Любовь и Лилия

Шейну Холландеру шесть лет, и он отправляется жить в Россию. Это большая страна с такой же зимой, как и у него на родине в Канаде. Там есть медведи и папина работа. Это две опасные вещи: медведи едят людей, а работа похищает папу. Например, когда Шейн попросил научить его кататься на велосипеде, его учила мама, а папа был на работе. Когда Шейн попросил сходить с ним в новый зоопарк, с ним пошла мама, а папа был на работе. Когда Шейн подготовил целую лекцию о мягкости разных карандашей, его внимательно слушала мама, а папа был на работе. Может ли всё это значить, что он должен бояться России? Он размышлял об этом, рассматривая таблоиды с расписанием рейсов в аэропорту. Ему не нравилось в Канаде, но он выучил, что это — его дом. У него здесь друзья, которые почему-то не нравятся маме. Они всегда слушали длинные рассказы Шейна о рисовании, акварели, опять что-то о карандашах, и смеялись. Значит, им было весело и интересно слушать. Он так и не понял, почему мама злилась на это. Хотя Шейн не сильно их любил: им было весело так, что аж громко. Иногда это раздражало, приходилось быстро закрывать уши ладонями, чтобы успокоиться, а они находили забавной и эту деталь. Интересно, в России тоже будут такие друзья?

***

Адаптация проходила быстро, потому что всё было так, как нужно, хоть и в новинку. Любимые походы по продуктовым магазинам с чётко составленным списком вдруг стали слегка раздражать — он не понимал, что за символы на продуктах, что за странные звуки вместо известных слов он слышит от людей вокруг, и что за лимонады золотого цвета у них в холодильнике вместо привычных зелёных баночек с надписью «Canada dry». Но в его новой комнате мама обставила всё так же, как было дома. Его карандаши были подточены, как нужно, коробочки с акварелью поставлены друг на друга в нужном порядке, с утра на столе в его комнате стояли тарелка с овсянкой и тремя дольками зелёного яблока и стакан тёплой воды. Им не нужно было выходить в магазин за едой каждый день, поэтому в остальном всё было отлично: все его вещи, и мамино присутствие, и папино отсутствие, и дольки яблока, и краски — всё как обычно. Мама каждый день, как и всегда, после полдника и дневного сна, звала заниматься математикой и прописями. Математика не изменилась — она была непонятной и осталась такой же. Прописи исчезли и почему-то снова появились буквари, опять с неизвестными знаками. Это раздражало, потому что это — не нормально. Такого не было раньше. — Солнышко, мы будем учить русский язык. Через пару месяцев ты пойдёшь в школу, всё будет на русском, тебе важно хоть что-нибудь понимать, да? — мама нежно поглаживала спину круговыми движениями, сидя рядом на диване, чуть-чуть наклоняясь, чтобы заглянуть в лицо. Шейн смотрел перед собой, на телевизор с новостями без звука, где опять были все эти символы. Ему не хотелось расстраивать маму. — Если я это не пойму, тогда я буду глупым и не смогу пойти в школу, — сказал он, хмуря брови. — У тебя всё получится, ты ведь у меня самый умный и целеустремлённый мальчик, — мама погладила его по голове, — ты обязательно пойдёшь в школу и все будут говорить: «ого, ты так круто говоришь по-русски». — Все будут говорить про меня? — маленький Шейн наконец повернулся к маме, заглядывая ей в глаза, а затем снова опустил взгляд, вздыхая, — я не хочу этого.

***

Порядок начал нарушаться больше, хотя из дома всё ещё не приходилось выходить часто. Шейн думал, что его комната всегда будет правильной, но перед сном мама начала читать сказки на малоизвестном языке. Были узнаваемы буквы и звуки, но слова всё ещё не были знакомы. — Ты выучил алфавит всего за пару часов, я горжусь тобой, — она закрыла книгу и наклонилась чуть ближе, её взгляд был ещё мягче при свете ночника, — совсем скоро ты, наверное, сам будешь мне объяснять, как правильно произносить русские слова. — Я не знаю и не понимаю ни одного слова, это бесполезная сказка. — Это поможет тебе быстрее привыкнуть к новому языку. — Я знаю, как сказать одно слово, но я не знаю, что оно означает, — внезапно признался Шейн. Мама удивлённо вскинула брови, нежно улыбаясь. — Что за слово? Когда ты успел выучить? — Любовь. Ты читала мне час, и мне показалось, что из всех слов, это слово единственное не вызывает злость. — Это значит «love». Почему тебя злят другие русские слова? Любовь — это хорошее слово. Шейн любит маму и папу, и это слово точно ему пригодится. Шейн любит кошек, любит рисовать. Это нужное слово. Шейн не знал, что сказать. Как это может не злить? Он час слушал невнятный лепет вместо нужных ему красочных рассказов о принцессах, драконах и отважных рыцарях. Он должен был лечь спать 8 минут назад, но почему-то всё ещё этого не сделал. Почему мама не понимает, что это злит? — Мама, мне нужно спать.

***

Близится день, когда Шейн впервые переступит порог школы. Он очень усердно готовится и уже может понимать русскую речь. Наверное. Не сразу и не все слова, но может. Мама говорит, что у него талант. Но она так говорит и про рисование, может быть, она просто не хочет обижать. Папа приехал домой на месяц, это странно, но эта странность не раздражает, а наоборот, радует. Он лучше объясняет математику, и мама больше улыбается. Всё так, как должно быть.

***

Мама едва сдерживает слёзы счастья, когда в третий раз поправляет маленький галстук и отходит на шаг назад, чтобы оглядеть Шейна в парадной школьной форме. Прямые черные штаны как будто бы слегка давили по бокам, заправленная в штаны белая рубашка пахла новым кондиционером для стирки, галстук даже не был затянут надёжно, но всё равно создавал ощущение нехватки воздуха, а черные ботиночки были слегка большие и едва ощутимо болтались в разные стороны при ходьбе. Мама в восторге. Папа взял маленький белый рюкзак с изображением кленового листочка посередине и приобнял жену, встав рядом. Шейн не знал, что сказать — это в целом обычное состояние, но он не мог понять, почему они улыбаются, когда он так нервничает. Они приехали в неизвестный двор, прошли через ворота мимо здания, на котором висит большой плакат с какой-то музыкальной нотой и из окна которого едва слышится флейта. Подошли к такому же зданию, только побольше. На площади перед этим зданием было очень шумное мероприятие. Играла какая-то торжественная мелодия, русской буквой «П» выстроилось огромное — раз, два, пять, пятнадцать — количество детей — Шейн, наверное, даже не знает такой цифры — а посередине какая-то очень серьёзная женщина в очках что-то рассказывала в микрофон. Они встали в толпу рядом с табличкой «1 "В"», которую держала ещё одна серьёзная женщина. Дети оглянулись. Шейну не нравилось: на него смотрят, солнце очень неприятно печёт, речь женщины с микрофоном прерывается громкой музыкой, штаны давят по бокам. Он оглядывает лица детей в ответ. Никто не похож на него. Они что-то говорят ему, Шейн не понимает, но вспоминает, что мама его учила говорить так: — Привет, меня зовут Шейн. Дети хмурятся, потом некоторые начинают смеяться. Это классно, значит он им понравился. — Ты знаешь, что не существует таких имён, это только в мультиках, — говорит какой-то из мальчиков, примерно на голову выше по росту, — ты нас обманываешь! Что они говорят? И почему этот мальчик хмурится? Скорее всего, это из-за солнца, оно светит прямо в глаза этому высокому мальчишке, который моментом ранее стоял спиной впереди Шейна, а сейчас вдруг повернулся, чтобы это сказать. — Чего молчишь? — снова сказал он. Это всё неправильно и срочно нужно вернуться домой. Шейн обернулся, чтобы сказать это родителям, но увидел, что мама с папой стоят чуть поодаль, разговаривая с той женщиной, которая держит табличку «1 "В"», иногда они втроём поглядывают в сторону Шейна и женщина понимающе кивает в ответ на слова родителей. Мама замечает взгляд Шейна, улыбается и машет ему рукой. Они заняты, их, наверное, нельзя отвлекать. Шейн вздохнул, опустил голову и принялся разглядывать ботинки. Русская речь вокруг временами становилась оживлённее: этот мальчик продолжал что-то говорить и иногда дети вокруг смеялись. Наверное, он весёлый, и Шейну повезло, что он с ним заговорил. Может, они будут друзьями, такими же, какие у него были в Канаде. Музыка на фоне то снова включалась, то выключалась, прерываясь на других людей с микрофонами. Ботинки поблёскивали на свету. Голова нагрелась. Кондиционер для стирки, которым пахла рубашка, напрягал. Обзор на ботинки слегка перекрыла появившаяся перед Шейном протянутая рука. Пришлось поднять глаза и увидеть какого-то другого мальчика перед собой. — Меня зовут Илья. Во второй руке он держал три розы в блестящей обёртке. Солнечные лучи так же падали на него, как на того мальчика, который первым заговорил с Шейном, и он был таким же высоким, как и тот мальчик. При этом всё в нём было не так, как в других. Золотистые кудрявые волосы и голубые глаза в лучах солнца были яркими-яркими, как будто их рисовали не карандашами и даже не акварелью, а цветными гелевыми ручками. Он не хмурился, держал руку протянутой и сказал Шейну то, что он примерно понимал и знал, как нужно ответить, потому что мама учила. Это успокаивало. — Лилия, — ответил Шейн, почему-то пытаясь повторить его имя. Оно показалось одним из тех немногих русских слов, которые, не смотря на свою новизну, были не раздражающими. Таких слов пока два: «любовь» и «лилия». — А? — мальчик непонимающе огляделся и взглядом остановился на букете в своих руках, — а, нет, это роза. Роза? Это его прозвище? Это его фамилия? Наверное, фамилия. Звучит, как rose, неужели его фамилия связана с цветком? Он всё ещё держал вторую руку протянутой. Шейн пожал её, слегка качая вверх-вниз скрепленные ладони. Отпустил, сунул руки в карманы штанов, которые отчего-то уже не давили. Одна прядь кудрей выбивалась из укладки и как будто бы была ярче остальных на свету. Шейн смотрел на кудри, а Лилия — на него. — Не слушай их, они дебилы, — добавил он, показывая на стоящих рядом детей, — видно ведь, что ты не хочешь с ними дружить, видимо из-за этого пристают, они тупые, — Шейн перевёл взгляд на его лицо и заметил, как тот нахмурился, — я тут ни с кем не хочу дружить, раз они такие злые, — он поднял свободную руку и указательный палец, видимо, собираясь сказать что-то умное или важное, — мама говорит, что никого нельзя обижать просто так. Шейн ничего не понимал, но подумал, что стоит прислушаться. Он услышал слово «мама» и «дружить» — это знакомо. Рукав рубашки Лилии чуть приспустился вниз, когда он поднимал палец, подчеркивая важность своих слов, и Шейн заметил небольшой синяк на его руке. Должно быть, упал, когда играл во дворе. У Шейна тоже такое было. — Лилия, мама помогала учить эти слова, я буду дружить, — Шейн набрался смелости и ответил ему. Нужно было постараться объяснить: он вполне понял, что говорит Лилия, и что хочет общаться дальше. Запах кондиционера для стирки больше не чувствовался и даже не отвлекал, поэтому получилось сосредоточиться. Может, мама услышала этот ответ и прямо сейчас радуется тому, какой Шейн молодец. Лилия улыбнулся. Его и так яркие глаза заблестели ещё сильнее. Он не смеялся, как все друзья делали обычно, когда Шейн что-то говорил. — Ты про меня что ли? Я не Лилия, я Илья, — он заметил, как Шейн хмурится, как будто бы очень пытаясь понять. До него дошло: и рюкзак, который он видел на Шейне издалека, с кленовым листочком, и странный акцент, и неправильно составленные предложения, — ты не из России? — Илия, — повторил Шейн. Это слово всё ещё осталось приятным, хотя было стыдно, что он, видимо, изначально неправильно произнёс имя, и вдруг солнце снова ощутимо неприятно начало греть голову, — Канада мой дом. — Как тебя зовут? Кажется, в этом разговоре можно было применить все фразы и слова, которые он учил с мамой. Это не могло не радовать. Илия разговаривал понятнее всех остальных русских. — Привет, меня зовут Шейн. — Мы уже здоровались, Шейн, — Илия снова улыбнулся, только ещё шире. Шейн опять ничего не понял, но заметил, что это не напрягает его. Как когда мама или папа объясняют что-то и замечают, что Шейн не понял, но не злятся, а просто мягко гладят его по голове и объясняют ещё раз. Значит, Илия — друг. Между ними повисло молчание, сквозь которое резко просочились звуки, которые были незаметными во время разговора. Шейн поднял глаза и увидел проходящих мимо взрослого мальчика и маленькую, как сам Шейн, девочку у него на плече, которая звонила в колокольчик. Очень громко. Все радостно начали хлопать, он похлопал тоже. Все начали куда-то идти, и он пошёл. Оказались в здании школы. Тут прохладно и есть небольшое эхо в коридоре. Шум, возвращаясь в привычный раздражающий фактор, усиливался с каждой секундой. Шейн огляделся, изучая новую локацию. Кто-то слегка толкнул в спину и пошёл дальше, вместе с остальной толпой. Ботинки опять стали неприятно болтаться на ногах, но это ощущение вновь перебила внезапная, повторяющаяся и неподходящая к ситуации мысль: Илия — друг! Это обязательно нужно рассказать маме.