Иордан

За грязным стеклом лениво тянулся тёплый весенний день: март полностью передал свои бразды правления апрелю, и теперь солнце било в окна под углом, оставляя на полу вытянутые прямоугольники света. С улицы доносился гул: приглушённые разговоры и редкие сигналы машин. Запах жареного, сладковатого и жирного заставлял морщиться, отчего казалось, что это всё сейчас зацепится за одежду, и срочно хотелось помыться. Ещё и люди приходили и уходили непрерывным потоком, тем самым раздражая. А взгляд всё не мог оторваться от красного подноса, где была скомкана упаковка от бургера с говорящим логотипом «Макдоналдс». — Я ж спросил, будешь или нет, — активно работая челюстью, прожёвывая картошку фри и тут же запивая пивом, недовольно пробурчал Володя, — сама отказалась, чё пялишься на мой хавчик тогда? И как этот парень с таким жаргоном может работать в органах? Он был больше похож на представителя низших слоёв населения, но точно не на такого, кто таких гоняет. Мало того что встречу тут забил, так ещё и со своим пивом пришёл. Хорошо, что хоть не на корточки сел, а на стул. Иначе бы Лера точно этого не выдержала. — Как можно это есть? — не скрывая отвращения, спросила Бояринова, она так и держала руки на весу, не рискнув положить их на стол. — С удовольствием, — протянул Абрамов, расплываясь в улыбке, демонстрируя всё, что находится у него во рту. Никаких манер… А может, Лера просто привыкла, что обычно парни при ней стараются показать себя в лучшем свете? А этот словно… Словно вообще специально вызывает у неё отвращение! Она даже не удивится, если он в носу начнёт ковыряться. А да, начал… Вытянув подбородок, ещё и с таким довольным лицом залез себе в ноздрю мизинцем. — Пиздец… — не смогла сдержаться девушка, отворачиваясь к окну, прикрыв лицо рукой, делая вид, что она не с ним, — так, ладно, документы спрячь… убери со стола вообще, — кивнула на стопку бумаг в файлике, — через неделю встретимся. — Да чё с ними будет, — отмахнулся Абрамов, — кто их тут увидит-то… на то и выбрал это место. — Ты просто пожрать хотел, — покачала головой Лера, намереваясь подняться из-за стола, — всё равно убери… мало ли. — У тебя, похоже, паранойя, — цокнув, заметил Абрамов и начал выковыривать еду из зубов тем же пальцем, которым ковырялся в носу. Омерзительно. Хотелось уйти как от этого места подальше, так и от этого парня. — До встречи… — с нечитаемым выражением лица сказала девушка и было уже вышла из-за стола, как взгляд тут же поймал знакомую фигуру, что появилась в проёме, отчего она суетливо села обратно. — Убери документы! — только и успела прошипеть парню, как тут же удивлённый взгляд вошедшего устремился на неё. — Чё?.. — Доча? А ты чего тут? — спросил Михалыч, подойдя к ним, и лишь скользнул взглядом по Володе, который тут же суетливо спрятал документы под стол. — Папуля… а я тут, это… — замешкалась девушка, бегая взглядом от отца до парня. — А у нас свидание! — перебил её резко Абрамов, схватив за руку девушку, получив от неё удивлённый взгляд, а от мужчины — недоверчивый, подозрительный. — Доча… выйдем? — кашлянув недовольно, сказал Бояринов, качнув головой и в последний раз скользнул взглядом по парню, который не стесняясь отхлебнул пиво. — Да… — кивнула она и вышла следом за отцом, лишь на миг повернувшись к парню, одарив того убийственным взглядом. Под ногами по асфальту текли струи воды, что собирались из талого снега, бежали вдоль трещин и к бордюрам, соединяясь в неровные лужи с тёмным дном. У бордюра лежал плотный, слежавшийся, местами с серой коркой снег, он уже не держал форму, и если наступить, то сверху он твёрдый, а под ним рыхлая, холодная масса, в которую проваливалась нога. Хоть солнце и грело, но ветер всё равно был прохладный, забирался под воротник, заставляя вжаться головой поглубже в теплое пальто. И то ли от страха разоблачения, а может и вправду холодно — тело пробрало мелкой дрожью. — Доча, это чё за опоссум? Ты где его нашла? — сразу начал наседать отец, засунув руки в карманы плаща, тем самым вызвав облегчённый вздох у девушки. — Пап… да это первое свидание, просто… — нервный смешок вырвался сам, а с плеч словно упала груда камней. Купился всё-таки… — Протащил пиво в «Макдоналдс»… тоже мне первое свидание, — недовольство отца сейчас как-никак расслабило, но всё же вбило понимание о том, что нужно быть ещё осторожнее. — Папуль… ну всё, а ты чего тут? — быстро сменив тему, спросила Лера. — Ай… да решил побаловаться вредной пищей, — отмахнулся мужчина, начиная остывать. — Тебе что врач сказал, а?.. Приглушённый жёлтоватый свет от старых потолочных ламп падал вдоль стен, у которых стояли одинаковые прямоугольные ящики, отполированные до блеска. У некоторых были приоткрыты крышки, показывая белую или бледно-розовую обивку с рюшами. В углу же стояли венки, сложенные друг на друга, на них свисали ленты с надписями, выполненными одинаковым шрифтом — чёрным или золотым. Рядом стоял стол с бумагами, на котором лежали тонкие папки, ручка на верёвочке и старый телефон. Каблуки продавливали старый линолеум, отчего шаги звучали глухо. — Как всегда, ни одной живой души, — хмыкнула женщина, уперев руки в бока, — ну что, для должников места есть? Худощавый мужчина на это только испуганно вжал голову в плечи, то ли пугаясь от шутливой формы вопроса, то ли от пронзающего холодного взгляда. — Шучу, — подарила ему облегчение Ротенберг, — так, для себя да для родных приехала место взять… — Не рановато ли? — хмыкнул рядом Каша, покосившись на венок, на котором висела чёрная лента с надписью «От братвы». — Ты сам ведь знаешь, я люблю, когда всё, как в аптеке, — спокойно ответила Надежда, убрав прядь светлых волос за ухо, и повернулась к мужчине рядом, — Кеш, мне бы какое-нибудь уютненькое место, знаешь… без соседей шумных. Потому что переезжать мы, Кеша, — вздохнув, повела взглядом по гробам, — не собираемся. — И что делать-то? Как бы он… не заподозрил чё, — нервно дёргая ногой, спросил Абрамов, стараясь не смотреть по сторонам. Как-то он не планировал заезжать сюда, но место встречи назначали тут. Вообще Ротенберг выбирала странные места для встреч, и похоронное бюро — не самое страшное. Один раз вообще назначала на каком-то заброшенном заводе, где на цепи под потолком висел полуживой мужик. А работая следователем, ему это было лучше не видеть. — Как в саду у вас, — проигнорировав вопрос парня, тихо сказала женщина, постукивая по крышке гроба, — одно дерево… Двухэтажных-то нет? Так сказать, чтобы быть ближе, — кивнула на потолок, — туда… — Н-нет, — икнул Кеша. — Ну давай тогда что-нибудь попроще, — вздохнула Надя, — сам же знаешь, перья, случайно прилипшие к заднице, никого ещё ангелом не делали… — хмыкнув, провела кончиками пальцев по древесине, — все мы окажемся наверху и явно не с помощью лифта. Так что давай лесенку поставим, чтоб душа не мучилась долго… — А делать-то чё?.. — предприняв последнюю попытку дождаться ответа, спросил Володя, растерянно стоя посреди комнаты. — Осторожнее быть, — спокойно отозвалась женщина, повернувшись к окну, за которым бушевал холодный ветер, свистя и задувая в старые деревянные рамы, — погода-то как портится… Ветер воет, небо плачет… ждёт, — достав одну сигарету и ловко щёлкнув зажигалкой, тут же прикурила, — поедем, что ли, Козыря навестим. Что-то душеньке моей неспокойно. Наверное, порой нам и вправду не стоит думать, заниматься самокопанием, пытаться понять… кого? Матвея? Глебу бы самого себя понять, что уж говорить о товарище. Но в какой-то момент парень просто решил не думать, не анализировать, не загоняться, а просто жить моментом. Конечно, раньше это всё до жути пугало — незнание, неизвестность, то что как бы всё это «неправильно». Уходил далеко в свой разум, закрывался и прятался. Но потом в какой-то момент перестал убегать… и, наверное, всё же не по своей воле.  Матвей словно клешнями держал его, не давая как физически, так и ментально сбежать. Словно сама мысль о том, что Глеб может на миг погрузиться в пучину своего разума, закрыться, Мотю просто выводила из себя. Казалось, что он даже не даёт погрузиться в мысли, не даёт просто думать ни о чём, даже о сущем пустяке. Например, о том, что завтра математика, которую хотелось бы прогулять. Глеб сам по себе по жизни летает в облаках, за что не раз получал замечания от учителей. Мало ему их, как присоединился Матвей, который сразу спрашивал, о чём парень думает, и ждал ответа, если Глеб просто задумается. Козыря буквально выводило из себя, если Глеб хотя бы так, хотя бы на миг уйдёт от него. Может, этим он и держит? Подчиняя и прогибая под себя, лишая воли и свободы, перекрывая кислород, заполняя полностью собой… Поэтому Глеб и перестал думать, оставаясь просто рядом. Если не обращать на всё это внимания и жить моментом, всё было даже более чем хорошо. Всё так же проводили время вместе, даже чаще, чем до этого. Не было и дня, когда Матвей не находился рядом. Заполнил собой всё пространство… провожал до школы, потом встречал и шли вместе на тренировки, после которых направлялись в столовку, где Глеб делал уроки, а Матвей готовился к вступительным. А потом… Глеб и сам не заметил, как начал очень часто ночевать у него. Ночи заполнялись страстными поцелуями, горячими объятиями и запретной, грязной, но такой крышесносной волной похоти, не переходящей во что-то более серьёзное, к тому, к чему Глеб ещё не готов. А Матвей… на удивление держался, но бывали моменты, когда он смотрит так, что готов словно… раздавить? Сожрать? Понять бы… А Глеб и понимает, но это понимание упорно от себя отгоняет. Потому что не готов, потому что боится. Но друг, как ни странно, не наседает, словно держит своего зверя внутри себя, не давая выйти, заглушает его. Но иногда кажется, что тигр скоро вырвется, и тогда от него не сбежать. Все же как бы Матвей ни держал сознание парня в своих руках, всё равно мысли были забиты кое-чем ещё. Совсем скоро май, а поручение от Бояринова Глеб так и не выполнил. Пытался найти эту синюю папку, но таких папок в ДК пруд пруди. Хотя бы знать, что именно там находится — поиски бы облегчились. Но Михалыч сказал, что Глеб сразу поймёт, что это именно та папка, когда он её найдёт. А Глеб всё искал и искал, но так и не нашёл. А Михалыч бабками башлял ему и башлял, да так, что парень не знает, куда их и тратить… Такую сумму страшно в руках-то держать, не то что куда-то потратить. Вот и лежат в комнате, в полу под дощечкой. И зачем тогда эти деньги вообще, если он боится ими пользоваться? Только нервничать больше заставляют. А если мать их найдёт? Она ж его убьёт. Как он ей объяснит, откуда у него две тысячи долларов? — О чём думаешь? — вывел из мыслей голос Матвея, а тело сразу пронзило острыми осколками янтарного стекла. — Да… думаю, может, на дачу съездим, а? — нашёлся сразу парень, загибая края пельменя, откладывая на стол, щедро намазанный мукой, — шашлык пожарим… свежим воздухом подышим. На самом деле Глебу до этого шашлыка и свежего воздуха глубоко и надолго… А вот то, что на даче можно спрятать деньги — это куда больше привлекает. Дача досталась Марине ещё от её бабки — пожухлый и старый домик, всего с одной комнатой, которая являлась и кухней. Хоть и старый, дом был ухоженный, и баньку в прошлом году поставили. — Можно, так-то, — приняв такой ответ, сразу смягчился Матвей, зачерпывая ложкой фарш, — а когда? — Давай завтра? На электричку в девять сядем, да поедем. Тут недалеко, — оживился Глеб, вскинув голову, словно и не на дачу собрался, а на море. Отчего и вызвал улыбку у друга. — Хорошо, — кивнул парень и тут же повернул голову, когда в дверь позвонили, — кого там принесло… Обтирая руки о синие треники с лампасами, Матвей поднялся из-за стола и направился в коридор открывать дверь. Оттуда тут же донеслись чьи-то голоса и недовольные тихие возгласы друга. Отчего Глеб, не справившись с любопытством, вышел следом. В коридоре стояла ухоженная светловолосая женщина среднего возраста, статная и очень красивая… Холодно красивая. Чей взгляд тут же устремился на Глеба. Светлые глаза, что до этого казались льдинками, сейчас словно дрогнули, а сама она побледнела. — Боже… Серёжа? — прошептала дамочка, положив руку к груди. — Эм… нет, Глеб, — недоумённо протянул паренек, покосившись на Матвея, который запустил тут же пятерню в волосы, недовольно наблюдая, как за женщиной выглядывает тот самый лысый парень, что тогда был у ДК. — Совсем уже умом тронулась, — качнув головой, прошептала блондинка и повернулась к Матвею, — ну, пригласишь? Иль нам на пороге стоять? — Дело есть, — наконец, войдя в коридор, сказал лысый, на что Матвей вдруг сразу стал серьёзным. Сигаретный дым стелился к потолку и забивал ноздри, заставляя непроизвольно дышать через рот. Было очень неловко и даже неудобно. Может, от того, что Матвей ушёл со своим другом на балкон о чём-то говорить, а может — от пронзающего и странного взгляда женщины, которая представилась как «Наденька». При том несколько раз поправила Глеба, убедив называть её только так и никак иначе. А ещё она очень много курила — за эти пятнадцать минут выкурила, наверное, уже сигарет пять, и банка, из которой она сразу же сделала пепельницу, переполнилась пеплом и бычками. — Младший лейтенант сидит в сторонке. Бирюзовый взгляд, ха… как у ребёнка, — стряхивая пепел в банку, хрипло тянула она, стреляя взглядом, — младший лейтенант с улыбкой странной… запросто мог стать звездой экрана… — Что-то не танцует он, — добавил неловко Глеб, продолжая лепить пельмени. — М? — приподняв вопросительно бровь, спросила Надежда. — Вы пропустили, — кашлянув, сказал парень, — бирюзовый взгляд, как у ребёнка… потом должно быть: «Что-то не танцует, что-то не танцует он». — Младший лейтенант, мальчик молодой, — проигнорировав его, продолжила напевать женщина, затянувшись сигаретой, чуть прищурила глаза, — все хотят потанцевать с тобой… — качнула головой, подперла подбородок рукой и с каким-то странным, пугающим взглядом все так же смотрела на него, — если бы ты знал женскую тоску… по сильному плечу-у-у… Честно… конечно, может, глупо. Но Глебу показалось, что она к нему клеится. Конечно, она красивая… но сильно старая для него. Да и вообще пугает, если честно. Какая-то холодная решимость, спокойствие каждого слова вызывали табун мурашек по спине. Если же в первое время он огрызался с Матвеем, мог его послать со своими чувствами, не боялся его, то вот ей он вряд ли решится что-то против сказать. Если она сейчас вдруг скажет ему собираться и ехать с ней в ЗАГС, он, наверное, скажет, что нужно будет предупредить маму. Перечить Надежде очень не хотелось. Наверное, потому что, если он это сделает, то его бедное тельце найдут в мешке в мусоропроводе. — Скажи мне, Глеб, а ты не думал пойти работать в милицию? — ласково спросила Надя, раздавливая хабарик и тут же доставая новую сигарету. — Нет… — Хорошо… нечего там делать, — хмыкнула на это дама, выпуская дым кольцами. Нет, она очень странная. Матвей, по сравнению с ней, так вообще божий одуванчик в поле. Невинный котёнок на фоне такой львицы. Ей осталось только облизнуться и, открыв рот, сцапать Глеба, который даже подумал кинуть в неё пельмень. Как говорил дед Егор, сосед по даче, что женщина опасна, когда она голодная. И чтобы задобрить её, нужно хорошо накормить. Только откуда он знает такие «премудрости», так и непонятно, ведь сколько лет являются соседями, а жену деда Егора никто не видел. Хотя у него есть дети, двое сыновей, о которых он вечно рассказывает с теплом. — Вам пора, — войдя на кухню, недовольно сказал Матвей, отчего у Глеба непроизвольно вырвался облегчённый вздох. — Чего ж выгоняешь-то? — хмыкнула Надя, стряхивая пепел, — может, пельмешками угостишь? — У меня не курят, — проигнорировав просьбу на обед, пробурчал парень, подходя к окну, тут же его открывая и впуская холодный свежий ветер. — Везде курят, а у него не курят, — покачав головой, сказала женщина, выкидывая бычок в банку и тут же поднялась из-за стола, — ладно, Володь, не рады нам тут… Пойдём, что ли. — Братан… Договорились? — спросил лысый у Матвея перед тем, как выйти в коридор. — Да-да, — отмахнулся на это парень. — Ну пока-пока, лейтенантик, — кокетливо поиграв пальчиками, сказала Надежда Глебу и выплыла — именно выплыла, а не вышла в коридор. Потому что её походка была и вправду, как из сказки. — Наконец-то, — вздохнул Матвей, выкидывая банку в мусорку. — А кто это был? — наконец задал интересующий вопрос Глеб. — Да так… не бери в голову, — отмахнулся друг, присаживаясь за стол. Очень сильно раздражало то, что Глебу нельзя было что-то скрывать от Матвея, тот просто не давал такой возможности. При этом сам был окружён ворохом тайн и упорно не открывал ту часть своей жизни, пряча от парня. Снег пятнами лежал в тени, вдоль заборов и у постройки, где солнце не доставало. Вода тонкими ручейками уходила от него прямо в землю, пробираясь через прошлогоднюю траву, собираясь в лужи, которые растекались по неровному участку. Липкая грязь цеплялась к обуви — это было легко, так как асфальта не было, только земля, и та вся тёмная, напитанная влагой. С крыш небольшого деревянного дома монотонно капала вода в белое дырявое ведро. На стенах отходила краска, так же как и на деревянных рамах окна, где за стеклом виднелись старые занавески. Сам участок был огорожен невысоким забором, слегка перекошенным, но не развалившемся. Земля вскопана не везде — только отдельные грядки, остальное ещё не тронуто после холодов. Но вот от крыльца сбоку отходила дощечка, которую, если поддеть, можно было отодвинуть — что Глеб и сделал, суетливо запихивая туда свёрток. — Глеба! — окликнул парня Матвей из бани, заставляя дрогнуть всем телом и сметливо тут же заделать крыльцо. — Чё? — Есть ещё бумага? — выглянув из старенькой, низкой двери, чуть пригнувшись, спросил друг. — В столе посмотри, — отозвался парень, вставая на ноги. — Ага… — кивнул Матвей и снова скрылся в бане, а взгляд Глеба опустился на крыльцо.  На первое время, наверное, укрытие пойдёт, а потом… Потом подумать бы, куда их деть. Вложиться, может, во что-то? А во что? Да хотя бы ту же дачу в порядок привести. А матери что сказать? Всем бы такие проблемы — держать большую сумму денег, но не знать, куда их потратить. Не жил богато и не стоило начинать. — О! Глебка! — вывел из мыслей мужской хрипловатый голос, заставляя повернуться на соседний участок, где, положив руки на забор, стоял сосед. — Здрасте, дед Егор, — отозвался Глеб, расплываясь в улыбке и подходя к мужчине. — Чавось ты, с матерью приехал-то? — почесывая подбородок, спросил он. Дед Егор был очень забавным и так же забавно разговаривал. Но так же был очень мудрым и рукастым. В детстве Глеб часто ездил летом на дачу, а сосед мастерил ему из древесины мечи, луки. Помогал еще Марине по участку. Сам он приезжал только летом, а оттого и удивительно было, что сейчас он тут. — Да нет, с другом, — подойдя, ответил парень, — а вы чего тут? Вы ж летом только приезжаете. — Ай, решил воздухом свежим подышать, — отмахнулся старик и тут же любопытно приподнял подбородок, заглядывая за плечо парня. Говорят, с возрастом мы все становимся ниже, но вот дед Егор, кажется, всегда был невысокого роста, чем-то напоминал сейчас старого гнома, особенно в чёрной шапке, из которой виднелись белёсо-седые волосы. — Ай, чё стоишь, подслушиваешь? Подь сюды! — крикнул сосед ему за спину, отчего Глеб повернулся, смотря на замершего у бани Матвея, который застыл лишь на секунду, но, качнув головой, всё же подошёл. — Чавось, хлопцы, поможете старику, а? — лукаво посмотрев на парней и качнув головой, спросил дед. В помощи деду Егору отказывать даже в мыслях у Глеба не было. Всё-таки мужчина в возрасте, да и одинокий, судя во всему. Хотя и говорит вечно о своих сыновьях, но кажется, он их придумал… Ведь как и его жену, так и их никто никогда не видел. Грустно, конечно, но бывает — люди фантазиями разбавляют своё одиночество. — В другой раз, — вдруг как-то неожиданно грубо отрезал Матвей, вынуждая недоумённо на него оглянуться. — Ах, паразит! Никакого уважения! — ни чуть не обиделся старик, а даже ловко нагнулся к земле и, схватив палку, замахнулся на парня, ударяя по хребту. Так и отбил всё возражения он у Матвея, который, недовольно почесывая голову, всё же пошёл к нему на участок с Глебом — перетаскивать доски. Конечно, Моте не занимать вежливости, но такого Глеб явно не ожидал от друга и даже чуть в нём разочаровался. — Ох, вот молодёжь пошла-то, всё в своих делах, совсем о стариках забывают, — тихо бурчал дед Егор, сидя на стуле, — вот и сыновья мои, все в делах… один так вообще, паразит такой, не навещает. Остался я один… — Может, работают много? — предположил Глеб, скидывая доску в общую кучу. — Работают… Один-то хоть звонит и приезжает иногда, а вот второй… ох, никому я не нужен, старый, — покачивая головой, нарочито грустно протянул тот. — А вы на жалость-то не давите… — тихо хмыкнул Матвей, подхватывая доску. — Ты чё?! — недовольно буркнул Глеб, толкнув друга. — Нельзя же так… — А чавось, пусть говорит, — прикрикнул старик, приподняв голову, — авось не правда? Выросли детки и всё, стали самостоятельными. Нет, ну Глеб точно сейчас не узнаёт Матвея. Недоволен так из-за того, что вместо шашлыков помогают старику? Не замечал он раньше за ним такого — наоборот, Матвей часто шёл многим на помощь… а сейчас и вовсе сам не свой. Наверное, это разочарование он и увидел в глазах Глеба, оттого и стушевался, прикрыв веки. — Ладно… — тихо прошептал парень и повернулся к соседу, — а вы сами позвоните, может, и поговорят… — Думаешь? — задумчиво спросил тот, почесывая подбородок. — Думаю, — вздохнул Козырь, схватив доску, волоча её по земле. Выцветшее небо к вечеру стало бледным, с холодным оттенком, а остывший воздух быстро стал сырым, и ещё держался слабый запах дыма, смешанный с влажной землёй. Погасший мангал, из которого еле тянулся дым от тёмных углей, местами с серым налётом пепла, дарил слабое тепло, если поднести руку ближе. Рядом, на деревянном столе, стояла тарелка, где лежали остывшие куски мяса. Земля под ногами ещё влажная, местами мягкая, и ветер холодный… Но всё равно было как-то спокойно, хорошо — укутавшись в две куртки и нацепив какую-то розовую шапку, которую Матвей буквально заставил надеть. Зайти бы в дом, тем более после бани, забраться под одеяло и лечь спать, но уходить не хотелось. — Скоро у тебя выпускной, — заметил Матвей, открыв банку пива, тут же отхлебнул, — думал, куда поступать? Друг, который особо не пил, сегодня вдруг решил взять пиво и сейчас медленно его тянул. Являясь авторитетом для Глеба, который так же стал меньше употреблять алкоголь, сейчас же быстро опьянел, разморённый баней и тихим вечером. — Да куда мне поступать… — хмыкнул на это парень, кутаясь в воротник, — в армию пойду. — Ты? — насмешливо спросил друг, приподняв бровь. «Я просыпаюсь в холодном поту Я просыпаюсь в кошмарном бреду Как будто дом наш залило водой И что в живых остались только мы с тобой» — Я! А чё так удивляешься? — возмутился Глеб, насупившись. — Да нет, ничего, — качнул тот головой, поднимаясь со стула, — пошли в дом, холодно уже. — Эй! Ответь! Чё не так-то?! — подорвался парень, побежав за другом в дом, но вместо ответа услышал лишь смех. На самом деле Глеб и не задумывался о будущем, что будет, например, через тот же год… Будет ли Матвей рядом? И если будет, то в роли кого? Что вообще между ними происходит и как это всё обозвать? Дружба с привилегиями? Наверное, просто как перестал задумываться обо всём этом, так и перестал строить планы на будущее. Но терять Матвея, честно, не хотелось… Было даже страшно. Словно цепляясь за эту дымку, которая то рассеивается, то снова появляется. Дружеские ли это чувства? Глеб не знал… Просто не хотел думать, но, ощущая горячее тело, что прижималось к спине, было… приятно? Трепещущее чувство в животе, что узлом сворачивалось, а в горле застревало. Сложно объяснить… волнение ли это? Трепет? Ожидание? Как обозвать — даже представления не было… А ещё что-то в груди так же дрожало, заставляя сердце замереть, а потом снова начать биться. Глеб и сам не понял, когда всё это появилось… просто пришло и всё. Поначалу даже внимания не обращал, а сейчас вдруг прислушался. Словно он… стесняется? Бред. После того, чем они занимались, стесняться было глупо. Но всё равно… — Спишь? — опаляющий ухо дыханием вопрос и вовсе пустил все внутренности кульбитом, заставляя покраснеть. Хорошо, что было темно, иначе Глеба было легко спутать с помидором. «И что над нами километры воды И что над нами бьют хвостами киты И кислорода не хватит на двоих Я лежу в темноте…» — Нет… — тихо выдохнул на это парень, сжимая пальцами подушку, боясь пошевелиться, когда горячие ладони прошлись по голому боку, сползая на живот. Словно боялся… спугнуть? Боялся, что Матвей уберёт руку? Вызывайте санитаров, у Глеба поехала крыша. Скоро, как и дед Егор, придумает себе сыновей. — Не уходи в армию… — касаясь горячими губами мочки уха, попросил Мотя, — давай поступим вместе, м? Я не выдержу разлуку с тобой… «Слушая наше дыхание Я слушаю наше дыхание Я раньше и не думал, что у нас На двоих с тобой одно лишь дыхание Дыхание…» И вот почему Глеб сейчас дорожит? Почему от этих слов, от этого признания пальцы на ногах дрожат? Почему в груди стало так приятно тепло? Словно горячая лава разлилась, сначала обжигая до лопаток, а потом остывая и нежно окутывая. Почему эти слова так на него подействовали? Почему… улыбка прорезалась на губах? — Почему?.. — то ли себе, то ли ему вырвался вопрос, что утонул в янтарных глазах, которых и не было видно в темноте, но были ощутимы, когда пальцы подхватили подбородок, поворачивая к себе. — Потому что я тебя люблю… — шелест окутывающего шёпота прямо в губы, как тёплый июльский ветер, как яркие летние деньки в детстве, которые не повторятся никогда, ведь такое видят только дети. «Я пытаюсь разучиться дышать Чтоб тебе хоть на минуту отдать Того газа, что не умели ценить Но ты спишь и не знаешь…» Матвей нечасто говорил эти слова, последний раз был тогда, в новогоднюю ночь, когда они делились теплом друг с другом. Оттого и это признание было словно… словно впервые сказано. Может, из-за этого так хорошо? Приятно, наверное, слышать признания о любви, знать, что вот кто-то тебя любит, что ты кому-то нужен. Но то, что чувствовал сейчас Глеб… было больше, чем просто тепло от слов. То, от чего голова закружилась, делалось всё, как во сне. Словно он в невесомости, трясётся где-то в небе, где облака укутывают собой. Как и руки друга, что прижали к своему горячему телу, покрывая всё лицо поцелуями, спускаясь к шее, цепляя зубами, заставляя вырваться стону. Опускаясь ниже, прикусывая кожу у пупка и подцепив пальцами трусы, стянул их вниз, опаляя горячим дыханием чувствительную головку вставшего члена. — Ты… — спохватился Глеб, приподнявшись на локти. — Тише… — единственное, что сказал Мотя, смотря снизу горящим, окутывающим мёдом, а потом… потом розовые пухлые губы сомкнулись на члене, погружая в горячую полость рта, обволакивая языком, проходясь по уздечке, крайней плоти и тут же касаясь кончиком уретры… пока и вовсе не заглотил глубже. «Что над нами километры воды И что над нами бьют хвостами киты И кислорода не хватит на двоих Я лежу в темноте Слушая наше дыхание…»  А реальность перестала существовать… Всё словно и правда во сне. Особенно, смотря на тысячи звёзд в блестящем тёплом янтаре, выстеленном в ночном небе. Не пробивается солнце больше через стекло, лишь только обожание ночного неба, что поглощало в себя, в свою бескрайнюю бездну, становясь всем неделимым. Нет больше понятия «мир», «окружение», «жизнь»… есть только ночной янтарь горчичного мёда. Невозможно не поддаться этому, невозможно остаться равнодушным, когда буквально ты есть весь мир для кого-то. Когда смотрят ТАК. Когда человек буквально готов схавать твоё дерьмо, облизать полностью всего, поглотить. Когда нет отвращения к чему-то, ведь это от тебя. Ведь ты для него буквально всё… «Я слушаю наше дыхание Я раньше и не думал, что у нас На двоих с тобой одно лишь дыхание..» Похабные хлюпанья, стекающая слюна по подбородку Матвея… ничего больше не вызывало страха или отвращения, лишь только желания. Собственные тихие стоны смешивались с ветром за окном, а позорный вскрик, вырвавшийся из горла, когда пальцы опустились на мошонку, сжимая, и вовсе не казался чем-то постыдным… Наоборот, каким-то естественным. Особенно когда буквально с наслаждением снизу наблюдают, ловя каждый твой вздох и стон, наслаждаясь этим, кайфуя… А влажные пальцы в слюне или в смазке уже опустились на кольцо зажатых мышц, заставляя дёрнуться, но потом… потом Матвей заглотил полностью член, а в уголках его глаз блестели слёзы… И то ли это, то ли вошедший палец в анус вызвал громкий стон у Глеба, который и не смог больше сопротивляться. Не смог ничего сделать, когда и второй палец вошёл, тем более ничего не смог сделать, когда эти пальцы что-то задели внутри, заставляя выгнуться дугой и излиться прямо в горло Моти, тот покорно всё проглотил. — Ты… — в очередной раз шокировано выдохнул Глеб, смотря с испугом на парня, который, выпустив его член изо рта, облизнулся, как кот, наевшийся сметаны. От этого примера стало даже дурно… — Вкусно… — задумчиво протянул парень, всё так же держа внутри пальцы, и подался вперёд, завлекая в поцелуй, делясь солоноватым вкусом. — Моть… я не… — пугливо икнул Глеб, пытаясь освободиться, когда пальцы продолжили в нём движение. — Я ничего не сделаю… дождусь твоего совершеннолетия, — хмыкнул Матвей, вытаскивая пальцы, этим самым приводя Глеба в ступор. И лишь по смешинкам, пляшущим в глазах, Глеб понял, что тот насмехается над ним. — Блять! — выругался парень и было уже хотел ударить, как тут же оказался перевёрнут на живот. — Моть! Нет! — Говорю ж… ничего не сделаю, — опаляя горячим шёпотом ухо, заверил его друг, — только… И тут же отвёл ягодицу, касаясь членом кольца мышц, чуть надавливая, заставляя в панике замереть… но не вошёл, а лишь как-то гулко зарычал в ухо, а потом провёл горячим и влажным членом по межъягодичной складке, сначала вверх, а потом вниз… сжимая одну половинку, гулко постанывая в ухо… своего рода имитируя… Проникновение? И почему-то от этого движения между лопаток сладко потянуло… Глеб и сам не понял, как его это возбудило и как он сам застонал. Заметив это, Мотя нырнул другой рукой под него, обхватывая член, и в унисон своим движениям начал дрочить. «Слушая наше дыхание Я слушаю наше дыхание Я раньше и не думал, что у нас На двоих с тобой одно лишь дыхание…» Сумасшествие происходящего — то, от чего голова начала сильнее кружиться, а сознание наслаждаться. Тело словно перестало быть своим, сплетаясь теплом с другим, соединяясь, становясь общим целым. И почему-то не хотелось это прекращать. Хотелось окунуться с головой в омут ночного янтаря, стать одной из звёзд, не подозревая, что уже является там солнцем и центром Вселенной. «Но, слушая наше дыхание Я слушаю наше дыхание Я раньше и не думал, что у нас На двоих с тобой одно лишь дыхание…»