Иордан

Мягкая, укутывающая темнота осторожно рассекалась тонкой полоской света, пробивающейся из приоткрытой двери. Свет ложился на пол узкой дорожкой и едва заметно размывал границы тьмы. Глаза, привыкшие к тусклому освещению, улавливали узоры на розовых обоях и полке с игрушками. Руки сжимали края одеяла и каждый раз дрожали, когда за дверью доносились приглушённые голоса — неразборчивые, но временами срывающиеся в резкие всплески, словно ударялись о стены и тут же гасли, становясь снова тихими. А потом где-то внизу послышались быстрые шаги и резко захлопнулась дверь. Только тогда детская нога спустилась с кровати, и девочка направилась к выходу из комнаты, щурясь от яркого света и потирая глазки кулачком. Подойдя к перилам лестницы, она ступила босыми ногами на ступеньки, спускаясь вниз. — Папа… — сонный детский голосок заставил мужчину вздрогнуть и поставить стакан на деревянный столик. — Доча, ты чего не спишь? — взволнованно спросил отец, подходя к девочке и тут же подхватывая её на руки. — Вы с мамой опять ругались? — смешно дрогнув нижней губой, спросила она, обхватывая тонкими ручками мужчину за шею. — Всё хорошо, пойдём в кроватку, — оставив её вопрос без ответа, отец поднялся по деревянным ступенькам. — А где мама? — выглядывая из-за плеча мужчины, спросила дочь, но зал на первом этаже утонул за перилами, а потом и вовсе исчез в коридоре второго этажа. — Ей нужно было уехать… скоро вернётся, — мягкая улыбка проявилась на суровом лице, и, открыв дверь детской, мужчина подошёл к кроватке, укладывая ребёнка и укрывая одеялом. — Скоро - это когда? — с присущим детским любопытством спросила девочка, сонно потирая глазки. — Спи, солнышко, а папа тебе споёт, — оставив и этот вопрос без ответа, он погладил дочь по светлым волосам. Отец не умел петь, и, честно, получалось у него это не очень хорошо, но он правда старался, и девочка это знала. Как он тихо и хрипло, но усердно тянет слова, как он нежно и любовно смотрит на неё, как гладит по голове и обещает защитить от всего мира. Это и есть родительская любовь… которую мог подарить только папа. — Спроси у жизни строгой, Какой идти дорогой? Куда по свету белому отправиться с утра? Иди за Солнцем следом, Хоть этот путь неведом, Иди, мой друг, всегда иди дорогою добра…— хрипловатый голос, но такой родной, что трогал детские струны в душе, заставляя прикрыть глаза и наслаждаться поглаживанием слегка мозолистых рук. А за окном кружился снег в мягком свете фонаря: снежинки на миг вспыхивали и тут же исчезали, растворяясь в ночи. Тёплый круг света сжимался и таял, а снежинки, ещё секунду назад ясные и живые, превращались в едва различимую пыль, теряясь в пространстве — в холодном, густо-синем зимнем небе с редкими, почти застывшими звёздами, которые смотрели сквозь падающий снег. «Иди за Солнцем следом Хоть этот путь неведом Иди, мой друг, всегда иди дорогою добра Забудь свои заботы Падения и взлёты Не хнычь, когда судьба себя ведёт не как сестра…» — Да, я поняла, — выдохнув в телефон и тут же сбросив звонок, взгляд не отрывался от кружащих снежинок за окном в ночном небе. Входная дверь скрипнула, сразу разрушая тишину топотом ног и громким голосом. Снег спадал с плеч чёрной дублёнки мужчины, который стянул меховую шапку, продолжая держать телефон у уха. — А где те документы, а? Домовой украл?! Вася, синяя папка! Синяя! Вася, не выводи меня, чтобы завтра всё было! — отдав приказ в трубку, Андрей, наконец, завершил звонок и, на ходу расстёгивая дублёнку, остановился возле девушки, притянул к себе и чмокнул в лоб. — Привет, доча. — Привет, папуль, — расплываясь в улыбке, ответила Лера, привычно надевая маску. Как же она от этого устала… — Чем занималась сегодня? — отстранившись и направляясь в сторону зала, спросил мужчина, по пути скидывая дублёнку в большое кожаное кресло и туда же бросая какие-то документы. — Ходила по магазинам с девочками, — лепетала девушка, наблюдая, как отец подходит к дубовому шкафу, отворяет стеклянную дверцу, чтобы вынуть оттуда бутылку коньяка, и тут же наполняет бокал. — Умница какая, — хмыкнул отец, направляясь к креслу, и тут же в него сел, ослабляя галстук на шее. — Денежку дать? — Да, папуль, — глупо пролепетала девушка, мило улыбаясь, но взгляд держала на пачке документов в кресле. Как же она устала. Устала строить из себя наивную дурочку в глазах собственного отца. Устала делать вид, что многого не знает и не замечает… Устала держать в голове понимание, кем на самом деле является отец, и чем он занимается. Самое, наверное, сложное — это было принять тот факт, что папуля… родной и любимый папуля, который воспитывал её одну с десяти лет, когда ушла мать, оказался таким человеком. Хотя и до десяти её воспитанием занимался исключительно он, в то время как мать сидела на наркотиках. Сложно и неимоверно больно разочаровываться в родном и любимом человеке. Лера бы солгала, если бы сказала, что сразу в это поверила… На это ушли годы, и, честно, она старалась об этом не думать и не лезть. Но ничего не могла с собой поделать — не могла позволить, чтобы дети умирали. Но всё же сложно было поверить в то, что тот, кто пел ей про доброту и правильный выбор, сам пошёл по кривой дорожке. Лера любит отца, но понять его не может и не собирается этого делать… Но одной ей против него не выстоять — нет той власти… Может, это предательство, может, она поступает неправильно, но слова той песни она восприняла очень правильно. Так что она пойдёт дорогой добра. «Ах, сколько будет разных Сомнений и соблазнов Не забывай, что эта жизнь не детская игра Ты прочь гони соблазны Усвой закон негласный Иди, мой друг, всегда иди дорогою добра!!!» Перед каждым Новым годом во дворе жители наряжали огромную сосну и после боя курантов выходили к ней — водить хороводы. Такая маленькая, но тёплая традиция в тяжёлые времена. Конечно, денег не было — да и откуда им взяться, когда страна находиться в кризисе? Зарплаты задерживали месяцами, а если и выдавали, то не всегда деньгами. Могли дать продуктами, какими-нибудь консервами или вообще товаром с завода. Пенсии приходили с перебоями, и старики выживали, как могли, продавали на рынках старые вещи, меняли последнее на картошку или сахар. Женщины тянули на себе всё. Работали, стояли в очередях, экономили на каждом рубле. Считали копейки до следующей получки, растягивали продукты на недели, варили супы «из ничего». Мясо так вообще было редкостью, скорее даже роскошью. Часто спасали заготовки, банки с солёными огурцами, варенье, капуста в бочках. Еще и электричество иногда отключали, от того и в квартирах было прохладно.  От того и сосна во дворе, была украшена самодельными гирляндами, старыми игрушками, иногда просто кусками мишуры. И вот за неделю до нового года, воскресенье, соседи сплелись и смеясь, пели, держались за руки, грелись друг о друга и делились последним, украшая ель.  Но как бы ни тешили себя, каждый хотел жить хорошо. Поставить на стол ананас и есть конфеты. И Глеб этого хотел, но всё же что-то в предложении Михалыча смущало, а пальцы всё равно сжимали две стодолларовые купюры. Он не то что никогда таких денег в руках не держал — он даже их вживую не видел. А тут… — Не знаю… — вздохнул в очередной раз парень, ёрзая в кожаном кресле чёрного «Крузака». — Ну чё ты, всё очень просто, — добродушно сказал мужик, потрепав его за плечо. — Посмотри, понаблюдай… а найдёшь — получишь ещё таких, — стукнув толстым пальцем по купюрам, — десять, м? — А почему вы решили, что она в ДК? — нахмурившись, спросил Глеб, подняв взгляд. — И что за папка? Как я должен её узнать? — Обычная синяя папка, — улыбнулся тот, слегка опустив окно, достал пачку сигарет и протянул парню. — Будешь? — Бросил, — помотал тот головой, отказываясь. — Похвально, — кивнул Бояринов, прикуривая сигарету. — Ну так что? Договорились? — А зачем вам она? И что там такого? — Ничего такого. Просто одни люди решили, что больно умные, и забрали моё, — подавшись чуть вперёд, серьёзно сказал Михалыч, обдавая запахом сигарет. — А я своё не люблю отдавать. — Понятно… — поморщившись, кивнул Глеб, проводя большим пальцем по купюре. Всё-таки люди по своей природе очень жадные, даже если говорят, что это не так. Но дай им большую сумму — и они на многое пойдут. И вроде предложение Бояринова не такое плохое: просто вернуть то, что у него украли, и за это получить ещё денег, да ещё и его уважение. А уважение Михалыча многое стоит — даже больше этих денег. — Ну так что? — выжидающе спросил мужик и добродушно приобнял парня за плечи. — А поможешь мне… я Лерке за тебя словечко замолвлю… нравится Лерка-то? Она у меня капризная больно, избалованная… а там и деньги у тебя будут. А женщины любят мужчин с деньгами, поверь мне. На это Глеб покраснел до ушей и смущённо опустил взгляд. Что бы ни произошло, но от симпатии, которая длилась долгое время, избавиться не мог, даже когда Лера его так отшила. Конечно, он не хотел бы, чтобы Бояринова обратила на него внимание только тогда, когда у него появились деньги… Но Михалыч прав — женщины любят мужчин с деньгами. — Ладно, я постараюсь, — сдался Глеб, убирая деньги в карман куртки. — Ну и молодец, — ободрительно кивнул мужик, потрепав его по голове. — Давай до мая постарайся найти, но если раньше найдёшь, конечно, будет лучше. Что за синяя папка и почему она должна находиться у них в ДК, Глеб так и не понял. Но всё же решил не углубляться в это, а просто найти. Всё-таки меньше знаешь — крепче спишь. А так — хотя бы купит ананас к новогоднему столу, и маме шапку, а то её совсем износилась, да и подарок на Новый год какой-никакой. А ещё… ещё Матвею можно было что-то подарить. Марина не то что предложила Моте праздновать с ними Новый год… а скорее поставила перед фактом, когда тот притащил свой телевизор к ним — ведь их телик украл Василий. А что это за Новый год без телевизора? Да и втроём веселее будет как-никак. Вот только, что дарить другу, Глеб не решил. — А что тебе подарить на Новый год? — всё же решив перестать терзать себя вопросами, спросил Глеб друга, когда тот сидел на диване и зашивал свой носок. — Себя, — ухмыльнулся Мотя, отрывая нитку зубами, стрельнул глазами, этим и заставив Глеба вздрогнуть. — Чего? — неуверенно спросил парень, слегка отодвигаясь назад, уже пожалев о том, что вообще решил спросить. — Подари мне себя, — пожав непринуждённо плечами, повторил парень, откинув носок на пол и повернувшись к Глебу, положил одну руку на спинку дивана. — Я тебе щас в морду дам, — поджав губы, предупредил Глеб, сжимая кулаки. Глупо сейчас строить из себя девственницу-акробатку, с учётом того, чем они занимаются, но это уже переходило все границы. Глеб не то что предположить не мог, что всё это может дойти до ТАКОГО — он вообще даже думать об этом не хотел и, естественно, на ТАКОЕ в жизни не пойдёт. — Блажен дурак, — вздохнул Мотя, перестав напирать, но положил голову на плечо парня, прикрыв глаза. — Ничего не надо… просто будь рядом. Тепло тела рядом начало медленно остужать нарастающую ярость, словно сам Матвей — большой кусок льда на лбу в жаркий летний день. Становилось так хорошо и спокойно, когда он рядом, когда касается и обнимает. И это знал, как сам Матвей, который пользовался этой властью, так и Глеб, который вёлся и подчинялся ей. На столе, накрытым скатертью, стояли тарелки с салатами, а в центре - ананас. Конечно неровный, с колючей короной, чуть недоспелый, но настоящий. Самый настоящий ананас! Стол поставили у дивана, который был покрыт пледом. А за ним, на стене, натянут красный ковер с узорами. В углу возле окна, где за тяжелыми бордовыми шторами пряталась зимняя ночь, стояла наряженная, местами с проплешинами ёлка, на ветках которой висели старые, стеклянные игрушки.  — Ой, погромче, погромче, щас Маликов петь будет, — замахала Марина полотенцем в сторону телевизора, который стоял на табуретке. Глеб послушно подошёл к телику, как, наверное, самый младший, которого гоняют прибавлять звук, потому что пульт посеяли. «По узкой горной дороге, что вьется как серпантин Под месяцем одиноким, я еду как он один Какой молодой да ранний, влюбленный в одну звезду Из тысяч других сияний я вижу ее одну…» — Ого, теть Марин, к вам че, эфиопы в столовку приходили? — хохотнул Матвей, перехватывая в руки ананас. — Ой, скажешь тоже, — махнула она рукой, смотря в экран телевизора, — Глебка где-то надыбал… — Где это ты ананас достал? — прищурившись, спросил Мотя у парня, который не смог вынести разрастающийся махровым цветком взгляд, поглощающего янтаря. — На рынке, где еще, — отмахнулся Глеб, зачерпывая ложкой оливье, — тебе положить? — Ну положи, — задумчиво протянул друг, подав тарелку. Честно, Глеб и сам не знал, почему не признался и вообще не рассказал Матвею о просьбе Михалыча. Просто не хотел втягивать его в эти дела, да и не было желания создавать ему проблем. Не нужно это Моте. Уж что-что, но Глеб точно не хотел хоть как-то подвергать друга опасности. Так что меньше знаешь — крепче спишь. Да. — Так, всё, открывайте шампанское, — спохватилась мать, когда «Голубой огонёк» сменился на Красную площадь, а потом и вовсе на Ельцина в кресле за столом. Хлопнув шампанским, Матвей разлил его по бокалам, и все дружно уставились в экран телевизора. — Дорогие россияне! Осталось совсем немного времени до магической даты в нашей истории: наступает 2000 год, новый век, новое тысячелетие… — слегка трещащий голос из динамиков и усталый взгляд президента. — Дорогие друзья, дорогие мои! Сегодня я в последний раз обращаюсь к вам с новогодним приветствием. Но это не всё: сегодня я последний раз обращаюсь к вам, как Президент России. Я принял решение. Долго и мучительно над ним размышлял. Сегодня, в последний день уходящего века, я ухожу в отставку. — Ахуеть… — выдохнул Мотя, вылупившись в экран. — Батюшки… — шокированно промолвила Марина. — Я ухожу, я сделал всё, что мог. И не по здоровью, а по совокупности всех проблем. Мне на смену приходит новое поколение — поколение тех, кто может сделать больше и лучше. В соответствии с Конституцией, уходя в отставку, я подписал указ о возложении обязанностей Президента России на Председателя Правительства Владимира Владимировича Путина. — Ой… ну и правильно, пропил всю страну и в норку, — цокнула Марина и, не дожидаясь курантов, опрокинула в себя шампанское. — Прощаясь, я хочу сказать каждому из вас: будьте счастливы. Вы заслужили счастье, вы заслужили спокойствие. С Новым годом! С новым веком, дорогие мои!— Экран сменился на другую картинку, являя совсем молодого и худощавого политика. — Батюшки, молодой-то какой! — восхитилась женщина, и, похоже, в состоянии говорить была только она, так как и Глеб, и Матвей находились в ахуе, разливая, опрокидывая в себя третий бокал шампанского. Вот тебе и Новый год, вот и новый век. Перемены в жизни, конечно, пугают, а особенно то, что нам неизвестно. Но, наверное, так надо, наверное, будет лучше… все надеются на это «лучше», ведь без надежды и веры тогда и смысл жизни теряется. Каждый чего-то ожидает, каждый чего-то желает. Но все хотят одного — это стабильность и спокойствие. — С Новым годом! — дружно воскликнув и ударяясь бокалами, встречали новый век, а за окном гремели салюты, освещая зимнюю ночь. — Так, все, шуруйте отсюда, — подходя к телефону, сказала Марина, — ко мне девочки щас придут. — Выгоняешь родного сына в новогоднюю ночь? — нарочито возмутился Глеб, поднимаясь с дивана, — ты очень жестока… — Пиздуй, пока не отхватил, — прошипела она, прижав трубку к уху, — алё, Любаш, с Новым годом… да-да, я тоже в шоке. Ага… давай, приходи, щас мои уходят… — Пошли уже, — хмыкнул Матвей, подтолкнув парня. — Матюш, там в пакете судочки, — закрыв рукой динамик, сказала она, и тут же в трубку воскликнула: — да какие удочки, Люб?! Судочки! Веселые визги мимо пробегающих людей, ослеплённое яркими вспышками салюта ночное небо и тихо, мирно падающий снег, что так же скрипел под подошвой ботинок. Тихое умиротворение необъяснимого спокойствия, которое сложно самому себе объяснить — просто в этот момент… хорошо и всё. Не хотелось погружаться сознанием в тернистость мыслей или чувств к человеку рядом. Не хотелось думать о том, что произойдет в квартире у Матвея, чем они займутся. Просто в этот момент был рядом друг… Глеб хотел так думать. — Стой, — неожиданно сказал Мотя, останавливаясь возле рощи парка у скамейки. — А? — повернувшись, спросил Глеб, когда его за руку потянул парень, отодвигая куртку от запястья, чтобы натянуть браслет из черной плетеной нитки и с серебряным маленьким крестиком, висящим на нём. — С Новым годом, — улыбка расцвела на лице парня, а большой палец прошёлся по венам, поглаживая. Сверкающее янтарное стекло под зимним светом фонаря в глазах смотрящего. — Бля… а я ничего тебе не приготовил, — смутился Глеб, закусив губу, — чё ты, блин! Не надо было ничего дарить… И я теперь, как уебан какой-то, без подарка… Снег оседал на плечи и на покров. Где-то вдали гремели хлопушки и салюты, но всё утонуло в лысых деревьях рядом, что замерли, не шурша ветками, и сам ветер неожиданно затих, повесив тишину, которая разрезалась скрипом снега от шагов Матвея, который подошел слишком близко. Очень опасно близко, а изо рта шёл пар, обдавая запахом выпитого шампанского. — Я тебе уже сказал, что ты можешь мне подарить, — опасный шелест шёпота и крепкие руки опустились на талию, сжимая через куртку, обжигая… Хотя на самом деле Глеб и не мог почувствовать это, но фантомное тепло от рук сильно жгло кожу. И стало реально страшно, хотя, казалось бы, можно было привыкнуть к этому. Но страшно было не от самих слов, а от взгляда Матвея, которого словно уже и не было тут, а был лишь тигр, что таится на опушке леса, выглядывая, готовясь к прыжку. — Сделаю вид, что я не слышал, — сказал  Глеб, боясь на него посмотреть.  — Опять двадцать пять, — скрипя зубами, раздраженно простонал Матвей и резко прижался лбом ко лбу парня, а сзади за шею обхватили пальцы, сильно сжимая, — я не железный, Глеб, и еле держусь… Ты понимаешь, о чём я. Сложно описать собственные эмоции. Но неожиданно страх просто ушёл… а может и нет, может это одно из его обличий, которое перешло в такой образ. Но Глеб просто стиснул зубы, сжал кулаки и посмотрел на Матвея с такой отчаянной злостью, закрываясь в сознании, создавая какую-то естественную защиту от него, не позволяя заглянуть. — Ты… Неужели ты, блять, не понимаешь, что мне всё это не нравится? Зачем ты так?! — кажется, Глеб даже был готов его ударить, чувствуя бешенство, ярость. Хотелось даже заплакать от непонятной… обиды? Боли? Отчаяния? От того, что его не понимают? Почему он должен это принять, а его чувства и слова — нет? Показалось это или нет, но глаза Моти словно блеснули, поймав на себе отсвет фонарей. Он стоял напротив в дубленке, без шапки, хотя мороз, наверное, был градусов двадцать, оттого и уши покраснели. — Нет, не понимаю, — неожиданно зло процедил он, сильнее сжимая шею, — ТЫ БУДЕШЬ ДЕЛАТЬ ТАК, КАК Я СКАЗАЛ, ПОНЯЛ?! Наверное, это была последняя капля в море терпения Глеба, которое переполнилось и вышло через край в виде вспышки неимоверной злости, заставляя резко толкнуть Матвея в плечи, отшатнуться и зло сжимать кулаки. — Пошёл нахуй, пидорас ебаный! — окрик из самого нутра разнесся по парку, а пелена перед глазами застелила всё разумное и неразумное, что оставалось, оглушая любые инстинкты и самый главный - инстинкт самосохранения, — гомосек сраный, я не хочу, ясно?! Не хочу знать тебя… СДОХНИ!! «На улицах снег утратил свою белизну В стеклянности талой воды мы видим луну» А потом прилетел кулак в морду, заставляя упасть в сугроб, впадая в дезориентацию, ловить звёздочки над головой. Нормально так влетело, жестко и хлестко, заставляя ныть пол-лица.  — Угомонился? — вопрос Матвея, который нагнулся, оперевшись о свои колени, привёл слегка в себя, заставляя открыть глаза. — Пошёл ты… — поникшим голосом отозвался Глеб, криво пытаясь встать, но тут же был вздёрнут за капюшон наверх. — Ага, пошёл, — хмыкнул Мотя, перехватывая за подбородок, осматривая увечья на лице, — ну вот, теперь с фонарём гонять будешь… бля, пошли. Может это волшебные пиздюли, а может просто Мотя ему выбил остатки мозгов, но Глеб не стал вырываться и огрызаться, а просто согласился и было уже поплёлся, как тут же полетел вверх, оказавшись на руках друга, в роли, бля, невесты, которую жених вносит в дом. — Отпусти! — забрыкался парень, пытаясь выпутаться из захвата. «Мы идём, мы сильны и бодры Замёрзшие пальцы ломают спички От которых зажгутся костры» — Заткнись, пока ещё раз не въебал, — зубовный скрежет, почти стон, заставил всё же Глеба замолчать и уткнутся лицом в шею. Не обхватив, хотя, наверное, надо бы, тяжело, наверное… а просто уткнуться, сжав ладонью воротник, чувствуя запах терпкого одеколона, кожи, ощущая горячее тело. Просто устал, как, наверное, и сам Матвей, в этой вечной борьбе «кто прав». Больше не хотелось это выяснять, и оттого и дошли до дома Козыря молча. В коридоре он всё же отпустил Глеба на пол, потянув за руку в комнату, где натянутая гирлянда на стене тихо мигала в темноте. Мотя, наверное, её даже не выключал. Щёлкнув выключателем, озаряя комнату светом, он усадил парня на диван, проходясь пальцем по скуле, и повернулся к столу, выдвинув нижний ящик, доставая какую-то мазь, выдавил на пальцы, смазывая скулу. — Я сам, — дёрнулся Глеб, но тут же был припечатан на место рукой, что сжимала бедро. — Глеб, заебал, реально, — устало вздохнул Мотя, и почему-то это «заебал», а может вообще общая усталость, погасило возрастающее противостояние Дебошира. «Попробуй спеть вместе со мной Вставай рядом со мной Попробуй спеть вместе со мной Вставай рядом со мной» — Тебе… так плохо? — неожиданно тихо спросил Матвей, заставляя Глеба поднять на него взгляд, смотря в глаза виноватой побитой собаки… блеск крупицы обиды в янтаре и легкой неловкости слегка выбили почву из-под ног, а в груди что-то неприятно кольнуло. — Я… не знаю, — честно признался Глеб, пытаясь прислушаться к себе. Было ли плохо сейчас? Сложно дать ответ. Просто не хотелось терять друга, создавая каждый раз естественную защиту, уходя в сознании, где они там вдвоем, оставляя свое тело на растерзание тигра. С Мотей не было плохо, было весело, прикольно, все то, чем он делился, было реально ценно для Глеба, как и их дружба. Которой по факту, наверное, и не было… — Позволь… — прошептал одними губами Матвей, опустив взгляд ниже, на губы парня, чуть подался вперед, — сделать кое-что… Потом ответишь на это… «Это наш день, мы узнали его по расположению звёзд Знаки огня и воды, взгляды богов» Кажется, Глеб перестал дышать, и то ли от растерянности, а может, от страха, все же неуверенно кивнул, позволяя мягким и горячим губам слегка коснуться своих губ. Мимолетно, словно и не касаясь вовсе… а рука на бедре буквально обжигала кожу через джинсы. Нет, не сжимала, но от этого все равно голова начала кружиться. Нет, уйти разумом отсюда, нет Глеба тут, это не с ним. — Не закрывайся, — умоляюще прошептал друг, все так же не касаясь губ, — не уходи… останься тут. Не закрывайся… «И вот мы делаем шаг на недостроенный мост Мы поверили звёздам И каждый кричит: "Я готов!"» Поразительная способность Матвея читать Глеба, как открытую книгу, будет удивлять его еще не раз, но этот раз впервые. Буквально этими словами вышиб ту стену, выкидывая сюда, на диван, заставляя понять и осознать, что Глеб ТУТ…. — Тебе понравится, — тихо заверил он парня, буквально удерживая пальцами на бедре, не давая сознательно отстраниться. До этого, казалось бы, идеально выстроенная защита пошла трещинами… А Матвей не мог отпустить, медовым ядом заполняя радужку, пока и этот яд не закрыли черные зрачки. Даже это он забирает. Даже сознательную защиту от него же он забрал. На миг показалось, что Матвей, обхватив лицо Глеба, сейчас просто проломит черепушку, чтобы залезть в мозг и уничтожить то, что помогает от него закрыться. «Попробуй спеть вместе со мной Вставай рядом со мной! Попробуй спеть вместе со мной Вставай рядом со мной» — Хорошо… — может, поэтому Глеб и согласился, боясь, что друг реально это сделает, но вместо этого он наконец накрыл губы своими, скользнув языком, раскрывая, чтобы соприкоснуться, но не давая толком опробовать. — Не смей уходить, — опаляя дыханием и так горящие губы, прошептал Мотя, захватывая их снова. И без слов оба понимали, о чем речь. Почему-то было жутко от того, что Матвей не собирается отпускать его не только физически, но также не может позволить Глебу уйти сознательно, закрыться, спрятаться и не показываться. «Я в домике, меня здесь нет». Может, эта естественная защита, в которую Глеб привык все это время уходить, держала его на плаву. И даже ее забрали, от того начало трясти, когда рука скользнула на внутреннюю сторону бедра, сжимая, а в животе скрутило узлом… буквально канатом, стягиваясь внизу живота, щекоча. А в голове стало как-то пусто… похожее на то состояние, когда закрывался разумом, но совершенно другое. Свободное и до тошноты приятное… так, наверное, чувствует себя монашка, что мастурбирует у креста, прося у Господа прощения. «А те, кто слаб, живут из запоя в запой Кричат: "Нам не дали петь!" Кричат: "Попробуй тут спой!"» Ладонь переместилась на пах, сжимая, от чего на губах Матвея прорезалась какая-то понимающая усмешка… И как-то разом все опустилось, приводя Глеба в себя, собирая расстекшийся мозг в кучку. Заставляя рвануться, но рука, до этого свободно лежавшая на спинке дивана, вдруг превратилась в объятие… или же капкан?  — Тише, малыш, тише, — зашептал Мотя, практически в губы… и может, от шепота, а может, от запретности происходящего, в животе сильнее сжался узел, а яйца начали ныть. — Не думай… просто наслаждайся. Думать и правда не хотелось, но все равно как таковое вообще не думать не получалось. Грязность действий, неправильность ситуации подогревались горячими и мокрыми губами, опаляющими руками, одна из которых дернула собачку на ширинке, расстегивая. Но Глеб не мог не то что возразить, а в сущности даже говорить, просто потому что… бля, было ахуенно хорошо, когда пальцы коснулись напряженной влажной головки, заставляя взвыть в губы, выгибаясь навстречу, давая ладони воспользоваться этим, загребая мошонку. Максимум, что Глеб мог, так это стонать в открытый рот Матвея, который подался вперед, наваливаясь сверху, одной рукой стягивая с себя футболку. Собственная одежда, которая до этого казалась защитой, сейчас же Глеба сильно раздражала, потому он позволил стянуть с себя кофту. Ощущая чужую нежность, какую-то шипящую бережность, Глеб, наверное, и подался порыву, обхватывая парня за шею, притягивая к себе, но дернулся, когда тот расстегнул свою ширинку. — Все хорошо… — заверил его друг и коснулся своим напряженным членом члена Глеба, соединяя их, провел ладонью… И бля, блядство, неправильность, развратность происходящего так ударили в голову, что стало и плохо, и ахуенно хорошо от этого. «Мы идём, мы сильны и бодры Замёрзшие пальцы ломают спички От которых зажгутся костры» Только лишь когда другая рука скользнула вниз, обхватывая ягодицу, сжимая, Глеб пришел в себя. К такому он точно не готов и навряд ли когда-либо будет готов. Страх мандражом прошелся по телу, заставляя окаменеть и замереть, даже перестать дышать. Кажется, Матвей это заметил и тут же убрал руку, наваливаясь сверху, делясь теплом, покрывая лицо множеством мелких поцелуев. А в глазах… Боже, там было тысячи звезд, словно Глеб подарил ему что-то такое, что не существует в мире. Собрал все звезды и преподнес, нашел то, не зная что, положил весь мир к его ногам. В глазах, залитых янтарем, горели тысячи звезд и одно солнце, поблескивая слезами в уголках глаз… Глеб не сразу понял, что Матвей плачет, лишь только когда одна слеза упала на его щеку. — Моть… — тихо, дрогнув голосом, позвал его парень и, подняв руку, погладил мокрую щеку, размывая влагу. А Матвей в ответ прильнул к ладони, прикрыв глаза, горько улыбаясь. — Прости… прости меня, — шепча одними губами, попросил он. И больше как-то не важно было ничего. Страх ушел, одиноко стоящие члены остались безжалостно брошены, лишь только сплетенные тела, жадно цепляющиеся руками друг за друга. Хотелось сейчас защитить Матвея… От кого? От самого себя? От боли, которой тот страдает? От того, что сжирает его изнутри? Сейчас Мотя казался не большим и страшным тигром, а маленьким котенком в руках Глеба, которому нужно подарить тепло… Неумело покрывая мокрое лицо поцелуями, Глеб и вправду хотел подарить это тепло, но не знал, как это сделать. Одно дело — мять упругое мягкое женское тело, другое — это обнимать и сжимать широкие крепкие плечи, целовать лицо с легкой щетиной. Даже когда Матвей сейчас вроде сильнее Глеба, он все равно в этот момент казался слабым. Тот, кому нужна защита… — Я так тебя люблю… люблю… — всхлипывая и глупо счастливо улыбаясь, шептал Матвей, прикрыв один глаз, в то время как Глеб покрывал его лицо поцелуями, собирая слезы, — дай шанс… прошу… — Все хорошо… я с тобой, — обещал ему Глеб, и вправду оставаясь тут, не уходя сознанием в свою защиту. Позволяя сильным рукам крепко обхватить себя до хруста ребер и прижать к горячему телу. Отчаянное объятие, неверие и боязнь отпустить, горячий шепот в районе шеи и тихий снег за окном, сопровождаемый новогодними салютами. «Попробуй спеть вместе со мной Вставай рядом со мной! Попробуй спеть вместе со мной Вставай рядом со мной!»