Иордан

Иногда, когда в голове слишком много вопросов, на которые нет ответов, мозг просто выбирает функцию — отключиться и не думать. Может, потому что он устает вертеть их по кругу? Может, потому что этот круг всё расширяется от новых вопросов? И они, словно рой пчёл, не умолкая жужжат и жужжат, пока и вовсе перестаёт доходить звук из внешнего мира. Или, может, просто сам Глеб устал? Устал пытаться что-то доказывать, устал просить возможность объясниться, устал позволять собой играть. Просто устал. И тогда ответы уже не нужны, правда. Тогда уже сама суть просит, чтобы у других были вопросы, на которые Глеб не будет отвечать. Стать тем, кем не является, но являться им. Доказать самому себе хотя бы что-то. А для начала хотелось просто побыть одному. Заглушить это жужжание вопросов в голове, решить, что не нужны эти ответы, прийти к этому. Но, видимо, Матвей просто не может дать возможности БЫТЬ. Странно, но Глеб даже не стал задумываться, зачем парню это — может, ещё не упился местью, может, ещё по каким-то причинам. Ведь, казалось бы, у чувака скоро свадьба — иди к своей невесте и радуйся зарождению новой ячейки общества. Но нет: стоило подойти к своему подъезду, как в локоть больно впились чужие пальцы. А Глеб даже не удивился, хоть и был погружён в свои мысли, оттого и не слышал, что говорил Матвей, только разглядывал его. Стоит злой, на щеках играют желваки, чёрная шёлковая рубашка до груди расстёгнута, на шее всё та же толстая золотая цепь, на плечах поверх рубашки чёрный пиджак и под тон брюки. А в голове только мысль — зачем он тут? Честно, Глеб не понимал и даже не стал задавать вопрос, потому что знал, что не получит ответа… Потом Матвей схватил его за плечи и хорошенько так встряхнул, что-то спрашивая? Или это не вопрос? — Блять… пошли, — видимо, еле сдерживаясь, прорычал Матвей и дёрнул Глеба за собой… Но вот он больше не хотел. Не хотел никуда с ним идти, не хотел подчиняться, не хотел вообще его видеть. Просто какое-то отвращение поднялось внутри, словно рука, что сжимает предплечье, измазана говном, и так, сука, от этого противно, что хотелось быстрее освободиться, что Глеб и сделал, дёрнув рукой. — Отъебись, — выплюнул парень, вложив в это слово всё своё отвращение, всё своё презрение и ненависть, одарив таким, сука, отрешенным взглядом, что Матвей даже замер. Нет у тебя больше власти держать меня в реальности, нет больше возможности манипулировать теплом, потому что оно мне больше не нужно. Как и не нужен ты. Всё, что ты сделал, всё, что я пытался оправдать, оказалось просто не нужным. Не нужно тебе оправдание, потому что это не оправдать. Ни твой поступок, ни твои слова, ни твои действия, ни твою свадьбу. Хочется просто уйти, подальше от тебя. Настолько далеко, насколько возможно. Ментально, физически, астрально — лишь бы подальше от тебя. Зачем? — Чё ты щас сказал?! — твоё лицо искривилось в гримасе ненависти, глаза сузились, покрываясь внутри янтарным стеклом, отлитым коркой льда. Когда нибудь будет там мед? — Матвей, — прозрачная усталость и непонимание, проскальзывает в голосе, как, наверное, и в моем взгляде. Зачем? Но говорю лишь только:— иди к своей невесте, а от меня отъебись. Если раньше ты с лёгкостью мог выдёргивать меня в реальность из моей придуманной защиты, то сейчас уже нет у тебя этой возможности. Я ушёл — как ментально, так и собираюсь сделать это физически, направляясь к подъезду, пока ты, видимо, перевариваешь информацию. Наверное, ты задаёшься вопросом, откуда я это узнал? Но на это я не дам тебе ответа, как и ты мне. Я просто устал. Зачем? Че блять происходит?  — Нет! Ты пойдёшь со мной! — твоё твердолобое упрямство в этот момент просто заставляет меня ахуеть, правда. Настолько сильно прийти в ахуй от происходящего, что я сам не ожидал этого. А тебе, может, просто нужно, чтобы я, как раньше, в любой момент бежал к тебе? Может, тебе просто это нравится? Быть твоей ручной собачкой, и всегда ждать тебя?  Каждая попытка уйти, убежать, исчезнуть, стать воздухом или шелестом ветра — обрывается, лишь стоит об этом подумать. Если бы ты мог, то, наверное, посадил бы меня на цепь и держал подле себя. А может, даже на поводок, ведь так удобнее, да? Тогда бы я был рядом, у твоих ног, смотрел бы снизу огромными глазами-блюдцами и ждал, когда заботливый хозяин, наконец, покормит. Иногда страшно даже представить, что у тебя в голове, какие тёмные, извращённые мысли там… А ты, скорее всего, хотел бы заглянуть в мой разум. Тебя буквально выводит из себя то, что я могу хотя бы так уйти от тебя. Отпустить разум, унестись в закрытые укромки своего сознания, там, где нет тебя. ВЕДЬ ТЕБЯ ТАМ НЕТ! И от понимания этого, ты готов даже меня убить…   — Малыш, либо ты со мной, либо под землёй, выбирай, — ухмылка, нет, оскал тигра, который готов разинуть пасть и сожрать. А ты бы сожрал, если бы мог, но вместо этого хватаешь за руку, заламываешь за спину и перехватываешь поперёк колен, закидывая меня себе на плечо, под дружно ахуевший взгляд прохожих. Сколько бы ты ни учил меня самообороне и приёмам, но ты всегда был сильнее… Может, и учил так, чтобы я не смог сопротивляться? Каким бы ты ни был сейчас, сколько бы ни прошло времени с нашей последней встречи, но ты всё тот же… Возможно , это только когда дело касается меня? Наверное, это должно льстить, но нет, вызывает лишь отвращение и панику.   — НЕ СМЕЙ СУКА ОТ МЕНЯ СБЕГАТЬ, ПОНЯЛ?! — крик, перемешанный с рыком, и сильный удар по кожаной спинке сиденья тачки. Расплавленный мёд в глазах смотрящего медленно затекает в каждую клетку моего тела, припечатывая к месту, а может, даже приклеивая?   — Зачем? — ахуевая от происходящего и вообще от всей ситуации, задаю наитупейший вопрос, в то время пока ты наслаждаешься своей физической силой и вообще всей той властью, что сейчас имеешь, и которую сам до этого презирал. — У тебя скоро свадьба…   — Базар окончен, — последний удар по спинке кресла. Проигнорировав мои доводы, поворачиваешься к рулю и выезжаешь со двора… А я так и не понимаю: «зачем»?   — Моть, не надо… — молю, пытаюсь достучаться до тебя, касаясь пальцами руки, что сжимает руль, от чего вены на ней вздулись. Руки дрогнули от прозвища, которым когда-то называл тебя только я… и его ты больше не услышишь от меня. Только в этот момент. — дай мне хотя бы день… побыть одному, а?! Мне надо… надо просто побыть одному!   Желваки на твоих щеках, что от ярости играют, почему-то меня больше не пугают… Больше не страшно. А вот ты боишься… Боишься моего спокойствия и усталости в глазах, боишься одиночества или остаться без меня… Боишься дать мне БЫТЬ. От того и просьба эта не будет реализована. Если бы мог, ты бы, наверное, уничтожил мой мозг, из-за того, что он способен создать естественную и, в каком-то плане даже, наверное, доведенную до идеала, совершеннейшую, придуманную мной  защиту от тебя, в которую каждый раз трусливо сбегаю… Оставаясь телом рядом с тобой, но сознанием далеко. Ты не изменился, а я вот всё же повзрослел за то время, сколько мы не виделись… Может, даже поумнел? Ага ебать, уникум хуев. Это раньше я имел дурость и юношеский, скорее долбоебизм, чем максимализм, вырываться от тебя, драться и огрызаться… А сейчас понимание, что смысла в этом нет, всё же заставляет рационально и здраво соображать, в то время, пока ты давишь тапку в пол, приближая нас к тому, что скоро произойдет встреча с праотцами. Я, конечно, скучаю по бабуле, но увидеться с ней не горю желанием, особенно в компании тебя.    Но вместо того, чтобы въебаться в бордюр, ты резко жмёшь на тормоза, свистя шинами по асфальту, отпуская руль, решив, что мне, блять, не хватает твоего тепла, сука, как же хуёво. Хватаешь в охапку, жадно вжимая в своё тело, зарываясь носом в мои волосы, судорожно вдыхая. Блять, и чего сегодня на голову мне голубь не насрал? В итоге остаётся только вытерпеть чудовищно отвратительную, омерзительную и, сука, блядскую в этот момент близость. А меня трясёт, как суку, и начинает мутить. Интересно, как ты отреагируешь, если я наблюю сейчас на твой, сука, невъебически дорогой костюм? А раньше ведь ты сидел и зашивал свои носки…   — Ну что ты? Ну всё-всё, — твой судорожно ласковый голос, который должен, наверное, сейчас успокоить, нихрена не успокаивал, — Ну хуйню несёшь, правда. Не думай даже об этом.    Хуйню несёшь как раз-таки ты, и творишь её тоже ты! Понять бы ещё, хули тебе надо-то? Нет, то, что надо, я знаю, но факт того, как ты берешь оплату долга от меня, не хотел приниматься, вот, блять, никак! Вывернись, извернись, встань на голову, а все равно не пойму! Хотя когда тебя вообще можно было понять?  Да чё там? Ты нихуя не понятен! Любопытно, тебе все так долги выплачивают, или это только мне так «повезло»? Дрожание пальцев на твоей правой руке заставляет вибрировать мои волосы на голове… дрожание пальцев, на одном из которых через несколько месяцев будет обручальное кольцо… А я всё так и не понимаю: «зачем»? — Откуда ты узнал? — неровность твоего голоса даже слегка смешит, ну правда. Неужели тебя интересует только это? А чего я, в принципе, ожидал — того, что ты будешь оправдываться? Возможно, я и вправду этого хотел… Идиот. — Каша рассказал, — не стал увиливать от вопроса, так как смысла не было. Ты бы всё равно, вероятно, узнал… И почему ТЫ всегда всё знаешь, в то время как я, до последнего остаюсь в неведении?  Было бы интересно узнать, кто она, но это не моё дело, так ведь? И ты не дашь мне ответа. Я просто выплачиваю долг… Может, так я просто хочу себя же обмануть? Может, потому что это единственная причина, почему я могу быть с тобой… А может, потому что мне нельзя рассказывать, во что я ввязался, а у тебя были бы вопросы, откуда у меня столько денег? Честно, я и сам уже ничего не понимаю, но знаю одно — больше всего я ненавижу тебя. Твои касания, твоё прерывистое дыхание и лаконичное, обречённое: — Понятно… Хочется уйти… правда уйти. Но могу это сделать только ментально, погружаясь в закрома своего разума, покрываясь панцирем защиты от ТЕБЯ. Не подпуская, уходя всё дальше и дальше, и ты это видишь… Что-то судорожно говоришь, руки твои дрожат, сжимая мои плечи… А мне всё равно. Меня здесь нет. Нет, когда ты привёз меня в свою квартиру, нет меня, когда покрывал моё лицо влажными поцелуями, спускаясь к шее и ключицам, — нет меня здесь. Я там, где и нет тебя, там, где мне, на удивление, спокойно, там, где меня волнует совершенно другое. О том, что завтра надо встретиться с Кашей, что-то обсудить. О том, чем мне предстоит заниматься, о том, что я буду делать, о том, как скрыть всё это от тебя… — Простииии… — может, это игры разума, а может, и вправду надломленный дрожью голос вывел Глеба из своего астрала, заставляя, наконец, посмотреть на происходящее. А именно — на себя, сидящего на диване, и на забытый тёплый мёд в глазах смотрящего, который сидел на коленях, обхватив его кольцом рук. — Тебе было сильно больно? — виноватый, судорожный голос правда был таковым или хотел показаться таким. — Я виноват… Пиздец, как виноват. Простииии… Возможно, он действительно раскаивается, но Глеба уже это не волновало. Правда. Может, потому что он не верил ни этим словам, ни мёду под янтарным стеклом, сквозь ночное небо надломленной боли и сожаления. Оба знают, зачем всё это. Один — должник, другой хочет забрать свой долг, но и тела ему мало. Эгоистично с его стороны требовать от Глеба и душу, когда тот ему её отдаёт, он терзает её каждый раз. А Глеб устал… устал терпеть боль, устал быть пешкой. Теперь у него своя игра, в партии, которую он намеревается выиграть… — Иди сюда, — собственный тихий голос не вызвал удивления у Глеба, чего не сказать о Матвее, тот замер, не веря услышанному. И, может, боясь спугнуть этот хрупкий момент, либо же самого Глеба, неуверенно подался вперёд, так же тихо касаясь губ своими губами. Глеб не собирается быть планом игры, он хочет стать инициатором и, если надо, даже таким способом. Пройтись по жизни красиво, разукрасить иллюзиями ночное небо, что расстелилось за янтарным стеклом, чтобы через время красиво его разбить. Разъебать в щепки, причинить ответную боль. Может, это глупо — бесконечная игра на ринге, который покрылся звуком ударившего гонга, означая начало битвы. Справа — профессиональный спортсмен по единоборствам, тренер по боксу — Матвей. Слева — его соперник и бывший ученик — Глеб, который намерен превзойти своего учителя. Матвей многому его научил — не только боксу, но и жизни. И одно из его наставлений запомнилось особенно сильно. — Одна бьёт, вторая страхует, — как-то сказал он, словно в другой жизни. Но Глеб запомнил. Одной бить, другой страховать. И та, что страхует, запустилась пальцами в короткий ёжик, оттягивая назад, забирая инициативу, запуская язык в полость рта, перехватывая удовлетворённый стон. Позволяя стянуть с себя футболку и шорты, уложить на диван, придавленным горячим телом. Открывшись, разрешая сжимать кожу, покрывать поцелуями, закрывшись в душе, не давая увидеть это. Выгнувшись дугой, срывать дыхание, когда ещё в незаживший после прошлого раза анус вошли два влажных пальца… В этот раз нежно и терпеливо. Извиняясь параллельно поцелуями и глупыми словами, шепотом в ухо, облизывая его. Даже насаженный на фаланги пальцев, истерзанным телом, что сейчас в руках Матвея, который держал, как словно что-то священное, всё равно душой не тут, хоть и старался это не показывать. Уйти в моменте, оставив ощущения, постараться насладиться, не веря в это до конца, до того момента, пока что-то эти пальцы не задели внутри, от чего стон вырвался из губ и тут же был поглощён в поцелуе. В тёплом мёде солнечного дня, в нежных касаниях и глупых словах… — Прости… — повторив в очередной раз, раздвигая стенки головкой члена сильнее, от чего боль заставила стиснуть зубы и зажмурить глаза, — можешь… Держись за меня… Глеб так и не понял зачем, но сделал то, о чём сказали — вцепился ногтями в плечи, со всей силы впиваясь ими, передавая свою боль. От чего и Матвей поморщился, но продолжил входить, пока не вошёл до конца, чтобы, замерев, отвести бёдра и опять двинуться вперед.  Поцелуи по лицу и стиснутым губам, руки, сжимающие и тут же разжимающие бока, словно сдерживаясь от безумия, которое все возрастало в медовых глазах смотрящего с таким вожделением, что казалось — можно задохнуться. Вздернув одну ногу парня, меняя амплитуду, входя под другим углом, наблюдая за реакцией, что не заставила себя ждать — необычно тёплая волна прошла по телу, заставляя Глеба выгнуться и непроизвольно податься навстречу, давая волю более активным действиям Матвея, который уже не сдерживался. Одной страховать, другой нападать, но страхующая сторона и сама не поняла, как перешла в активные действия, прогибаясь под противника, тот буквально натягивал на себя, как Тузик грелку. Приятное напряжение снизу, от которого всё скрутилось узлом, пока не изверглось на собственный живот, а на него в скором времени следом — чужое семя. И, тяжело навалившись сверху, измазывая и себя смесью спермы, обдавая тяжелым дыханием висок, капая потом по лицу Глеба. — Мне надо домой… — без особой надежды сказал парень, проводя рукой по влажной спине Козыря. — Завтра… — чмокнув в лоб, ответил тот, продолжая прижимать его к себе… Есть такие люди, что невольно привлекают внимание к себе, и их хочется касаться, трогать, ловить каждое слово. Такое знакомое чувство у Глеба было к Матвею, и такое же — к этой женщине, только с ней тут прослеживается невольный страх, который как таковым не являлся по сути. Не страх её самой, а её ауры, холодной власти. Ей не нужно повышать тон, смотреть как-то устрашающе, как тому же Козырю. Она может мило улыбаться, медленно курить, да и голос её был мягким и очень красивым, не подходящим под её возраст и количеству выкуренных сигарет. Но всё равно невольно она пугала — наверное, тем, что не знаешь, чего от неё ожидать? О чём она думает, что может и какую власть имеет. Глеб был уверен, что большую. В ту первую встречу он правда её испугался, а сейчас… Сейчас этот страх оброс уважением, потому что не уважать её невозможно. Таким людям не нужно доказывать свой авторитет — он виден по ровной осанке, прямому взгляду и лёгкой полуулыбке на лице. А ещё то, что Наденька говорила так, словно обсуждала погоду за окном, а не то, чем Глеб должен заниматься. Наверное, поэтому он с первого раза всё и уловил, так как каждое её слово хотелось смаковать, хоть и с невольным страхом. — Так… ну это я понял, — кашлянул Глеб от плотного дыма сигарет, что был рассеян по кухне, — но почему я-то? — Тебя он знает, — хмыкнула Ротенберг, стряхивая пепел, и подняла взгляд, — больно сильно ты ему насолил тогда… А это нам на руку. Аркаш, поясни мальчику. — Короче, малой, маза такая, — повернулся к парню друг, — ты спёр папку, а ему сказал, что не нашёл, потом съебался в армейку. И если сейчас ты появишься перед ним, то он подумает, что ты изначально был с нами, суть уловил? — Не совсем… — Бояринов знает Аркашу, — подала голос Надя, повернувшись к окну, — но не знает, кто его брат… Пусть думает, что это ты. — А твой брат? — переведя взгляд на парня, неуверенно спросил Глеб, боясь услышать ответ. — Козырь, — подтвердил тот, кивнув, — названый брат… — Погодите… но тот долг погасил Матвей ведь. Значит, Михалыч его видел, — мозг был готов скрутиться в узел от всей этой ситуации, оттого и Глеб вытянул морду в дебильном выражении, тем самым вызвав улыбку у женщины. — Да… через меня, — милая улыбка превратилась в плотоядную, делая Ротенберг похожей на маньячку, — и это ещё один плюс. Так он не усомнится в том, что ты изначально был с нами. — А почему Матвей-то сам не может? — Он у нас под прикрытием, — хмыкнул Каша, вытащив из пачки сигарету, покрутив фильтр между пальцев, — играет роль зятя Бояринова, так что находится теперь с ним рядом, втирается в доверие… Услышанное не сразу дошло до мозга, даже более чем не сразу принялось. Эта информация пыталась впихнуться в невпихуемое, отталкиваясь назад, но всё же засунулась. Матвей и Лера… Та, которая отвергла Глеба, унизила, та, которую он любил столько лет… И Матвей — тот, кого он полюбил после неё… Но, похоже, зависание Глеба Каша воспринял по-своему и ободряюще хлопнул по плечу. — Да не ссы ты, это тоже часть плана, — прикурив сигарету, хмыкнул друг, — Лерка за нас. — За нас… — то ли от прошлой информации, то ли от странного облегчения выдохнул Глеб, но тут же пришёл в себя. Ведь это ничего не меняет. Даже если свадьба — фарс. То, что сделал Матвей, то, что он не хотел слушать Глеба, то, что поступал так… А может, просто Глеб хотел возмездия? Может, просто хотел стать кем-то большим, а не пешкой? Одна страхует, другая нападает — так и разделилась его жизнь на две части. Днём, вникая в дела с Кашей, параллельно создавая себе имя, а это и менять образ тоже. Редкими вечерами Матвей приезжал за ним, где страхующая сторона оттачивала навык вранья, надевая маску. Строя из себя не понимающего мальчика, которого всё так же дёргают за поводок, даря тепло и отнимая. Глеб больше не пытался что-то объяснить, а просто, как когда-то, позволял собой играть… Хотя иногда проскальзывали те моменты, как в прошлом, но на то они и моменты, что были мгновением. Казалось, словно и сам Матвей терзается изнутри — от ненависти до чего-то тёплого. Мёд то растекался по янтарному стеклу, то снова покрывался коркой льда. Создавать себе имя — это значит и собрать вокруг себя людей. Небольшая шайка Ожигановских давно держала район, но им было далеко до Каши. К нему они и хотели примкнуть — и примкнули, с условием того, что и к Глебу тоже. Который, если честно… бля, наслаждался своим положением, правда. Наверное, впервые почувствовал себя сильным, впервые ощутил лёгкую дымку власти, до которой ещё далеко. А чтобы укрепить её — нужно больше… Летнее солнце согревало асфальт, и напекало чёрную рубашку, в которую вынужденно пришлось одеться, так же как и в брюки. Но, что ни говори, Глебу шло, особенно с волосами, уложенными гелем назад. Кисть холодили толстые золотые часы, рядом висел чёрный плетёный браслет, от которого Глеб так и не мог избавиться, как и от перстня… — Он собирается строиться на старом Ричпорту, — открыв дверь «бумера», сказал Каша, — а ты ему помешаешь. — Думаешь, его это остановит? Там с гулькин нос земли-то моей, — крутя в руках документы о владении земли, которую когда-то приобрёл, сказал Глеб. — Этого хватит, — заверил его товарищ, и было уже оба залезли в машину, если бы не остановил знакомый окрик. — А ну стой, паразит такой, — тяжело дыша, размахивая потрёпанным знакомым полотенцем, бежала мать, а надетый фартук и косынка на голове говорили, что сорвалась она прямо с работы. — Ма… ты чё? — нахмурившись, спросил Глеб и тут же согнулся от прилетевшего удара полотенца. — Чё это Лидка… Лидка с нижнего этажа говорит, что ты с этими Ожигановскими… — остановившись, судорожно вытирая рот, перебирала слова Марина. — Даже она знает… Чё это? Это чё такое? — Ма, это слухи всё, слухи, — нервный смешок непроизвольно вырвался, пытаясь заверить мать в обратном. Но был ли смысл? — На меня смотри, — дёрнув сына за плечо, потребовала она, — ты чё хочешь? Хочешь стать, как отец, что ли? По тюрьмам, да? — Да по каким тюрьмам, мам?! — непонятное раздражение начало разрастаться в груди, а рука автоматически поднялась, проходясь по уложенным волосам. Может, Глеб и правда от всего устал? От матери, что вечно его унижает, от её наставлений, несмотря на то, что ему уже двадцать лет. От того, что все считают его… слабым? Непригодным? Дебилом? — Домой быстро! — дёрнув рукой с этим же полотенцем, потребовала Марина, а Глеб мысленно отрезал возможную соединяющую их нить, или пуповину? — Тёть Марин, да всё нормально… — попытался вмешаться Каша за спиной, за что был одарен испепеляющим взглядом женщины. — Домой, я сказала, пока я тебя своими… — дрожание голоса и такие же дрожащие руки, которыми она потянулась к Глебу, — своими руками не убила! — Мам, да в тринадцать лет я уже конкретный пацан на районе был, — резко отстранившись от неё, с нескрываемой холодной насмешкой сказал сын и, открыв дверь машины, бросил перед тем как в неё сесть: — так что убивать меня надо было, мам, после класса третьего, когда я, сука, таблицу умножения выучил! И, захлопнув дверь, лишь скользнул взглядом по растерянной Марине, что прижала руку с полотенцем к груди. Может, слишком грубо, может, зря он так… Но ударившее всевластие в голову — словно весь мир принадлежит тебе, словно стал ты слишком большим, а все вокруг маленькие и незначительные. Так внезапно хорошо и будоражаще приятно, трепещущая гордость за себя в груди. Впервые за всю жизнь. Так и появляется самолюбие? Так и становишься одержим властью, которую тебе подарили? Получив её так легко, что и сам веришь своему везению. А ведь Глеб чуть этого не лишился, когда хотел отказаться. Каким же наивным дурачком он был. — Зря ты с мамой так… — заметил Аркаша, останавливаясь у светофора. — С мамой так нельзя… — Ничё, перебесится, да успокоиться, — хмыкнул Глеб, смотря на своё отражение в зеркале, поправляя волосы. И то, что он видел, ему нравилось… Не то чтобы сама внешность, а насмешливая сталь в серых глазах. Нападающая сторона, сторона ферзя, которую хотелось показать всем… А главное — Матвею. Плюнуть ему в лицо этим, откинувшись на спинку, спросить этими глазами: «Не ожидал?». И скоро он сможет это сделать. Разобьёт янтарное стекло и в этот раз не поранится осколками… Доверие строится годами, доверие нужно заслужить. Оно не появляется просто по факту, и Матвей не мог кому-то довериться, не зная его лично. Даже если этот человек считается «своим», даже если он от Ротенберг. Откуда взялся этот Ферзь? Как за короткое время он успел настроить подлянки Михалычу? Одна за одной, начиная с мелких, а именно с того, что его шайка начала убирать людей Бояринова с районов, заканчивая стройкой. Кто в здравом уме купит в старом, никому не нужном ричпорту клочок земли? Либо этот Ферзь знает будущее, либо умеет высчитывать инвестиции. Цена земли подскочила в несколько раз, и этот человек, видимо, знал, что так будет. Конечно, эта сделка по продаже земли — лишь фарс, повод показать себя. Только Бояринов об этом не знал и шёл с полной уверенностью того, что сделка состоится. — Ничё, зятёк, мы его прижмём, если начнёт выёбываться, — с завидной уверенностью заверил его Андрей, хлопнув парня по плечу, от чего тот незаметно поморщился. Как же он его заебал. Втереться в доверие оказалось не так сложно, и буквально через месяц Михалыч берёт его уже на свои встречи, а ещё и на рыбалку, охоту, шашлыки… Которые, блять, так заебали Козыря, и даже не сами эти мероприятия, а то, что он должен держать маску с этим ублюдком. Высокие потолки, с тяжёлыми люстрами, рассыпали мягкий жёлтый свет ровными пятнами на отполированный до зеркального блеска паркет, отражая силуэты гостей ресторана. Вдоль стен тянулись массивные деревянные панели тёмного лака, украшенные строгими картинами в позолоченных рамах, а между ними высокие окна, занавешенные плотными бордовыми шторами, что приглушали уличный шум и создавали ощущение изолированного, почти закрытого пространства. Столы стояли на расстоянии друг от друга, накрытые белоснежными скатертями, на которых аккуратно выстроились приборы и тонкие бокалы, поблёскивающие в свете ламп. Что может быть приятнее? Чувство собственного превосходства? Ощущение себя в правильном месте, словно эта жизнь теперь не чужая, а твоя. Или же силуэты, приближающиеся к столу. А может, смесь эмоций на знакомом лице? Плавно перетекающих от непонимания в прищуренном взгляде янтарного стекла, крупицами зарождающегося там неверия, покрывающегося осколками понимания, переходящего в более глубокие трещины ярости? Или, может, удовлетворённая ухмылка на собственном лице, и как же желанно было откинуться на спинку стула, кинуть взглядом: «Не ожидал?». И получить ответ в медовых глазах, что сейчас готовы были истерзать, утащить, хорошенько прописать? — Ты? — шокированный яростный голос, не принадлежащий этому взгляду, заставил неохотно перевести его на Михалыча, тот был похож сейчас больше на помидор. Ненависть, отрицание… и, перемещая взгляд на спокойно сидящего Кашу рядом, наконец осознание. Спектр эмоций, которого так все добивались, к которому шли, стоил того. — Ага… значит, всё изначально было подстроено? — осев на стул и сложив руки замком, кивнул Бояринов, и Глеб готов поклясться, что услышал, как у того работают шестерёнки в голове. — Бинго! — щёлкнув пальцами, дёрнул уголками губ Аркаша, а Михалыч, видимо, держался из последних сил. Честно, Глеб старался не обращать внимания на Матвея, но буквально ощущал на себе его испепеляющий взгляд. Удар гонга оповестил о начале боя, зрители заполнили трибуны, и первый удар наносит боец слева. — Чё, Андрей Михалыч, не ожидал? Не ожидааал. Андрей Михалыч, а папку-то нашёл? — нарочито ласковый голос, так не свойственный Глебу, как и его выражение лица - вседозволенности, всевластия и безнаказанности. Чувствуя шокированный взгляд соперника, он понял: первый удар прошёлся прямо под дых. Этот бой не с Михалычем… Этот бой с Матвеем, который явно не ожидал такого. Стал невольным участником, без времени на подготовку. — Мелкий ублюдок, да ты знаешь, что я сделаю с тобой?! — но, видимо, этим ударом он заодно отправил и Бояринова, он привстал с места, поливая слюной летящей изо рта. — Что? — покачивая головой и расплываясь в такой, сука, удовлетворённой улыбке, весело спросил парень. — Стройку в ричпорте устроишь? А нет, стой, не можешь… А знаешь почему? — покачивая лениво бокал, поднял взгляд. — Потому что ты, Андрей Михалыч, старый вонючий лошара, который нихуя не сможет сделать. — АХ ТЫ УБЛЮДОК! — клапан сорвался, вся сдержанность ушла, и, подорвавшись, мужик было кинулся на Глеба, но неожиданно - или ожидаемо - тут же был перехвачен Матвеем. Тишина повисла в зале, разбиваемая лишь упавшим на пол бокалом, и то ли это звук летящих осколков… а может, это осколки янтарного стекла в глазах напротив, не ожидающие этого. Не ожидающие увидеть ТАКОГО Глеба. И Матвею явно не нравился такой Глеб, что не скажешь о самом Глебе. Такой он себе нравился, и он наслаждался каждым своим словом, каждым взглядом, каждым вздохом и движением.  — Тише, тише, Андрей Михалыч, сердечко прихватит ещё, — последним ударом, отправляя противника в нокаут, поставил на стол маленькую фигурку ферзя и с нескрываемой насмешкой, с удовлетворением прошёлся как по разлетевшимся осколкам бокала, так и по разбитому стеклу медового янтаря.  — Ну, малой, ну красава, — весело и с нескрываемой энергией хохотнул Каша рядом, хлопнув по плечу, явно оценив бой. А Глеб, наконец, ощутил в руках эту власть, и она ему очень понравилась. Оттого он её ни за что не отпустит. Будет держаться зубами. Это был всего лишь один бой, а впереди — целая война, и уже не только с Матвеем. Хотелось прогнуть под себя всех, пройтись по этим осколкам ещё раз — и больше не пораниться. Никогда.