Аморальность и падение дома Шульских

— Ох, бля... Ох, бля-я-я-я... Абауриций никогда не умел вести себя тихо или сдержанно. Даже в подсобке собственного заведения он голосит, едва  не перекрывая шум веселья, выстрелов и пьяных стычек. Дверь не заперта; заходи кто хочешь, и это подстёгивает нервы ещё сильнее. Стеллаж шатается, доски скрипят, где-то с высоты упала и разбилась какая-то бутылка. — Сука-а-а... Шульский, мать твою... Где ты так... А-а-а, я щас кончу...  Он кладёт обе руки на лохматую голову и не даёт отстраниться. Член дёргается в чужой глотке и густо стреляет спермой; Неджиц и сам дёргается как бесноватый на обряде, пока Шульский невозмутимо сглатывает и вытирает губы.  — Я клянусь своим кабаком, это был лучший отсос во всей Варшаве! — старый друг протягивает руку и помогает Виктору подняться с колен. — Поверь, здесь ни одна блядь так не может! Боже, что с тобой случилось за пятнадцать лет? Неужели французское образование настолько прогрессивное? — Так мы в расчёте? — деловито интересуется Шульский с невозмутимым видом. — Забудем старые обиды? — Не, мы с тобой ещё не расквитались! У нас вся ночь впереди, и я планирую как следует нажраться! А если повезёт... Абауриций не договаривает — ему куда интереснее схватить друга за худосочную задницу. Прежде чем выйти, они пару минут развязно сосутся, отмечая встречу и вспоминая юность.  — ...я тебя ещё и выебу! — Извини, но нет, — от такой самонадеянности Виктор усмехается. — Что тогда, что сейчас — я тебе не по зубам. Пошли, накатим твоей польской синьки, а потом я поохочусь на здешнего солютора. Они бухают, танцуют, дерутся до треска костей, льют кровь, мочу и блевоту, играют в русскую рулетку, развлекаются с мадмуазелями — одним словом, эта ночь в столице Польши проходит для Виктора просто замечательно.