Иордан

Тихое журчание воды в трубах, размеренные шаги в коридоре, торопливые и нервные, а иногда их почти не слышно вовсе, только мягкое трение подошвы о гладкий пол… Где-то хлопнула дверь, потом еще одна. Приглушенные чужие голоса, неразборчивые слова, перекатывались по стенам, то стихая, то снова нарастая… Своеобразная, завуалированная, понятная и непонятная одновременно для кого-то идиома, перетекающая во что-то единое и разбиваемая на разделимое… Снова соединяясь, срываясь в один сплошной, животный звук, истеричный, разрывающийся знакомый крик… Не человеческий даже, а какой-то первобытный, животный, выдранный из нутра, полный отчаяния, отчего даже воздух сжался, вытягиваясь словно полиэтиленовым пакетом… разбиваясь о стены, утопая и захлебываясь, а потом снова поднимался выше, пока не заглушил все остальные звуки. Шагов больше не было слышно, как и журчания воды в трубах… Светлая стерильная комната еще мгновение назад оставалась такой… По стеклу потянулись тонкие вязкие линии, лениво ползущие сверху вниз, переплетаясь друг с другом, становясь шире и плотнее. Стекло окна начало исчезать под алым, медленно текущим занавесом, а небо за стеклом истекало густой горячей кровью, закрывая солнце, запирая его снаружи, не позволяя ни одному лучу проникнуть внутрь. Оглушающий крик, переходящий в подобие тревожной сирены, заполнял комнату алым свечением, и, наблюдая боковым зрением, не в силах повернуться к двери… из-под которой тянулась тень. Показывая в щели сначала изогнутые неестественно пальцы… Медленно, один за другим, выгнутые под неправильным углом, заскребли по полу, почти нежно… Она снова пришла… Рука вышла по локоть, показывая медленно плечо, выворачиваясь и страшно хрустя костями, пытаясь выровнять силуэт, который в принципе не хотел выравниваться. Темные спутанные волосы липли к лицу, на котором искривленный открытый рот издавал страшный крик, а пустые стеклянные глаза тянули во тьму… Каждая капля крови разбивалась о пол, кишки выпадали из распоротого живота, и, прихрамывая с каждым шагом, она подходила все ближе, страшно хрустя костями… — Иди… за мной… — Отче наш, Иже еси на небесех… да святится имя Твое… — Пальцы сжались сильнее вокруг спрятанного острого лезвия, отчего ладонь отозвалась спасительной в этот момент болью… Слова путались, спотыкались друг о друга, срываясь с губ почти беззвучно, но повторялись снова, сплетаясь в молитву… — Иди ко мнеее… Наполненная алым свечением комната сильнее сжималась, поглощаясь тьмой, от которой не было спасения, не было света… лишь только дрожащий страх, сжимающий грудь, сковывающий тело… Впустить в себя свет, пустить в себя тепло…  Открыть тело для Господа, чтобы наполнил светом своего ангела, простить за все грехи, найти упокоение. Сдернув резкими движениями кофту через голову, капая кровью с ладони на постельное, марая себя, сжав сильнее лезвие в руке, проводя от ключиц вниз к самому пупку, сжимая зубы от боли, собственная кровь стекала по телу, и так же через эту полоску, горизонтально от правой груди до левой, прочертить еще одну, вырезая на себе крест. — Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да прийдет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. — истекая кровью, впуская свет через крест на себе, напитываясь силой, наблюдая, как нечисть, искривившись, отступила назад, сильнее крича. — Хлеб наш насущный даждь нам днесь и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим, и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. — громче срывая слова из самого нутра, подняв руку с лезвием, проходясь по венам, выпуская кровь и впуская Бога своего, спасителя, ангела, проводника, от мира мертвых избавляя эту грешную землю. Смотря, как нечисть становится меньше, изгибаясь дугой, ломая себе спину… Полоснув другую руку лезвием, пропуская больше света в себя… — Яко Твое есть Царство, и сила, и слава, Отца, и Сына, и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков. — шевеля еле губами, повторяя из последних сил эти слова, наблюдая, как комната снова начинает светлеть, как кровь утекает в бездну вместе с той, кто мучает… как перед глазами темнеет, прошептав последнее: — Аминь. Психиатрическая клиника «Белый лотос» считалась лучшей в городе. Лечение и проживание было полностью платным, закрытого типа, с дорогим лечением, индивидуальным наблюдением и конфиденциальностью.  Кто-то называл это санаторием, да и психушкой сложно его было назвать. Сюда было сложно попасть, либо надо хорошо заплатить, либо иметь хорошие знакомства.  Специализировался «Белый лотос» на тяжелых психоэмоциональных состояниях, психозах, параноидальных расстройствах, посттравматических синдромах, зависимостях — от алкоголя до тяжелых веществ, депрессивных эпизодах, нервных истощениях, состояниях после попыток суицида, острых маниакальных эпизодах.  Особенно сильной клиника считалась именно в двойных случаях — когда психиатрия шла рука об руку с наркотической зависимостью. И именно с такими пациентами там работали не только психиатры, но и наркологи, психотерапевты, неврологи, потому что одно без другого уже не лечилось. Вот и Матвей думал, что это хорошая клиника, да и главврач — хороший друг Билли. Человек вроде как проверенный… Потому и привез его сюда, потому и отдал. Стиснув зубы, наступив себе на горло, проигнорировав взгляд, полный животного ужаса и мольбы не оставлять его. Но, видимо, он ошибся. Ох как, сука, ошибся. Ярость трясла изнутри, от чего пальцы немели. Виски пульсировали, челюсть дрожала, с ощущением, что еще секунда и он кого-нибудь просто вмажет в стену. Потому что пока они докладывали ему, что пациент в порядке, Глеб успел вскрыть себя. Себя, блять. В месте, где им вообще-то платят огромные деньги именно за то, чтобы подобного не произошло. — КАКОГО ХУЯ ЭТО ВООБЩЕ ПРОИЗОШЛО?! — Сжимая кулаки, разбивая эхом голос по коридору, от чего молоденькая медсестра у стойки дернулась, а мужчина в халате напротив только напряженно сжал челюсть, продолжая что-то говорить про острый эпизод, непредсказуемое поведение, они сделали все возможное. Все возможное. Какое, нахуй, все возможное? Сорвавшись вперед так резко, что двое санитаров машинально напряглись.  — Матвей!— Надя тут же вцепилась в рукав пальто, скользнув каблуками по полу. — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! — рявкнул в ответ он, даже не обернувшись, выдергивая руку, и ткнул пальцем в грудь врача от чего тот непроизвольно отшатнулся. — Контроль? Профессионализм?Безопасность? У него откуда лезвие?! ОТКУДА?! Перед глазами потерянное серое море, в котором Матвей когда-то тонул совсем иначе, добровольно, с жадностью, а теперь в этом же самом море утопал, только от ужаса. Потому что там больше не было узнавания. Не было его мальчика. Был кто-то, кто смотрел сквозь людей и говорил с тем, чего никто больше не видел. — Ты его сюда зачем привез, Матвей…Успокойся пожалуйста, тебя-то он таким видеть не должен… — тихо, выдохнула Лера, стоя чуть в стороне с белым, как мел, лицом, но Матвей даже не посмотрел. Казалось, если посмотрит, то сорвется еще сильнее. — Хватит орать!— Схватила его Ротенберг  за плечо, дернув к себе, заставляя хотя бы на секунду сфокусироваться. — ХВАТИТ?! — наконец повернувшись к ней, спросил парень, а в янтаре глаз было столько боли, что даже она осеклась на мгновение. — Он там себе грудь вспорол, Надя! Вены, блять! А ты мне говоришь «хватит»?! И что-то так сердце у женщины скрутило… смотря как внезапно, всегда колючий, злой, жесткий парень, готовый двинуть в челюсть за косой взгляд, вдруг выглядел… абсолютно беспомощно. Ведь оказалось самое страшное для Матвея… потерять Глеба. В буквальном смысле потерять… ментально, физически, всего. Он нужен ему весь… Шумно втянув воздух, проведя дрожащей ладонью по лицу, стало видно, насколько его трясет. Не от злости уже, нет, а от страха. — Если с ним что-то случится… — тихо повторил Матвей, снова переводя взгляд на врача. — Я вас здесь всех закопаю нахуй. Каждого. — Возьми себя в руки… — поджав губы, тихо попросила Бояринова, смотря куда-то ему за спину, отчего парень перевел взгляд. Развевая больничный халат от сквозняка, быстрым шагом приближалась Марина… вот только к разговору с ней Матвей правда не был готов. Что он ей скажет? Ведь он обещал, что все будет хорошо… — Где он? Что с ним? — вцепившись в ворот рубашки, требовала ответа женщина, безумством светлых глаз заглядывая в душу, и так ее сильнее поганя. — Он… он уже в порядке, — сглотнув вязкую слюну, ответил Матвей. — Мы можем к нему зайти… — Да… — побледнев, кивнула она, и все четверо направились вглубь коридора к палате, у двери которой нерешительно остановились. Матвей и сам еще не успокоился, честно не был уверен, что не въебет Глебу за эту хуйню… но главное ведь, что жив. А с остальным они справятся. И когда уже было нажал на ручку двери… — Нет… я не могу, — остановил голос Марины, что стала бледнее стены, к которой приложилась плечом, сжимая рот ладонью. — Не могу… — Тише… тише, все хорошо, — подхватив женщину, пыталась успокоить ее Ротенберг, растерянно смотря на ребят. — Вы заходите, — и, повернувшись к женщине, повела ее к дивану. — Успокойся давай, я воды принесу? — Я не могу… мой мальчик, — всхлипывая в плечо Нади, плакала Марина, отчего в груди Матвея скрутился неприятный канат неистовым мучением, чувством вины, вызывая рвотный рефлекс. — Матвей… пошли, — вывел из мыслей голос Леры, что коснулась его плеча, и все же парень открыл дверь, оглядывая светлые стены палаты, переводя взгляд на кровать… на ней судорожно сжимая рукава светлой пижамы, сидел бледный Глеб… исхудалый, запуганный, с мокрой, прилипшей ко лбу челкой, отросшей щетиной, и, увидев ребят, дергано поднял лицо… Серое море больше не было морем, а, высохнув, показывало пустое дно… Пустота. Неадекватность, неузнавание, страх… и что-то еще. — О, вы пришли? Долго вы… — подорвавшись, сбиваясь в словах, шмыгая носом, протараторил Глеб, а Матвей не мог и слова вымолвить. — Привет, как ты?.. — дернув уголочками губ, аккуратно спросила Лера, подходя к парню. — Хорошо, все вообще супер, — быстро кивая, почесывая шею, переходя к щеке, потом к носу, сбивчиво говорил парень. — Ты че, Лер, как ты? Че, Лер… это, курить есть? Курить, пиздец, как хочу… а тут нельзя… нет, нет, не курить… что же, что же… я хочу… пиздец, че, блять, чешется-то все? А Матвей так и не мог ничего сказать, смотря, как выглядывают из-под рукавов белые бинты… а что на груди и видеть не хотелось, хватало затравленного странного поведения Глеба, который все сильнее чесался, переходя к рукам… по местам порезов, и вот в этот момент Козырь не смог сдержаться, тут же оказавшись рядом, перехватил его руки. — Не трогай… — единственное, на что был сейчас способен Мотя, смотря в пустые серые глаза. — Да, да, не буду… блять… нет, не могу, — качая головой, тихо тараторил парень… а сердце в этот момент сделало кульбит, упав куда-то вниз, разрезаясь, принося боль, от чего было сложно сдержать слезы, и Матвей тут же прижал парня к себе, обнимая. — Не бойся… мы все исправим, — шепча обещание в волосы, вдыхая еле уловимый знакомый аромат, что сейчас перебивался запахом больницы и таблеток. — Я не боюсь, — неожиданно тихо сказал Глеб, и тут же оттолкнулся, смотря с какой-то безумной злостью. — Я НИКОГО НЕ БОЮСЬ! Я МОГУ ОТМУДОХАТЬ ЛЮБОГО В ЭТОЙ БОЛЬНИЦЕ! Слишком резко и неожиданно, отчего даже Лера дернулась назад… а Матвей и шага сделать не мог. Потом так же резко Глеб вдруг опустил плечи, тяжело дыша, прикрыл глаза… словно пытаясь успокоиться или… расположить к себе? — Ладно… простите, я просто… — шмыгнув носом, сказал парень и перевел взгляд на девушку, потом опять на Мотю. — Мне б это… всего разок, а? Ну хотя бы косяк, похуй, че достанете, принесите мне… пожалуйста. Ширнусь всего раз и все, правда, в последний раз! — Нет. — неожиданно собственный голос прозвучал настолько уверенно и жестко, что Матвей и правда этому удивился. — Тебя вылечат, и все наладится… — Я же говорю, мне нужна доза… — прижав руки к голове, вымученно повторял Глеб. — Просто дай мне ширнуться, — закрывая лицо руками, всхлипывая, разрывал сердце. — И я сделаю все, что ты хочешь, все, что ты скажешь, обещаю… — Малыш… успокойся, — попытавшись подойти, попросил Матвей, а парень в ответ убрал, наконец, руки с лица, по которому стекали остатки серого моря. — Господи, — тихо сказала Лера за спиной, прижимая ладонь ко рту. — Хочешь… хочешь, я тебе отсосу, а?! — безумно смотря в глаза, спросил Глеб и тут же опустился на колени, подползая к ахуевшему парню, судорожно дергая дрожащими пальцами ремень. — Блять! — выругавшись, прикрыв глаза и оттянув волосы, процедил на это Матвей, придя в себя, и тут же оттолкнул его, вылетая из палаты, а следом выбежала Лера, хлопнув дверью. — ДА ПОШЕЛ ТЫ НАХУЙ! БОЛЬШЕ НЕ ПРИХОДИ, СЛЫШИШЬ? НЕ СМЕЙ ПРИХОДИТЬ,— Раздался голос в спину, вонзая в самую глубь, от чего нарастающая дрожь животной ярости, цепляющей боли, перерастала осколками в безумие, заставила сжать кулаки и ударить по стене, отчего девушка рядом вздрогнула, а Надя, сидевшая на диване с Мариной, подняла взгляд, в отличие от второй, что закрыла лицо руками. — Кто, блять, подсадил его на эту дрянь?! — и то ли задав этот вопрос всем, то ли самому себе, Матвей жаждал ответа, который собирался получить любыми путями… не зная честно, что будет потом с этим ответом делать. Может, просто разум испуганно и сам убегал от этого, зная виновника… но страшно было признать. Страшно было потерять еще одного родного человека… не подозревая, что все они давно многое упустили. В нос ударил знакомый запах сигарет, стоило открыть дверь квартиры, и, не снимая кроссовки, натянуть привычную улыбку, проходя на кухню. За окном пробивалось зимнее солнце, оседая на стол, где стояли кружки с остывшим чаем. Ну ничего без него не могут, даже чайник поставить. — Всем, привет, — кивнул Каша, не смотря на подозрительно молчаливых ребят, подошел к плите, взяв чайник в руки. — Че, минута молчания у вас? Ну и хорошо, а то как не приду — вечно тараторите, бошка только от вас болит… — А может, у тебя от другого она болит, а? — прилетел в спину странно серьезный вопрос Матвея, на котором не хотелось зацикливаться, как и на том, что он не звучал привычно насмешливо. — От чего? Магнитные бури? — хмыкнув, не оборачиваясь, кинул он, открывая кран, набирая чайник водой. — Интересно ты, конечно, кокаин называешь, — тихо, нарочито невинно и спокойно сказала Надя, отчего рука дрогнула, выливая часть воды из носика чайника. — Вы че тут сами все уже курнули или нюхнули че? — взяв себя в руки, держа плотнее свою маску, съязвил Каша, перекрывая кран, подходя к плите. — Аркаш… не ври, мы все знаем, — тревожный голос Леры, как и ее глаза, вызвали только раздражение, и, громко поставив чайник на плиту, парень повернулся к присутствующим. — Лер, ты хоть и блондинка, но вроде как умной мне казалась. Че ты несешь? — уперев руки в бока, еле сдерживая нарастающую злость, спросил он. — Ты не гони давай, — вступился за девушку Абрам, раздавив хабарик об пепельницу. — Харе лапшу на уши вешать. — Вай, вай, Аркаша… до чего ты докатился?! — не поднимая головы, сидя на диване, тихо и страдальчески шептал Джаба. — Да вы че, прикалываетесь или че?! — обводя взглядом всех в этой комнате, с дрожащей улыбкой на губах спросил парень. — Вы, бля, о чем вообще? — О ТОМ, ЧТО ТЫ, БЛЯТЬ, ТОРЧИШЬ! — неожиданно сорвавшись, прорычал Матвей, срываясь с места, подходя к брату, хватая за грудки. — Ты чем, бля, думал вообще?! ТЫ НАХУЯ ГЛЕБА НА ЭТУ ДРЯНЬ ПОДСАДИЛ? — ДА ПОШЕЛ ТЫ НАХУЙ, СЛЫШЬ! — откинув от себя тяжело дышащего парня, прокричал в ответ Аркаша. — Ты че мне, блять, сказать хочешь, а? ЧЕ, БЛЯ? — Я что? Я? — ТЫ ПРЕДЪЯВИТЬ МНЕ ЧЕ-ТО ХОЧЕШЬ?! — сжимая кулаки, дернувшись, требовал ответа Аркаша. — Так давай нахуй, предъяви! — Я предъявляю! Ты нахуй че творишь, еблан? ТЫ ЧЕ, БЛЯ, ТВОРИШЬ?! — дернувшись вперед, снова схватив его за грудки, кричал Козырь. — Жить надоело? Как давно ты, бля, сидишь на этой дряни? — Ты щас за базар отвечаешь?! ТЫ ЩАС ЗА СВОЙ БАЗАР И ПРЕДЪЯВЫ МНЕ ОТВЕЧАЕШЬ?! — схватив в ответ за рубашку, кричал вопросы в лицо брат. — Между прочим, — неожиданно раздался спокойный голос со стороны дивана, где сидел дядя Билли в очках с ноутбуком на коленях, подняв палец, не отрывая взгляда от экрана. — признаки употребления кокаина включают резкие перепады настроения, раздражительность, агрессию, чрезмерную болтливость, нервозность, паранойю, зуд, расширенные зрачки, бессонницу, повышенную самоуверенность, потерю аппетита и, что особенно забавно, патологическое отрицание очевидного. — Ты че несешь? — прищурившись, переведя на него взгляд, спросил Аркаша. — Это ВикипедИя пишет, — приподняв палец, заумно сказал старик. — Блять… да идите вы нахуй, не хотите не верьте, — отвернувшись от них, отмахнулся Каша, облокотившись о стойку. — Мы хотели бы верить, Аркаш, — тихо сказала Ротенберг неожиданно вымученным голосом, — но не можем… — Да, блять, нет, нет у меня ничего! — резко повернувшись, закричал парень. — Хотите обшмонать меня? — А давай! — уперев руки в бока, облизав губы, провокационно сказал брат. — Давай, выворачивай карманы. — Пф, — фыркнув, качнул на это парень головой и обвел всех взглядом, что явно этого и ждали. — Да пожалуйста. Подойдя к дивану, схватив куртку, вернулся обратно к столу, вытаскивая из карманов пачку сигарет, зажигалку, какие-то смятые бумажки под надзирающим взглядом остальных. — Ну, смотрите, — кивнул парень. И тут же дернулся, когда подошел Джаба, забрав у него куртку, начал лазить по внутренним карманам, доставая права, кошелек, паспорт… и маленькую книжку Библии, которую он покрутил в руке и кинул на стол. Кошелек тут же схватила Надя, выворачивая оттуда все: деньги, мелочь… Лера начала шмонать паспорт, а Каша не хотел за этим цирком больше наблюдать и, отвернувшись, пошел к окну, косясь на Библию… Нет. Не догадаются. Зажатая сигарета между пальцев дрожала, и, слушая только шуршание за спиной, он было начал успокаиваться… — Ха… — раздался надломленный смешок и шелест страниц… Несмело повернувшись, посмотрев на Матвея, что держал Библию в руке, и маленький пакетик, зажатый между пальцев, Каша тут же подорвался, пытаясь забрать свое, но вместо этого получил мощный удар кулаком по морде, отчего откинулся назад. — А теперь ты за базар ответь, — кинув пакетик и книжку на стол, смотря на брата сверху вниз, сказал Козырь, а все остальные смотрели… сука, сочувствующе. Так, как Аркаша никому и никогда не позволял на себя смотреть, столько лет скрывая свое состояние, столько лет притворяясь другим… — Аркаша… — неожиданно тихо и надломленно сказала Надя, закрыв лицо руками, а ее плечи… дрожали. — Как давно торчишь? — спросил брат, сложив руки на груди. — Да пошел ты… — тихо отозвался на это парень, поднимаясь с пола, вытирая кровь с губы, ощущая чужие тяжелые взгляды. — Вот не надо только на меня так смотреть! — А как на тебя смотреть? — неожиданно тихо спросил Егор, поднимаясь с дивана, откладывая ноутбук. Подошел медленно к нему, положив руку на плечо. — Мы хотим помочь… мы все очень за тебя переживаем. — Да не нужна мне ваша помощь, — дернув рукой, отмахнулся парень и, взяв куртку, начал складывать по карманам свои вещи. — Знаешь, сколько нарков с передозом я видел? — вытаскивая сигарету из пачки, тихо спросил Абрам. — Начинается-то оно все так, с кокса… а потом герыч. А потом ты на железном столе… — Ты ужастики свои вон Лерке рассказывай, — съязвил на это парень, сморщившись, надевая куртку, — а мне не надо. — Аркаш, у моего знакомого есть хороший рехаб, — всхлипывая, вытирая слезы и, видимо, взяв себя в руки, как и брошюру, сказала вдруг Надя. — Там тебе быстро помогут… — Блять, и че, меня в психушку, как Глеба, положите?! — дернув рукой, засмеялся Аркаша. — Это не психушка… — было сказала на это Ротенберг. — Я сам до этого справлялся, и без вас всех! — неожиданно перебил ее парень, смотря в глаза. — Че-то вас не волновало до этого мое состояние, а щас че? Решили, блять, в семью поиграть? Да мне, может… да в рот я всех вас ебал. «Я, да я в порядке, но иногда бывает трудно Улыбка на лице, но мои мысли меня губят Я в порядке, ну да, бываю грубым Я поступал не так, но отвечаю за поступки…» И резко сдернул кулон с шеи, громко положив на стол, смотря, как в глазах женщины разбивается целый мир… Слишком долго Аркаша терпел, слишком долго притворялся… и маска все же спала, открывая его облик, вытаскивая всю серость и мучения наружу. Как же он устал. Не было больше сил нести все это, не было больше энергии играть эту роль. Не смотря на остальных, он направился к выходу из кухни, оставляя островок так называемой семьи за спиной. — День прошел, число сменилось, нихуя не изменилось, — донес тихий усталый голос Володи перед тем, как Каша хлопнул дверью. Ведь и хуйня эта в душе не пела фанфарами, он сначала даже не замечал, как из привычных вещей начал уходить вкус. Тогда сигарета уже не успокаивала , алкоголь не расслаблял, чужие шутки не смешили, музыка не цепляла, а утро не отличается от ночи ничем, кроме положения стрелок на часах. И тогда живешь не потому что хочется, а потому что, сука, по привычке продолжаешь  дышать. Можно ли называть это жизнью? Жизнь ли то, что все, что ты делаешь, лишь по памяти, но не переживаешь это по факту? «Я в порядке, даже когда болит Даже, когда в моей душе вырывается крик, надо ли? Снова улыбка без эмоций Пустота внутри давно, но сердце ещё бьётся ведь, но…» Играя свою роль, привычного Аркашу… Доброго, понимающего, с подъебами, с легким похуизмом во взгляде, с  расхлябанностью человека, которого вроде как ничего не берет. Удобный образ… Привычный, всем знакомый. А внутри давно было пусто. Не так, как фильмах, где герой загадочно смотрит в окно и страдает под дождем… Вовсе нет. Грязно, пусто, утомительно, тоскливо. Наркотики… да хуйня ведь, если честно.  Не зависимость ведь даже… Жалкий, химический, временный способ хоть ненадолго почувствовать что-то кроме вязкого, бесконечного ничего. Потому что когда по венам врывается искусственная яркость, мир хотя бы на мгновение перестает быть серым. Сердце начинает биться, мысли становятся осязаемыми, цвета ярче, слова смешнее, люди живее.  Вздохнув полной грудью, правда ощутить воздух… Шелест ветра, шум воды, да все что угодно… Тогда становиться искренне все интереснее. Так, хотя бы ненадолго, можно вспомнить, каково это не просто существовать. А потом отпускает и становится еще хуже. Потому что этот контраст приносит больше боли… Ведь ты уже вспомнил, как бывает иначе. А сука эта, что даже словами не описать, как называть… Потому что Каша и сам не знает этому название, возвращается с издевательской ухмылкой, садится напротив, закидывает ногу на ногу и говорит: ну че, наигрался? «Мне постоянно говорят, что должен Должен быть сильным и стойким, ты должен больше Ты должен терпеть, ты не должен страдать Но почему молчу, когда так хочется сказать…» И самое мерзкое, ведь не то, что больно, а то, что в какой-то момент становится уже даже не больно. Просто похуй. На себя, на завтрашний день, на последствия, на людей. Он правда устал. Устал притворяться нормальным, устал быть понимающим, устал быть удобным, устал носить эту маску, за которой никто не видел, как он трещит по швам. Какая вообще, по сути, разница между существованием и жизнью, если одно от другого давно уже ничем не отличается?  А что насчет Глеба… то он правда хотел ему так помочь. Видел то, что и ему плохо, в каком-то смысле родственная душа? Только вот не подозревал, что там настолько все плохо… И впервые за долгое время, червячок в груди изнывал от чувства вины. Каша правда даже наслаждался этим чувством, не выходил из дома две недели, только нюхал и спал… Кажется, кто-то звонил, стучал в дверь… А потом он поехал до «Белого Лотоса». Он не знал, что говорить и стоит ли вообще… просто хотел извиниться. Наверное, это нужно. А Глеб и вправду выглядел хуёво, как Аркаша и представлял: в смирительной рубашке, с отросшей щетиной, пустым взглядом и напичканный таблетками, так что, похоже, и не понимал, кто перед ним. — Привет, — единственное, что сказал Аркаша тогда, сидя за столом, смотря на друга. — Привет, — неожиданно ответил Глеб, подняв лицо, вымученно улыбаясь. — Рад тебя видеть… — Да… я тоже, — склонив голову, прошептал Каша. — Ты меня прости… — За что? — устало спросил парень, все так же смотря пустыми глазами. А от этого сделалось еще хуже… Ведь он правда не желал ему такого. — За все… — Ладно… — безэмоционально отозвался он, совсем пустым голосом, таким же, как и его глаза. — Ты приходи еще… только ты. Остальным скажи, чтобы не приходили… особенно Мот… он. — Я приду, — пообещал тогда Аркаша, и этот диалог крутил в голове еще долго… Глупый мальчик Глеб, все так же, как и в детстве, доверяет ему, видит в нем авторитет, видит взрослого, который многое понимает… А он подвел. Подвел того мальчика, а ведь должен был сказать, что так нельзя, наставить на правильный путь… Как когда-то. «О том, о том, что так наболело в груди, но О том, что мои чувства не мои И я снова по городу, в тачке ночью Забуду проблемы, разорвусь в клочья…» «— Я могу тебе так-то и приёмы показать, — скидывая рюкзак на скамейку, продолжил тараторить Глеб. — А чё, я уже профи!» — всплыл в голове тот диалог, что был когда-то давно, вызвав улыбку. А теперь это не тот Глеб… и будет ли он когда-нибудь прежним? Вернется ли он? Ведь Каша его и на велике учил кататься, и стоять за себя… Блять. Как же хуёво. Наверное, так и чувствует себя тетя Марина… перед которой тоже очень стыдно и больно. — Привет… — вывел из мыслей тихий неуверенный голос, заставляя повернуться и посмотреть в забытые карие глаза, которые он так давно не видел… Когда же это было? Кажется, уже несколько месяцев прошло с того момента, как Алешка к нему в тот раз пришел, а Каша его послал. После он его не видел… и даже больше не задавался вопросом, где он. А ведь тоже опекал… — Привет, — кивнул Аркаша, перебирая ключи в руках. — Давно не виделись… уезжал? — Да… я в Москве поступил… вот к бабушке приехал, — опустив голову, смущенно и неловко ответил парнишка. — Понятно… Ты молодец, — кивнул на это Каша, правда искренне радуясь за него и одновременно чувствуя, что что-то упустил… Вот только понять не мог. «Да я в порядке, но иногда бывает трудно Улыбка на лице, но мои мысли меня губят Я в порядке, ну да, бываю грубым Я поступал не так, но отвечаю за поступки…» — Спасибо… А ты как? — подняв лицо, открывая свои глаза и розовые губы, что сложились в улыбку, спросил Алешка… А его слова заглушились странным порывом. Что-то кричало, что Каша теряет… что-то непонятное для него самого, того, чего не было никогда, того, что и не понимал он. Просто хотелось его обнять. Того, чьи чувства не принимал, того, кого отверг, просто обнять… И, сделав шаг, Каша и не понял, как, вытянув руку, притянул растерянного пацаненка к себе, впечатывая в грудь, вжимая своими объятиями. Просто чтобы не потерять еще одного человека… Просто почувствовать тепло и сказать: — Прости… — Это ты меня прости, — сдавленно отозвался Леша, сжимая тонкими пальцами плечи парня. — За все… я не должен был… я дурак. Спасибо тебе за все… — Ты меня все еще любишь? — Каша и сам не знал, зачем это спрашивает… просто знать, что кто-то тебя правда искренне любит, наверное, важно всем. Свет и тепло, человеку нужен человек… — Да… — через несколько минут молчания ответил пацан, а в сердце и правда что-то в ответ разлилось. Чуть отстранившись, перехватывая пальцами лицо парня, заглядывая в карие глаза, где растекся нежный шоколад… Ощущая братскую любовь и ответственность, и что-то еще… Что-то неизвестное. Наверное, благодарность? За то, что… его любят? Таким, какой он есть. Ведь Алешка видел его настоящим и все равно продолжал любить… «Я в порядке, но иногда бывает трудно Улыбка на лице, но мои мысли меня губят Я в порядке, ну да, бываю грубым Я поступал не так, но отвечаю за поступки…» — Спасибо, — наверное, не такой ответ должен быть на признание, но это максимум, на что был способен Каша, а еще… опустившись, коснулся губами холодной красной щеки, что пробивалась теплом постепенно, ощущая и морозную свежесть после улицы. — Ты… — хлопая ресницами, выдавил хрипло Алешка, явно пытаясь что-то еще сказать… А Аркаша и сам не знал, что ответить, просто захотел это сделать… Может, глупый и детский поступок, и, честно, сам не уверен, возможно ли то, что что-то получится… Просто наслаждался моментом, в подъезде, освещенном тусклым светом лампы, обнимая красного, как помидор, соседа, не волнуясь о том, что кто-то увидит. «Мне надоело, скрывать своё лицо под маской Мне надоело, слышать то, что мир прекрасен Мне надоело, в этих людях разбираться И если вкратце, братцы, как мне сил набраться?» — Эм… Я помешал? — раздался растерянный неловкий голос сбоку, заставляя досадно повернуться к Матвею, что поднимался по ступенькам. — Помешал, — вздохнул Аркаша, отпуская еще больше засмущавшегося Алешку, и перед тем как тот забежал домой, успел сказать: — Я потом зайду? В ответ получил растерянный быстрый кивок и тут же закрытую перед носом дверь. Брата он тоже не ожидал сегодня увидеть, но, похоже, день такой. И, видимо, разговора не избежать, и, наверное, он все же нужен. Вода тихо бежала из крана, заполняя чайник, который привычно опустился на плиту, пока Матвей разглядывал кухню. Никто из них не говорил, но каждый хотел что-то сказать… Что хотел бы сказать Аркаша? И сам не знал… «Но я живой, живой пока внутри есть пламя Пока есть своё мнение, пока есть своё знамя Пока моя душа ещё не пропитана дрянью Вечными новостями, пылью и рванью…» — Ты прости… за Глеба, — все же тихо сказал парень, опуская голову. — Я… блять, я еблан. Я у него был сегодня… — Нет, — вдруг перебил его брат, подходя, вставая напротив, заглядывая в глаза. — Это ты прости… я ведь, блять. Я ж должен был раньше заметить… что с тобой. Бля, Каш… — Брось, не должен ты ниче… — Нет, должен, — резко сорвавшись, крикнул Матвей, хватая парня за плечи. — Ты же мой брат! Мы ж с детства вместе… ты всегда, бля, меня опекал… а я так. Блять, Каш, давай… — Я хочу лечь на лечение, — перебил неожиданно его парень, заставляя замереть, смотря, как янтарь в глазах расплывается знакомой искрой надежды. Заметил это перед тем, как был тут же прижат крепкими объятиями, на которые так же крепко ответил. — Мир? — Конечно, мир, конечно, мир, братааан, — повторял судорожно парень, крепко обнимая, как когда-то давно, когда прикрыл от пули… Матвей говорит, что Каша его опекал, не подозревая, что это он был его защитой и опорой, он был тем, кто всегда поможет, кто не бросит никогда. И, наверное, в этот момент, Каша впервые осознал, что он не один. Что еще есть много людей, кому он дорог и кому он нужен… Что он не один…. Не один. Есть ради кого жить, ради кого лечиться, ведь человеку нужен человек… Ведь мы в ответе за тех, кто нам дорог? «И я уйду И я уйду лишь туда, куда унесёт меня этот ветер Я снова где-то в моменте потерян навеки в забытой планете, но И я найду И я найду ту звезду, что как солнце путь мне осветит, но Вся моя боль в сигарете, но также в порядке и также в ответе…»