебнулся ли я. Всегда захлебывался, когда смотрел на тебя, если честно.       Это письмо — единственное, что я оставлю после себя. Не считая, конечно, Патриции и кучи неоплаченных счетов. Но счета оплатят. А письмо.. письмо пусть останется. Даже если ты его никогда не прочитаешь.       P.S. Ты был прав насчёт того, что я слишком много молчу. Только ты ошибался в причине — я молчал не потому, что мне нечего сказать, а потому, что сказать можно было только одно — но ты не был готов услышать. В прочем, это уже неважно.»

***

      Конверт подписан аккуратно, с тем перфекционизмом, который всегда бесил Билла в детстве. В графе «кому» — «Билл Денбро, город Дерри, штат Мэн».       Но в Дерри никогда не приходит почта по субботам — у почтальонов выходной. А Стэнли всегда выбирал субботу.       И это письмо — как и каждый его взгляд, брошенный украдкой, как каждая несжатая рука, как каждая фраза, проглоченная на грани горла — никогда не дойдет до адресата.

Потому что Стэнли Уррис всегда мог только смотреть на него. Никогда говорить.

Даже когда перестал смотреть.