Ты можешь

– Да-а, дела... верно, Баро? Баро приподнимает бровь ещё выше, но даже не смотрит в сторону мелкого, болтающегося под ногами. Только гадское ощущение никуда не девается, и мелкого охота пнуть с дороги вместо мячика. – Сыграемся, найдём ещё кого-нибудь и обязательно пройдём дальше! Не время унывать!  Удивительно, откуда в этом вертлявом столько энергии даже после матча, где несчастный носился, как электровеник. И будто единственный пытался играть, как Баро хочет. Просто не успевал.  – Под ногами не болтайся и всё. – Баро хмурится сильнее, решив заодно и прикрикнуть. – Катись уже отсюда! – Конечно, как скажешь! Будто даже без нарочитой издёвки. Нарухая поднимает мелкие ладошки и примирительно улыбается, пятясь, а затем чуть ли не вприпрыжку удаляется к дверям на выход. Как будто что-то не так. Как только автоматические створки захлопываются, Баро на тяжёлом выдохе поднимает голову к потолку дурацкой Синей тюрьмы. С дурацкими конкурсами, правилами, отборами, где дают слово и право выбора идиотам, ставят с идиотами и... – Баро, Баро! – под вновь зашипевшую дверь мелкий высовывается обратно. – Тут сказали, что покормят! И что матч следующий только через сутки разрешат!  – Нахер свали!  Терпение кончается быстро, но не кончается клоунада. – Простите, простите... Став в проходе, Нарухая не без грации кланяется и поднимает робкий взгляд. – ... мой король. Мелкий идиот. Баро не без скепсиса вновь провожает спину Нарухаи, стягивающего манишку на ходу. Под выученной покорностью его вынужденного сокомандника чувствуется фальш, но не та, что побуждает Баро Шоэя раскатывать противника по полю до злых слёз и краха надежд. Мелкий идиот действительно знает своё место. Но будто пытается прыгнуть выше головы.

* * *

В столовой как назло пахнет вкусно, но это – всё ещё корпус для неудачников, а стейк, выданный Баро за гол, только усиливает печаль картины.  Он забил гол – и всё равно здесь. Что бы ни говорили идиоты, не выбравшие его, но так идиотами и останутся. Однако аппетит по этому поводу улетучивается, и Баро жуёт скорее во имя белка в организме для мышц, чем по какой-то иной причине.  И никак не может избавиться от надоедливого мелкого, уминающего свой рис.  – Баро, а ты не думал Исаги позвать на матч?  Мелкий разговаривает с набитым ртом. Отвратительно.  – Там с ним Наги, ты прикинь, если мы Наги себе заберём? – А ещё, кажется, мелкий смотрит не столько на Баро, сколько на его еду. – Ты вообще видел Наги? Как он вылететь-то умудрился?  Конечно же Баро видел дурацкого Наги Сэйширо, отчего не может не скрипнуть зубами. Очередное подтверждение, что Синяя тюрьма и её владелец сами не знают, чего хотят, выискивая сильных игроков и их же запихивая на задворки.  – Мне всё равно, с кем играть, – резюмирует Баро, откладывая приборы и хмурясь. – Я король на поле, этого достаточно.  – Так давай я к Исаги сбегаю тогда? – оживляется мелкий, будто непрошибаемый. – Делай, что хочешь, только под ногами не путайся. – Отлично! Я скоро! Молниеносная реакция не подводит Баро, когда он замечает рывок лохматой шевелюры к собственной тарелке. Но схватить за шкирку вовремя не позволяет ахер, потому кусок его стейка мелкий хватает зубами прямо с тарелки и выпрыгивает вверх со стула. – Эй, ты собака, что ли?! Ешь нормально! – Удивительно, что это первая мысль, что посещает Баро, когда он пытается поймать вора, и он быстро спохватывается. – Это мой стейк, ворьё! С вредным, но милым хихиканьем Нарухая подпрыгивает и пускается наутёк, потому летящая вдогонку затрещина от Баро приходится не на затылок, но на вертлявую задницу. Он озадаченно смотрит на собственную ладонь под удаляющийся хохот и коротко выдыхает.  Глупости.

* * *

Едва сдерживая рвущийся стон, Нарухая чуть ли не падает на колени от усталости.  – Баро-о, ну пожалуйста! Ещё немного! А чему его может научить Баро, ещё и за один вечер? И с какой радости вообще будет? Больше мозги Нарухаи занимает возможность сыграться ещё лучше, но и это не требует сверхсил. – Нет, мелкий, я иду спать, – отмахивается Баро и привычным жестом вздёргивает торчащую вверх копну волос, когда отворачивается к выходу с поля для тренировок. – Твоя задача – отдавать мне мячи и не путаться под ногами.  Баро подытоживает главную мысль лучшей сыгровки с ним же, раз за разом повторяя одно и то же одним и тем же тоном, будто хочет до конца внушить. Нарухая успел оценить его игру получше за второй отборочный матч, стараясь не вспоминать разброд и шатание в команде Z на матче против этого грозного противника. Команда вынуждена крутиться возле Баро Шоэя целиком. Других опций нет.  – Да, мой король, – покорно склоняет голову Нарухая, не имея возражений. И падает на газон, сползая спиной по стене. Вот это у Баро плечи. Нарухая скользит взглядом по его рукам, на ходу стягивающим верхнюю часть костюма для тренировок. Вот это да. Он машинально поглядывает на собственный несчастный бицепс и всё никак не выровняет дыхание. Не использовать больше одной таблетки за раз. В самом крайнем случае Нарухая может съесть одну таблетку. Он держался. Приложив руку к колотящемуся сердцу, Нарухая неосознанно сводит колени и медленно сглатывает. Сегодня он съел две. Ставки повышаются. Игра становится всё сложнее. Его тело не может выдать больше своего максимума, его мозг едва поспевает за быстрыми передвижениями Баро. Он может, если очень постарается. Вдалеке Баро, отсвечивая голым торсом, встряхивает кусок своей одежды, держа на вытянутых руках, и придирчиво, а ещё – слегка брезгливо – осматривает. Охренеть, какие у него руки. Нарухая вдруг закусывает губу, а затем в лёгком ужасе опускает голову и прекрасно видит, как у него же привстал даже сквозь плотную ткань костюма. У него однозначно едет крыша. Может, сходить в качалку, пока не слишком поздно? В отрицании Нарухая помахивает головой, будто пытается стряхнуть только усиливающееся наваждение. Он знает свои лимиты. Он в этой Синей тюрьме сдохнуть должен был ещё на первом отборочном, изо всех сил волочась за командой, полной гениев, превосходящих его. Ему стоило попасть в команду Х с Баро. Ему самое место там – бегать за королём, для короля, во имя короля, который прошибает любые стены в погоне за голом. Но вот он, Баро, отрезанный от свиты. Единственный из Х, прошедший отбор, но откатывающийся назад. Нарухая едва понимает, по каким правилам их всех заставляет играть господин Эго Джинпачи, но знает, что должен бороться до конца. А Баро, видимо нашедший состояние своей одежды удовлетворительным, закидывает её на плечо и разминает шею, напрягая множество выпирающих мышц по всему торсу. Это какой-то кошмар. Нарухая не может не думать, как хочет вгрызться в каждую из них, будучи зажатым в этих руках. Баро вообще нравятся парни? Ему хоть кто-то нравится? В полнейшем ужасе от самого себя, Нарухая оттирает потёкшую по подбородку слюну. Какой же он отвратительный. Бесполезный игрок, нарушающий правила читер, так ещё и гей. Гей, что не может совладать с собственным стояком, жадно цепляющийся взглядом за скрывающегося за дверью огромного Баро. Под приглушённый треск таблеток Нарухая вжимает в лоб безобидную коробочку из-под карамелек. Расписанную пожеланиями удачи и победы от всей семьи. Его "амулет на удачу", который не отобрали и не проверяли, потому что Нарухая Асахи держался за эту вещицу в религиозном экстазе, умоляя изо всех сил оставить при себе и не выпуская из рук. Гадкий и мерзкий. Ему остаётся только молиться на свой сраный допинг. Он честно не притрагивался ни к единой таблетке. Но ставки повысились. Он никак не смог бы забить столько голов так быстро, чтобы пройти на второй этап. Гадкий. Мерзкий. Слабый. Нарушитель правил, желающий пробиться выше любой ценой.  Гении будут побеждать. Они будут править. А Нарухае надо просто выжить, бегая на пределе своих возможностей, соображая за пределами своей скорости реакции. Баро – его золотой шанс.  Его лихорадит от волн странного мучительного возбуждения. Каждая новая – больше предыдущей, бьющая ещё сильнее, накрывающая с головой, отчего Нарухая жадно кусает губы и ёрзает на газоне. Незначительные побочные эффекты, которые пройдут. Он делает глубокий вдох и жаркий шумный выдох, пытаясь изгнать из воображения сильные властные руки, надменный взгляд, твёрдое мускулистое тело. Какая разница, насколько невыносимый характер у Баро Шоэя, если он такая огромная горячая скотина? Две таблетки вместо одной. Плата, чтоб прорваться дальше. 

* * *

Идиотина. Баро старается не слишком вылезать из полудрёмы, но вновь зашатавшаяся кровать очень явственно пытается выдернуть его из желанного сна. Он будто слышит сопение мелкого прямо возле собственного уха, а кровать пошатывается вновь, когда обитатель верхнего яруса ворочается на другой бок.  Слишком громко. Гадость мелкая даже дышит слишком громко, будто не в метре сверху. Баро открывает глаза. В кромешной темноте он всё равно ничего не увидит, но зачем-то ощупывает матрас. Мелкому зачем к нему лезть-то в постель? Жить надоело? Откуда вообще такие мысли? Может, потому что вместо отдельной кровати за голы подальше от идиотов его впихали на двухъяруску с самым неугомонным соседом.  Баро не сдерживается, делая языком показательное громкое "тц", а заодно сверля тяжёлым взглядом ярус сверху, и суета на верхней полке вымирает в тот же миг. Правильно, пусть боится. Умиротворённо Баро закрывает глаза обратно.  И точно слышит. Не во сне, а наяву, что мелкий вертится снова. Даже не вертится, а будто в конвульсиях каких-то дёргается, что прекрасно передаёт вся дешманская кровать. Баро слышит громкие вздохи и готов поклясться, что чёртов мелкий приглушённо коротко стонет, укусив край подушки. Он там совсем охренел, что ли? Ни в какие ворота. Баро резко садится на кровати. В следующий миг грозно топает по полу, включает свет в унизительно тесной коморке. Клетке, куда его посадили вместе с раздражающим мелким отбросом. Он сверлит тяжёлым взглядом Асахи Нарухаю. Который таращится в ответ с верхней полки, замерев, как пойманный таракан. Который умирает от страха, вдруг чётко поняв, что его сейчас ждёт. – Ай! Нет-нет, стой, прошу, стой! Мир переворачивается с ног на голову, а Нарухая в панике цепляется за матрас, но соскальзывает с кровати и летит в воздухе, схваченный за лодыжку крепкими тисками. Серый пол стремительно приближается, но резко Баро вздёргивает его выше, будто тот ничего не весит. Он действительно достаточно мелкий для Баро, чтоб держать одной рукой, но тот хватает и вторую лодыжку. Как следует встряхивает под панический писк. – Камеры здесь, небось... – рычит Баро, окидывая злобным взглядом все подозрительные углы, и рявкает куда громче. – Так пусть смотрят! Охренел, мелкий?! Не спится тебе? – Баро, пусти-и!.. – плаксиво ноет Нарухая откуда-то снизу и пытается взобраться руками по его ногам, но быстро прощается с этой затеей. Нарухая так разозлит его ещё сильнее. А того гляди и штаны стянет, отчего точно сдохнет.  – Пнуть бы голову твою, как мяч. Хорошо висишь... – Не надо! В истерике Нарухая закрывает голову руками, а верх его пижамы скатывается, оголяя живот. Баро внимателен к деталям. Он прекрасно видел, что даже на волоске от смерти этот мелкий пытался схватиться за свою любимую оранжевую коробочку, что с перестуком чего-то мелкого внутри грохнулась на пол следом и теперь лежит у металлической ножки кровати. Не расстаётся с ней. Баро хмурится сильнее. А затем хватает Нарухаю за шиворот, взявшись за удобно скатавшуюся одежду, и возвращает в правильное положение, сразу же с натиском усаживая на свой ярус кровати. Нарухая осознаёт себя ровно секунду – в следующую забивается к стенке, поджав колени и закрывая сжатыми кулаками половину лица.  – Б-Баро, прости... И продолжает лепетать, широко раскрывшимися глазами созерцая молчаливо полыхающего от злости соседа. Баро наклоняется к полу. – Ой... – Нарухая нервно улыбается, машинально облизывая пересохшие губы, когда видит в руке Баро поднятую коробку. – Уронил, отдай, пожалуйста.  – Что это? – мрачно перебивает Баро, чуть сжимая податливый картон в руке и пронзая Нарухаю тяжёлым взглядом.  – Ничего?.. Нарухая улыбается. Так, будто от этого жизнь его зависит. А она и зависит, хоть на глаза наворачиваются непрошенные слёзы. Нет, нельзя реветь при Баро. Подумает ещё, что Нарухая слабак, а он здесь жилы рвёт. – Так я открываю твоё "ничего"? – приподнимает бровь Баро, готовясь отщёлкнуть большим пальцем картонную крышку и показательно встряхивая будто бы громогласно дребезжащую коробку.  – Нет! Громче, чем хотелось бы. Нарухая таращит и без того огромные глаза, он за секунду ломанулся вперёд, успел даже схватить Баро за запястье и упереться второй ладонью в крепкую грудь. Красноречивее всего этот взгляд. В нём Баро читает страх уже не перед собой – перед камерами, которых мелкий боится даже больше. Которые даже звук могут записывать, зная местные порядки. Но Баро не нравится иное. Он очень не любит, когда ситуация выходит из-под контроля.  – А если открою? – понижает хриплый голос Баро, возвращая внимание мелкого на себя. – Что я там увижу? Нет, ему мало. Кровь вскипает в жилах от предвкушения большего страха и того самого – такого желанного – отчаяния, которое возникает во взгляде всех соперников, чьи футбольные амбиции Баро Шоэй с беспристрастным лицом отправляет на тот свет. Весь этот мусор.  – Мне нужны проблемы с тобой, мелкий засранец? – рычит Баро и резко хватает Нарухаю за грудки второй рукой, напрягая твёрдые мышцы и вздёргивая, как пушинку. – Чтоб нас двоих в итоге вышвырнули? Знаешь, как-то часто меня уже назад забрасывает, так нужен ли мне такой балласт? Может, сдать тебя прямо завтра? Прямо сейчас, может, сдать?! Ему это нравится. Нравится выпускать свой гнев, повышать голос и вытряхивать из несчастного мелкого все остатки здравого рассудка. Оставляя только панику.  А на допинг ему плевать. Что б там ни жрал дурацкий шкет, Баро плевать абсолютно. – Нет, нет, не надо! – повторяет Нарухая, как заведённый, срываясь в итоге на громкий плаксивый скулёж. – Баро, пожалуйста! Баро! Его голос ломается. Естественно, он ноет, заливаясь слезами отчаянной мольбы.  – Хочешь моё мнение? – неумолимо давит грозным голосом Баро, склоняя голову. – Мне плевать, что ты там глотаешь. Тебе уже нихрена не поможет. Ты бездарь, что лезет выше собственной головы. И если кто-то не растопчет тебя по дороге, то это сделаю я где-нибудь на ступеньку выше. Раньше, чем ты можешь себе представить! От собственных хищнических слов Баро колбасит, но ещё сильнее кровь вскипает от неожиданно прильнувшего к нему мелкого. У того, видимо, крышу сорвало совсем. Нарухая спешно шмыгает носом, но обвивает его рукой, второй цепляется за плечо и вжимается в его грудь.  – Баро, не надо...  Нарухая давит истончившийся голос, не владея собственным дыханием, но не ноет – Баро вдруг даже сквозь пижамную кофту чувствует прилив горячей крови к телу мелкого. Того пробирает некое подобие судороги, отчего очередной вздох выходит слишком шумным. Нарухая так скоро совсем утратит связь с реальностью. Шаг за шагом он всё дальше от самообладания и всё ближе к Баро, от которого пахнет сразу всем. Мылом, шампунями, какой-то неожиданно безупречной чистотой, отчего сам Нарухая будто всё грязнее. Его мысли грязные. Ему мешает свет. Пусть в кромешной темноте страшная кроваво-красная энергия Баро его сожмёт, пусть раздавит, разберёт на части, разложит и растянет. Он гадкий. Он беспомощный и немощный, поражённый изнутри разложением бесконтрольной похоти. – Ты в себе, мелкий? – доносится всё так же напряжённый, но уже озадаченный голос Баро, будто сквозь толстое одеяло, но в то же время щекочуще раздёргивая будто сами спинные позвонки, от шеи до самого копчика.  Его слова такие бесполезные. Нарухаю штормит от глубины голоса, который, как шероховатая ткань, проходится по всем нервам. Нарухая Асахи – первая шлюха района. Лучше б Баро так вслух сказал.  Такая знатная шлюха. Не контролируя собственный голос, он тихо стонет обтирается щекой о горячую шею, раскрывает рот, будто выброшенная на берег рыба. Нарухае от самого себя противно. Парадоксально, как при этом его член скоро взорвётся от напряжения. Вот это позор. Он вдруг резко краснеет и мечтает – действительно – хотя бы упасть в обморок и больше не позориться. – Эй, я говорю, в себя приди, у нас игра завтра! «У нас». Нарухая улыбается самой бешенной улыбкой, лишь на секунду, но возвращаясь мыслями в поток, который ощутил при выходе с Исаги Йоичи на прямой вызов. День, когда Нарухая понял, что больше нет смысла торчать на задниках, если он хочет задержаться в Синей тюрьме.  Как легко почувствовать себя сверхсильным, когда рядом с тобой целый Баро Шоэй. – Побочные эффекты... – Нарухая мурлычет, как бешеная весенняя кошка. – К утру это пройдёт... – Значит утром и поговорим. Кровать, на которую Нарухая резко приземляется, кажется очень жёсткой. Примерно как возвращение в жестокую реальность, где никто не будет волноваться о его самочувствии, если он бесполезный. Если бы можно было выключить это наваждение. Если бы только... Баро всё тем же тяжёлым шагом отходит к стене и гасит свет обратно. Он не боится темноты, моментально окутавшей тесную комнату, но продолжает стоять на месте.  – Я так устал... – на громком выдохе скулит Нарухая со стороны кровати, одновременно жалобно и до странности капризно. Кто ж не устал. Баро устал, преимущественно, морально. – Я устал... сдерживаться... – продолжает мелкий и резко стонет громче. С другой стороны, всегда можно выйти за дверь. Никто не запрещает шарахаться по корпусу ночью хотя бы ради тех же тренировок. Мелкий гадёныш сбивает Баро режим сна. Надо же было встрять в такую пару.  Баро пристально смотрит в темноту перед собой. Которую никогда в жизни не боялся, но которую теперь хочет спросить: что конкретно от него требуется сейчас? Что она неразличимо шепчет, протягивая к нему сотни чёрных рук?  Дисциплина. Контроль. Всегда стоять на своём. Вот три принципа, которые усвоил Баро Шоэй, прежде чем оставил за спиной лишнее и решил добиваться успеха. Они, все те амбициозные, но переломанные им же, они понимали только силу. Баро это нравилось. Порой, настолько, что новоиспечённых фанатов он терзал с особой жестокостью, выходя далеко за рамки обычных унижений. Ничего нового для мужского спорта. Баро быстро принял, кто он есть. Не просто привычный к безусловной любви и вниманию от младших сестёр – ему действительно не нравятся женщины.  Чем быстрее что-то примешь, как факт, тем легче. Королём он этого быть точно не перестанет.  Он машинально приглаживает неуложенные длинные волосы и оборачивается туда, где будто может разглядеть сжавшегося в комок на его кровати Нарухаю.  Баро действительно нравятся вот такие. Он прикусывает губу, радуясь, что его глупый вид скрывает темнота, нашёптывающая замечательные идеи. Он добирается до кровати раньше, чем появляется тот самый вопрос. – Зачем мне сдерживаться сейчас? – приглушает голос Баро, отчего делается только больше угрожающим. – Твой последний шанс, мелкий. Дай мне повод сдержаться. Его голос разума звучит всё неубедительней, а то и вовсе по-дурацки, когда сам Баро почти сразу же берёт Нарухаю в руки. Насколько это возможно в полной темноте, где привычно грубые замашки Баро Шоэя встречаются с почти температурящим телом, а Нарухая на пару секунд будто и вовсе проглатывает язык. – Зачем?..  От собственной дикой смелости Нарухая и сам в шоке, но только лишь продолжает улыбаться в темноту и неожиданно желая вопреки всему увидеть Баро... подобревшим? Насколько это возможно. Нарухая находит его гладко выбритое и неожиданно действительно гладкое и мягкое лицо обеими ладонями и едва живёт в сознании при таком положении: Баро действительно почти взобрался на кровать, раздвинув его колени собственным телом.  – У нас... игра же завтра, верно? – сквозь то и дело норовящую слезть улыбку вполголоса мурлычет Нарухая. – Ты же будешь нежным со мной?  – Нет, – отвечает Баро неожиданно быстро, коротко и... довольно? В предвкушении? Затаив тяжёлое дыхание, Нарухая сглатывает. Естественно, Баро его ни о чём не предупреждает. Баро накидывается на его шею, как лев, накрепко вцепившийся в лань зубами, и в этом поцелуе действительно ни капли нежности. Которая Нарухае и не нужна, когда воля окончательно покидает его тело, вытесняясь даже не собственным – абсолютно чужим массивным давящим эго. Баро заставит его делать всё, что придёт Баро же в голову. К своему ужасу, Нарухая только этого и ждёт.  – Хоть пикнешь – и тебе конец, – произносит Баро не его ухо, наконец оторвавшись, и теперь его обычно грубый тон звучит неожиданно мягко.  На что внутри Нарухаи Асахи поднимается тревога, не присущая даже людям. Он действительно становится пусть и не травоядным зверем, имея и собственные острые зубы, но точно несоразмерным величине опасности, исходящей от хищника, занявшего собой будто всё пространство. С губ всё же срывается слишком громкий вздох, когда Нарухая насилу приглушает голос и понимает, что ноги его широко раздвигаются сами собой. Окажись между ними кто угодно – в моменте было бы плевать, отчего держаться на месте всё сложнее. Он выгибается в едином порыве. Ладони у Баро слишком большие по сравнению с мелким от природы Нарухаей, потому легко обхватывают его. При желании, Баро может целиком его за талию схватить. Из всех людей между его ног оказался Баро. Тот, которому правила не писаны. Нарухая вслепую тянет руки вперёд, находя лицо, обхватывает обеими ладонями, проводит по щекам большими пальцами. Тянет к себе, вопреки собственному же страху. – Вот такие мы с тобой... – вполголоса проговаривает Нарухая сквозь вновь откровенно безумную улыбку. – Наплевали на все правила, верно?  Даже если Баро не будет его жалеть. Будто он хоть кого-то жалеет. Нарухая готов быть злодеем похлеще самого Баро, снимая с того лишние сомнения и сантименты настойчивым поцелуем. Зачем? Он просто хочет всего и как можно больше. И Баро ему отвечает будто даже раньше, чем запрос оформится – Нарухая вжимается обратно в подушку, теряя ориентацию в пространстве от головокружения и нового прилива жаркой энергии. Он даже не пытается замедлиться, целуясь глубоко и страстно, будучи распластанным под большим твёрдым телом.  Его захлёстывает сильнее, чем удерживает плывущее сознание, он дёргается, но вцепляется в плечи Баро и скребёт по ним ногтями. Нельзя, но хочется. Прямо сейчас.  Баро подхватывает эту эмоцию совсем неосознанно, вдруг резко двигая бёдрами и вжимая Нарухаю в постель. Он выдавливает эти стоны, проезжаясь отвердевшим членом сквозь штаны, отрывается от поцелуя и прекрасно слышит, замечательно чувствует, как мелкого размазывает в коротком, но громком стоне. Нарухая не видит в темноте на несколько секунд появившуюся самодовольную ухмылку на лице Баро. Баро же не видит, как густая краска заливает щёки Нарухаи, понимающего, что кончил уже сейчас. Спустя мгновения, от поцелуя. – ... ты серьёзно? – намеренно самым мрачным и раздражённым тоном спрашивает Баро. Нарухая в ужасе, но лишь оттого, что ему становится только... хуже. Больное возбуждение, получившее разрядку сравни лёгкого сдувания снега с верхушки айсберга вместо пробития чёртовым Титаником, накатывает и будто мстит ему лично, не позволяя даже складывать слова в связные предложения. – Я-а... – Нарухая стонет, вдруг выгибаясь под Баро так размашисто, чтоб крайне плотно обтереться всем телом. – Прости, я... – Прости? – в мрачной иронии, граничащей со взрывом, переспрашивает Баро и перемещает руки. – Издеваешься надо мной до сих пор? Он знает, что делает. Увы, но знает, сея вновь страх на самую благодатную почву, и ладони его будто в отместку, но удивительно прицельно сминают тело Нарухаи именно там, где больше всего тому хочется. На бёдрах, на заднице, вызывая новые волны токсичного жара от этих мест, сжимают талию и задирают одежду. Мысли Нарухаи окончательно сбиваются и путаются под этим прессом. Баро злится или нет? Почему так много противоречащих друг другу действий и слов?  Баро знает, почему. Войдя во вкус, играется даже не с телом, а с поплывшим сознанием, понимая нынче полное отсутствие рамок у каждого из них. Он резко задирает пижаму на Нарухае, и так же резко обхватывает рукой скомкавшуюся одежду, чтобы дёрнуть на себя и отстраниться. Нарухая поднимается следом, едва справляясь с головокружением, и на сразу осознаёт себя в пространстве. Вверх – и вниз. Его ладони нащупывают колени Баро, а сквозь ладонь чуть ли не к сердцу проходит новый разряд от понимания, какие крепкие у Баро мышцы. Вообще везде. Он воистину сумасшедший спортсмен. – Извинись, – требовательно проговаривает Баро откуда-то сверху. – ... а? – в неадеквате мотает ещё более распушившейся шевелюрой Нарухая, машинально задирая голову, но моментально получая сочный шлепок по заднице, отчего дёргается и вздрагивает всем телом, сбившись на локти. – Извиняйся, – повторяет Баро, а Нарухая вновь позорно жмурится. Он хочет ещё. Даже в спине успел прогнуться, только больше подставляясь и понимая, что его член вновь едва ли не подрагивает от прилипшей крови. Забавно, как в такой жаре полноценно не чувствуется даже острый стыд, не то что скользкая влага в собственных штанах. Нарухая тянется ладонью, но идёт дальше и резко обтирается щекой о пах Баро, прекрасно находя волнительно твёрдый член под тёплой тканью.  – Этого хочешь, Баро? – сквозь почти пьяную улыбку спрашивает Нарухая, и на этот раз с коротким стоном прикусывает губу от нового неожиданного шлепка.  – Делай, – умудряется вдавить Баро одним только словом.  Нарухая почти шипит от перегрева массой ощущений, но вдруг чувствует голод. Такой неистовый и порочный, который сметает стеснение и заставляет жадно искать источник удовольствия, высвобождая тот из штанов Баро и моментально припадая губами к пульсирующему стволу. Увы, Нарухая любит сосать члены. Так позорно любит, что Баро даже не способен опозорить его этим действием.  – Да у тебя крыша поехала... – говорит Баро в темноту, зная, что мелкий его даже не услышит. В темноте действительно можно всё. Темнота манит его, разрешая всё, что Баро сам себе запрещает. Здесь никому не нужно смотреть в глаза – даже себе, но Баро всё равно закрывает свои, разрешая удовольствию обретать самые тёмные формы. Он с удивительной незаметностью запускает ладонь в густые волосы Нарухаи, а сжимает на затылке только тогда, когда тот уже не сможет вырваться.  – Я сделаю всё так, как ты хочешь, мой король... – вроде бы и безмозгло лепечет Нарухая, но будто и намеренно в точности подбирает все невинно-соблазнительные интонации. Будто в него что-то вселилось. Нарухая сам того боится. Его тело захватывает даже не сила беспощадной фармакологии, всё намного хуже. Из всех людей на свете... Баро Шоэй. Не как авторитет, не как одиозная личность в Синей тюрьме и за её пределами, даже не как красивый парень. То, что отнимает его волю. Тьма, которую даже при всём  скверном характере сам Баро почему-то скрывает, оставаясь большую часть времени отстранённым от суеты вокруг. Он даже мячи забивает больше идеальной техникой, чем... эго? Нарухая коротко поднимает взгляд в темноту, двигая губами и языком по уже влажному горячему члену. Он поднимает – и темнота смотрит в ответ. Что-то в ней смотрит на него с лавинообразным желанием привязать и присвоить. От этого сводит живот и грудную клетку, и это же притягивает его, как гигантский магнит. Кто-то очень сильный. Кто не просто превзойдёт его по физике, победит на поле или протащит к успеху как наилучшего подающего. Кто-то, кто его поработит целиком. Баро вдавливает его затылок, и Нарухая послушно заглатывает член наполовину. Вовсе не сопротивляется, сам к тому рвётся, но Баро давит всё равно, отводя согнутое колено в сторону и утыкая Нарухаю заодно лбом в своё бедро. Он слышит сдавленные стоны, буквально наощупь чувствует, как Нарухая мечется между желанием угодить и ожиданием приказов. – Не выпускай его изо рта, пока я не скажу, – говорит Баро тоном, воистину не терпящим возражений. Он берёт процесс на себя даже здесь. Его новая живая игрушка так хочет себя отдать, плотно обхватывая ствол губами и будто стараясь прилипнуть к члену всем языком. Нарухая входит во вкус настолько, что про приказ полностью забывает в следующую же секунду. Он активно двигает головой, чувствуя давление каждый раз, как опускается вниз, и из головы начисто исчезают все мысли. Есть только сила, которую он хочет ублажить. Только горячий и скользкий орган, от которого башню рвёт в желании облизывать со всех сторон. Нарухая отрывается лишь на секунду, чтоб вдохнуть побольше воздуха, и обильная слюна стекает по его подбородку. В следующую секунду он неминуемо наказан – Баро давит сильнее, проталкивая член глубже и даже встречая сопротивление, давящиеся звуки, которые быстро проходят. Новый тихий стон Нарухаи едва прорывается сквозь нос, и он вбирает поглубже. Хватается за основание, но только чтобы помочь себе насаживать горло сильнее. Почти давится, но бесновато рвётся  вперёд, отсасывая всё быстрее. Баро самодовольно ухмыляется – и в его голове действительно пусто. Только тяжесть его руки на растрёпанных густых волосах Нарухаи и желание проверить, сколько тот сможет. А Нарухая может, кое-как сбавляя давление в горле, шумно втягивая воздух через нос, когда получается.  Поддаётся. Оттого у Баро сводит низ живота, дёргает и подстёгивает, кидая всё тело в жар. Никогда ему ещё не доводилось сражаться с кем угодно, желающим сосать его член, пожалуй, даже больше, чем Баро принуждает к этому. Он чувствует ладони Нарухаи на своём животе, сугубо потому, что те прохладнее на фоне жара, прилившего ко всему телу. Баро всё жарче, а эмоции смешиваются друг с другом под невероятно громкие скользкие звуки. Мелкий засранец так за него хватается, будто хочет присвоить, на что обычно Баро отвечает злостью и как угодно от себя отталкивает. Но мелкий даже стоя на ногах чуть ли не в пупок ему дышит. Баро действительно хмурит одну бровь, непроизвольно напрягаясь, и действительно приподнимает в забавляющемся удивлении вторую. Его самая частая экспрессия, будто прилипшая к лицу, теперь как никогда правдива. Ведь Нарухая и правда с неожиданной жадностью пытается вцепиться в Баро, который больше его раза в три. Отдав всё управление, обливая горячий член всё более густой слюной и давясь, порой, почти до писка, он старается дотянуться, жадно хватается за выпирающие твёрдые мышцы, и каждую способен прощупать. От этого крыша едет. Как целый настоящий спорткар трогать своими грязными жирными ладошками, и... ого, Асахи Нарухая – действительно алчный эгоист. Его оттаскивает назад превосходящая сила, голова задирается, и Нарухая почти не чувствует, как Баро уже попросту грубо таскает его за волосы и приказывает: – Открой рот. Нарухая и так открыл, с наслаждением вдыхая воздух, и едва успевает зажмуриться от горячих плевков спермы на лицо. Густая жидкость стекает по лбу на бровь и нос, ещё одна часть обильно капает с губы на язык. Медленно Нарухая закрывает рот, под звонкий шум в ушах, и намеренно глотает как можно громче. Баро искренне сожалеет, что не видит этого. Его ладонь сама перемещается на пылающую влажную щеку Нарухаи, а большой палец давяще размазывает сперму по губам и подбородку.  – Хороший мальчик. Просевший голос Баро шелестит и хрипит, но в ответ он слышит неожиданное скуление, а мокрые ладони Нарухаи цепляются за него ещё сильнее, будто это уже не желание, а натуральная паника. Наверное, Баро не в своём уме. Но ему всё равно – ему такое нравится.  – Ты уже и разговаривать не можешь? – Отпускать лицо мелкого всё ещё неохота, и Баро играючи проталкивает большой палец во влажный рот и давит на язык, вынуждая Нарухаю скулить через нос. – Ты как животное уже, оно того стоило?  Спокойствие и даже ленивое удовлетворение Баро обманчивы, как марсельская рулетка, – он может развернуться на сто восемьдесят, вынуждая бежать за собой, но вернётся в исходную позицию.  – Ещё, верно? Ещё, – утвердительно говорит он за мелкого, но тот быстро и покорно кивает с характерным звуком согласия, жадно обхватывая его палец распухшими губами. – Ты сам попросил.  Нарухая лишь позже понимает, что едва не свалился с узкой для двоих кровати, но сильные руки Баро в самом деле таскают его, как тряпичную куклу. Ещё никто не снимал с него штаны настолько быстро – а Баро, не имея возможности увидеть, сразу хватается руками за его задницу и сминает, раздвигая шире. Матрас под ними проминается сильнее, кровать скрипит и коротко пошатывается, а Баро лениво стирает остатки вязкой спермы с вновь полностью готового члена. Он думает не долго, теми же пальцами проводя между ягодиц мелкого. Нарухая, поставленный на колени и припавший щекой к матрасу, стыдливо пытается спрятать голову в плечи, отчего верх пижамы сползает и оголяет живот и спину. И он прогибается, сам подставляясь, за секунду до того, как Баро вставляет пальцы внутрь, вызывая громкий стон.  – Да-а... – Голос Нарухаи пляшет, и он сам пытается переставить колени удобнее, но колено Баро отодвигает его бедро куда шире. – Да, прошу... Он заходится во вздохах. Баро заставляет его стыдливо раскрыться, беспрекословно и методично вставляя два пальца всё глубже. Будто уже решил трахать сам, игнорируя попытки извиваться. Он разводит пальцы, постепенно всё шире, и тотчас дурной мелкий лишается рассудка начисто, от давления не контролируя собственный голос.  – Н-не так сильно, пожалуйста... – мямлит Нарухая, не доверяя самому себе, но какие-то инстинкты самосохранения до сих пор пытаются сработать. Парни, с которыми он трахался... Был один, в прошлом году, истерик, который до смерти боялся, что кто-то узнает об этом. В школьном туалете Нарухая чувствовал себя грязным. В раздевалке, задержавшись после тренировки. Гагамару... Гагамару – тормоз, которого он даже не пытался расшевелить, больше играясь, да и попросту... не успел. Их разделил второй этап отбора, и теперь Нарухая в шаге от вылета. Теперь он трахается с чёртовым Баро, невозможным из всех возможных кандидатов на вылет. Мощная рука дёргает его за волосы наверх, и Нарухая хрипит, заодно чувствуя горячий член между ягодиц и как-то, ну хоть как-то пытаясь расслабиться. Огромный. Как Баро собирается его засовывать? Как Нарухая собирается его принимать? Может, ему только кажется так? Он только что засовывал этот член в рот и... Нарухая шумно сглатывает, пытаясь как-то помочь хотя бы себе, выгибая поясницу и раздвигая ноги. Он крепко хватается за железный горизонтальный бортик нижнего яруса, изнывая от давления, и неожиданно сквозь слезящиеся глаза что-то видит. В темноте, в углу, маленькой красной точкой расплывается нечто. Раз, медленно угасает, два, вспыхивает обратно под самым потолком. – Камера... – выдыхает и обречённо стонет Нарухая, путаясь в нахлынувших догадках. Слежка? Чтоб не дрались? Ночной режим? Целый корпус бешеных спортсменов, таких, как дикий и конфликтный Баро, ещё бы.  – Баро, там камера!.. – Нарухая вскрикивает от рывка за волосы и вновь не контролирует текущие слёзы. Баро плотно прижимается щекой к его щеке и хищно выискивает в темноте подтверждение.  – Заныл сразу? – рычит он, наслаждаясь паническим униженным хныканьем абсолютно искренне. – Боишься, что помощница наругает? Или думаешь, начальник посреди ночи достанет свой член и начнёт наяривать? В Синей тюрьме полно смазливых шлюх, ему есть где повыбирать. – Баро ухмыляется. – В любом случае... пусть смотрит, дай ему шоу. Одновременно с новым громким вскриком Баро надавливает член и проталкивает в узкий проход. Крепко хватает мелкого за бёдра и натягивает на себя, игнорируя сопротивление, отчего беспомощность Нарухаи в нём же рождает новую сносящую волну болезненного возбуждения. Нарухая слишком громкий, когда изо всех сил держится за кровать и не может совладать с громкими стонами, вылетающими в такт резким движениям Баро. Кровать под ними скрипит и пошатывается, что раздражает Баро до тех пор, пока он не находит нормальную точку опоры и даже не думает останавливаться. Тело Нарухаи принимает его всё лучше, обхватывая жёстким давлением, но теперь будто и самостоятельно втягивая. Баро находит себя неистово сжимающим ягодицы Нарухаи, которого удивительно удобно держать. Который наощупь горячий и разве что не плавится под руками, неизменно отвечая на каждый новый рывок, но продолжая подставляться.  Баро хотел бы, чтоб услышали все, раз уж такое дело. Редкий момент, когда он всем доволен. Потому он дёргает Нарухаю на себя, вынуждая отцепиться и совсем сползти, распластавшись под ним в самой унизительной из поз.  – Выгибайся, шлюха. – Слова вылетают из Баро раньше, чем он придаёт им смысл. – Если надо вытрахать из тебя всю эту дурь, то я вытрахаю.  В подтверждение он двигается ещё быстрее, чувствуя не сопротивление, но острое стремление подставиться ещё сильнее. Нарухая рискует переломать себе позвоночник, но в моменте не чувствует боли – только жмурится, комкает смятое одеяло в руках, кусает его, то и дело вновь широко раскрывая рот. Баро его поработил – и это лучше, чем агония нереализованного больного желания. Баро – это король, а Нарухае очень нравится быть его королевской подстилкой. Настолько нравится, что к неизменно стоящему члену хочется прикоснуться так же сильно, как и попытаться протянуть подольше в ритме, где несчастная кровать скоро сломается от такого давления. – Слишком быстро... – позорно пищит Нарухая сквозь очередной всхлип и всем телом вздрагивает от увесистого шлепка по мокрой заднице.  – Не ной, ты мне мешаешь! – раздражение в голосе Баро подстёгивает самого Баро, который точно так же внезапно становится крайне довольным от не менее громкого скулежа. Пацан выносливей, чем он думал. Виной ли тому его таблетки – не так важно, ведь Баро может разойтись. Отпустить себя так далеко, чтобы действительно почувствовать, как сводит от напряжения чужие мышцы. Баро не стесняется давить всем весом, всем телом, и Нарухая... не ломается. Впервые происходит нечто подобное. Нечто, раскрывающее весь потенциал самых безумных желаний, когда-либо приходивших Баро в голову. Нарухая не ломается, как ни сдави. Мнётся в руках всё легче, сам теряя голову от рассыпающихся в голове искр. Там нет более ничего – только шум, жар и быстрые долбящие рывки, от которых разве что кости не хрустят. – Ах, стой, пожалуйста! – Нарухая срывается на крик, но уже ничего не может поделать. Баро вцепился намертво, зафиксировав бёдра Нарухаи и вбиваясь внутрь самостоятельно со всё большей силой и скоростью. Он хочет слышать всё, на что способен мелкий Нарухая, беспомощный, но чётко сигнализирующий о том, что происходит, на весь этаж, не меньше. Баро доводит себя, даже не собираясь вытаскивать член наружу, и рука его сама тянется вниз в самый последний момент, хватает член Нарухаи и крепко сжимает. – Получай, – рычит в Баро вся выплескивающаяся энергия, когда второй рукой он давит Нарухаю щекой в кровать и вжимает в кровать под громкие стоны. Очень громкие. Очень довольные, отчего Баро пробирает с головы до ног, и он наслаждается, пожалуй, лучшим оргазмом в собственной жизни. Там, где его жертва осталась довольной. Где его жертва настолько выронила из разума контроль над собой, что содрогается в его руках и кончает так много, что заливает его пальцы. Баро кусает его за плечо, продолжая резко вбиваться внутрь, и теряет грань между своим удовольствием и чужим. Между человеком в себе и диким животным, добившимся полного подчинения и присваивающим себе, выжимающим и впитывающим весь страх и всё желание. В конечном итоге его сперма вытекает обратно из разработанного прохода, хоть член Баро не вынимал. Ему хорошо и так – а Нарухая искренне не помнит, кто он такой и как оказался настолько грязным и абсолютно счастливым.  – Хорошо запомни своё место, мелкий, – Баро склоняется к его уху, с удовольствием глубже зарываясь пальцами в пушистые волосы и сжимая у корней. – Оно выглядит именно так. С разведёнными ногами, подо мной, послушным и покорным. Хорошо это запомни, особенно завтра, на поле. – И только тренированные лёгкие позволяют Баро продолжать свою речь, вбивая в пустую голову каждое слово. – Ты слушаешь меня и подчиняешься мне. Ты – моя послушная сучка, мелкий засранец. – Да, мой король... – отвечает Нарухая так быстро и так легко, что смиряется с этим на принципиально новом уровне. И не видит, как широка молчаливая торжествующая ухмылка Баро Шоэя, небрежно отпускающего его голову и наконец-то слезающего, позволяя дышать глубже. Баро садится на кровати, привалившись затылком к бетонной стене, и удовлетворённо переводит дух. Мелкий ему показательно больше не интересен, да и тот еле жив, запыхавшись куда сильнее и едва шевелясь в попытках подняться где-то рядом. Темнота позволяет многое скрыть. Например, разведённую грязь прямо на постельном белье, которую Баро терпеть не может. Но ему пока что лень вытираться. – Извращенец очкастый продаст нас потом кому-нибудь, – хмыкает Баро, глядя в темноту. – Разницы особо нет с офферами от клубов, в общем-то. Он слышит вымученный шумный смешок в ответ. Нарухае плохо. Его голова кружится так сильно, а тело настолько слабое, что держится в сознании только на плотным жгутом пульсирующей силе... никуда не девшегося возбуждения. Он готов расплакаться от отчаяния. От отчаянного желания получить ещё. Каждый новый его оргазм достигается дольше, но выходит ярче, в той же мере выпивая из него все силы. Так Нарухаю ещё не трахали за всю его жизнь. Он целеустремлённо цепляется за железную перекладину лестницы на второй ярус и подтягивает себя. Эго Баро Шоэя попросту гигантское, и это... вдохновляет. – Баро... – Голос Нарухаи Асахи осип от позорных вскриков на весь этаж. Дальше позориться уже некуда. Но он будет. Шевельнув бровью, Баро поворачивается на предполагаемого мелкого, и тут же машинально ловит того, пошатнувшегося на неустойчивых пружинах. Охренеть, какой мелкий в руках, можно дважды обнять при желании, но очень проворный – Нарухая успел выбраться из верхней части пижамы и усаживается на него абсолютно голым, размятым и податливым каждой своей частью. Какие-то возмущения застревают в горле Баро на полпути, когда Нарухая льнёт к нему всем телом и опутывает шею руками, и можно прекрасно почувствовать, как их члены прижимаются друг к другу. Мелкий снова твёрдый и очень горячий. Маленькая бестия или попросту отбитый, Нарухая делает медленные и глубокие вдохи, полные удовольствия, и обтирается о волосы Баро щекой. Даже не брезгливо от этого. Грязный внутри, снаружи, в мыслях и намерениях, Нарухая до одури вкусно пахнет. Потому Баро замолкает, не прерывая этот порыв. – Баро... Мх, Ба-ро... Шо-эй... – мурлычет Нарухая каждый слог, пытаясь задрать пижаму на Баро слабеющими пальцами, но будто сам примагниченный. Ведь от тела Баро, где каждая мышца видна и очерчена, Нарухае рвёт башню. Незамутнённо, он дуреет, чувствуя их даже сквозь ткань. – Скажи мне ещё что-нибудь, Баро... – Нарухая едва слышит сам себя за учашающимся пульсом. – Что-нибудь грязное, скажи... – Что ты ненасытная блядь, снова лезущая на мой член? – Низкий голос Баро звучит теперь очень близко и вибрирует в этом огромном теле из живой стали, распространяя импульсы на вздрагивающего Нарухаю. – Грязь, которую ты развёл... Тебе не отмыться от этого. Отвратительно грязная шлюха, вот на кого ты похож сейчас. В тот же миг горячие ладони Баро накрывают его ягодицы и с силой сжимают, а в Нарухае до предела натягивается болезненно-сладкий нерв, отдающий удовольствием в распирающий член, плотно прилегающий к так и не остывшему Баро. Нарухая непроизвольно двигает бёдрами, обтираясь сильнее, и на этот раз импульс уходит в Баро. Попадает глубже, чем задумывалось, до странности легко гипнотизирует. Шумное поверхностное дыхание, сглатываемые стоны, собственное имя, произносимое с таким вожделением... Этот мелкий гадёныш попросту обожает Баро в эту самую секунду, когда уже не может остановиться и гладит его плечи, грудь, влезает катастрофически маленькими ладонями под одежду. Баро становится слишком жарко. Не ярость, не отчаяние, не страх, не сломленное смирение – он получает океан обожания в ответ на отборные унижения. И это подкупает... катастрофически. Он шумно втягивает воздух через нос и так и не выдыхает, ощущая, как будто кровь закипает в теле от мягких губ Нарухаи, мажущим по виску и щекочущим кожу горячим дыханием. У Баро гудит голова. Он отодвигает мелкого подальше, встречая в ответ позорно искренний возмущённый писк, но не обращает внимание, закатывая свою пижаму наверх и снимая. Баро хочется пуститься во все тяжкие. Всё равно никто его не видит, кроме безмолвного огонька под потолком. Он в удовольствии расправляет плечи и закладывает ладонь за свой затылок, теперь опираясь на стену куда удобнее. И он намеренно напрягает сразу все мышцы торса. Может ли мелкого клемануть от этого ещё больше? Может. Нарухая липнет к нему, лишь частично осознавая, что слюна стекает по его подбородку, когда ладони жадно ощупывают твёрдый пресс, твёрдые мышцы груди, твёрдые плечи. Идеально прокачанное, идеально высушенное тело, большое, сильное, гибкое, принадлежащее огромной себялюбивой скотине по имени Баро Шоэй. Который знает, что делает. Который ощутимо сглатывает слюну, понимая, что обезумевший Нарухая... облизывает его. Лезут наружу абсолютно все демоны, и Баро не исключение, когда горячий влажный язык ощущается уже на шее, а сам мелкий не может себя контролировать, смешав в измученном желанием стоне все интонации: восторг, вожделение, отчаяние от собственного убийственного возбуждения. Баро очень быстро понимает, что такой жёсткий стояк у себя не помнил давно. Животные инстинкты движут им быстрее разума, когда он без тени брезгливости и под трепетные вздохи одобрения навязчиво проталкивает член обратно внутрь с очень громким чавкающим звуком, от которого пробирает не меньше, чем от от вновь сдавившего член тела. – Я не хочу... – Голос Нарухаи понижается. Баро приподнимает бровь. Нарухая с наслаждением сладко выдыхает, приподнимая бёдра и вновь опуская. Он весь – там, в ощущениях битком забитого разума и непослушного тела. – Не хочу прятаться... Больше... Не хочу. Смешок вырывается из Баро и фальшивит, сквозь громкое дыхание и неубедительное желание понасмехаться над потерявшим голову от его члена отбросом. Глаза достаточно привыкли к темноте, чтобы видеть мелкого силуэтом, выгибающимся в пояснице, ненасытным во всё новых насаживаниях. Оседлавшим короля Баро, имеющим достаточное количество наглости и отбитой дури для этого. Выпрашивающим и одновременно берущим удовольствие. Отлетевшим с концами. И у Баро мутится сознание сильнее, чем он мог предположить. Слишком влажный жар, слишком плотное скользящее трение, слишком громкие звуки, пробирающие мурлычущие стоны, ускоряющиеся шлепки влажной кожи. Виной ли тому никуда не девшийся режим, сильные впечатления или усталость, которую Баро откровенно страшно признать, – он всё равно не может унять головокружение. Его тело отнимается, его некогда строгий разум теперь заглушает здравый смысл призывами отпустить. Отпустить. Контроль. Баро с привычной злостью сжимает зубы, но вновь неубедительно, ведь тягучее тёмное удовольствие медленно подступающего, охренеть, третьего оргазма подряд лишает его желания спорить. Баро завидует этому мелкому чудовищу. Этот пацан – полностью отбитый. Хотел бы Баро знать его имя. Хотел бы попытаться хотя бы запомнить. Это щекочущее чувство живёт в его позвоночнике, который гордо и непоколебимо держит спину Баро ровной против любых вызовов, которые он сам ищет. Он за сегодня показал слишком много. Теперь по крайней мере одна живая душа в Синей тюрьме знает, что короля Баро интересуют мужские задницы, потому что Баро сорвался. Ему нельзя срываться окончательно. – А мне плевать... – Нарухая, пребывая где-то в глубинах своей больной реальности, вдруг надрывно скрипит голосом и опускается жёстче, цепляясь за плечи Баро. – Пусть смотрят! Они сами хотели бы! Но это я... Я трахаюсь... с королём. Нет больше никаких причин сопротивляться наваждению, охватившему Баро. Он хочет, как дикий зверь, погнаться за непозволительной роскошью, нырнуть в ощущения с головой, и вслепую притягивает мелкого к себе. Нарухая издаёт прерывистый писк, тут же заглушённый поцелуем, который быстро становится чрезмерно влажным. Баро добрался до сути вещей. Он уверен, что будь у него именно такой соратник – настоящий, не порождённый химией, отравившей мозг – и идеальная конструкция Баро Шоэя была бы завершена. Его раздражает собственная несовершенность, теперь яростно жаждущая, требующая это подчинение, эту отдачу, этот накал, исходящий от одуревшего Нарухаи, на которого Баро ещё днём едва ли обращал внимание. Несовершенство Баро бесится на несовершенство идеального кандидата, что растает поутру вместе со всеми побочными эффектами. Баро даже здесь не прекращает думать о футболе. О своих безуспешных и абсолютно бесполезных попытках в командную игру. О своих мечтах командовать всеми десятью людьми на поле, которые будут работать на его победу. О своём величии на вершине футбольного мира, отчего кровь будто только сильнее отливает от головы. О чём ещё ему думать? Не о мелком шкете, которого король Баро сожрёт, как и всех остальных. Он крепко хватается за бёдра Нарухаи, разрывая поцелуй и вынуждая того завалиться к себе на грудь и невольно сжаться до дрожи вновь, будто почувствовавшего какое-то очередное наказание неизвестно за что. Есть редкие моменты, когда Баро чувствует себя свободным. Это происходит, когда жертвы его сексуальных экзекуций теряют разум окончательно. Он не жалеет Нарухаю, теперь уперевшись спиной в стену и размашисто вбиваясь глубоко внутрь, где щедро смазанные мышцы, ткани и жар перестают сопротивляться. Нарухая теряет ориентацию в пространстве от смеси боли, острого удовольствия и страха за собственную жизнь. Тьма Баро пожирает его целиком, и Нарухая расслабляется, разжимается, расползается прямо на груде идеально твёрдых, идеально симметричных, ритмично напрягающихся мышц. У него нет сил даже поднять голову, он просто лежит щекой на груди Баро и мотает головой, как безвольная кукла, прерывисто и поверхностно хватая ртом воздух. Возможно, такой сильный напор Баро убьёт его. Разорвёт на части. Повредит что-то в психике, пока остатки разума шипят на ухо что-то неразборчивое и тревожное. Знай своё место. Нарухая хрипло втягивает воздух в лёгкие, царапая окаменевшие от напряжения мускулы на плечах Баро. Он всхлипывает. Он знает своё место. Он пригоден. Пригоден... здесь. Обливающийся слезами от боли и удовольствия, утративший самообладание и ощущающий, как точка удовольствия всё сильнее и неотвратимей собирается в члене, трущемся между их животами. Он не узнаёт собственный голос. Теперь это смесь из попыток глотнуть воздух, моментально превращающихся в хриплые стоны на вдохе. Нарухая Асахи так сильно не в ладах с собой. Баро Шоэй так доволен этими звуками.

* * *

Не дойдя до автоматической двери пару шагов, Баро сосредоточенно смотрит на металлический разрез. Где-то там, на поле – отброс Исаги и куколка на побегушках Наги, дожидаются их команду. Два противника, которых Баро размажет. Размажет. Он настраивает себя морально, хмуро сдвинув брови. И не может игнорировать слона в комнате: мелкий абсолютно неведомым образом воскрес к утру и сумел умять скучный завтрак для неудачников с таким аппетитом, что даже Баро захотелось отправить лишний кусок в рот. Секрет энергии болвана Нарухаи никакой не секрет – его любимая коробочка бренчит слишком однозначно, когда сам беззаботный Нарухая похлопывает себя по бёдрам и ритмично подпрыгивает над землёй, настраивая себя на игру. – Тц... – Баро слегка закатывает глаза к потолку. – Нажрался своей химии. Думаешь, поможет? Он удивлён, как ему же самому абсолютно плевать, что мелкий очевидно нарушает правила Синей тюрьмы и профессионального футбола в целом. – Я буду в порядке, мой король! – жизнерадостно провозглашает Нарухая, а затем неожиданно поворачивается и задирает голову, широко улыбаясь. – Волнуешься? Баро отводит взгляд быстрее, чем хотел бы. Он хмуро таращится в пустоту перед собой и хмурится всё сильнее. – Не о тебе так точно. – Конечно же он огрызается. – Просто пасуй мне мяч и не лезь под ноги. – Волнуешься. Это слишком самоуверенное утверждение звучит настолько искренне смягчившимся тоном, что Баро противно. В основном оттого, что заткнуть мелкого ему не хочется. Потому что Нарухая, похоже, прав. – Я знаю, что подставляю тебя и всю команду. Знаю, что я жалкий и бесполезный. Но... В голосе Нарухаи столько презираемого Баро сожаления, что наконец-то хочется его заткнуть. Но вместо того Баро опускает взгляд, с высоты огромного роста глядя на мелкого, который зачем-то обошёл его спереди. И обнял, обвив руками рёбра. Теперь его щека лежит на груди Баро, а огромные янтарные глаза смотрят из-под густой чёлки снизу вверх. – Но, может, мы не будем думать о том, как меня дисквалифицируют, а вместо того постараемся... победить? Он слабо улыбается, с надеждой и попытками думать о хорошем. С отчасти детской, отчасти юношеской милой наивностью. От которой лёд Баро трескается с оглушительным хрустом. У Баро нет времени сокрушаться, когда мысли заняты предстоящей игрой. Игрой и смутными сожалениями, что в их комнате не горел свет. Что Баро прочувствовал каждый сантиметр этого тела, но пропустил настоящее шоу. Неприметный шкет из команды Z, волей случая прилипший к нему на отборочных... такой, сука, милый. Когда после всего не устроил истерики, не стал требовать от Баро ответы на вопросы, на которые не хочется отвечать, и даже банально не сдох наутро от такой нечеловеческой нагрузки на организм. Чёртов выносливый однако пацан подскочил и побежал на матч. И теперь ведёт себя так, будто сложно придумать что-то более естественное, чем произошедшее между ними. А Баро сложно придумать что-то более логичное, чем положить ладонь на густую взъерошенную макушку. Младшие сёстры любят к нему липнуть. Но это другое. Баро не знает, что это за чувство. Ему просто нравится касаться кого-то ещё едва ли не впервые в жизни. – Как твоё имя, номер 38? Тон у Баро всё ещё приказной. Он действительно интересуется именем у парня, которого едва не трахнул насмерть накануне. Мелкий в удивлении поднимает брови, но тут же радостно улыбается, довольно жмурясь. – Нарухая! Аса...хи... – Нарухая неожиданно запинается от смущения и не знает, куда деть глаза. Зачем он сказал ещё и имя? Фамилии было бы вполне достаточно. Всё же, они всего лишь... трахались полночи, пока Нарухаю адски крыло от побочных эффектов. И видит бог, ему стыдно не за это. Видит бог, Нарухая теперь искренне переживает за свои качественно повышенные стандарты в хорошем сексе. – Хорошо, Асахи. – Баро в меру собственной строгой сдержанности зарывает пальцы в густые волосы. – Давай уничтожим Исаги и отберём Наги себе. – Слушаюсь, мой король! Нарухая выпускает его и хочет воскликнуть это громко и одобряюще, но сдувается, как шарик, от накатившего смущения. Баро смотрит в сторону поля поверх его головы. Щёки Нарухаи пылают густым румянцем. Его не смутила их ночная близость. Но впервые в жизни Нарухая Асахи может поверить, что его имя на чужих устах может звучать, как смертоносное оружие.

* * *

Нарухае некогда было думать, чем заниматься, чтобы помочь своей семье. Да он и не любил загоняться по этому поводу слишком долго. Но что любил по-настоящему, так это улыбки на лицах братьев и сестёр, когда начинал от всей души рассказывать, как станет настоящей звездой. Как они все будут смотреть на него по телевизору с берегов Италии, каждый из своей отдельной виллы. Как он завалит их всех огромной горой денег. Деньги... Деньги или Асахи? Чему конкретно они улыбались – не так важно. Важным для Нарухаи оставалось только никогда не унывать. Ни когда сёстры плачут, ни когда братья сосредоточенно режут шоколадную конфету, а Асахи обязательно уступает кому-то свою часть. Они всегда предлагают – он всегда уступает. И улыбается. Нарухая Асахи, который не слишком умный, чтобы хорошо сдать экзамены в вуз. Не слишком сильный, чтобы бесконечно пахать за копейки на работах попроще. Но у него неплохо получается играть в футбол. Та ниточка, которая соединяет яму с ними, целой толпой голодных осиротевших детей, и волшебным миром обычных людей, у которых всё хорошо. Нарухая Асахи, который не должен унывать и сдаваться. Нарухая, который однажды получил от одноклассника волшебную таблетку, вымотавшись на обычной физре после целого двухнедельного марафона работы курьером после занятий. Нарухая, который отсасывал этому ублюдку в раздевалке за целую пачку, когда получил письмо из Синей тюрьмы. Он может бегать дольше, концентрироваться лучше, бить по мячу сильнее. Для этого нужно только уступить кусочек своего здоровья. Асахи предлагают – Асахи охотно уступает. Сигнал о том, что мяч в игре, напоминает ему школьный звонок, спугнувший того придурка, собравшегося удрать. Тогда Нарухая впервые в своей жизни подрался с челом, едва могущим прикрыть свой стояк, но отвоевал обещанную награду под отборные ругательства. Если Нарухая видит цель – он не видит препятствий. От разгона ветер свистит в ушах. На пути выскакивает Исаги, на которого Нарухая напрыгивает чуть ли не физически, так сильно желая разрастись в размерах и напугать величиной собственного пробудившегося эго. Но Исаги не боится. Главный вдохновитель их отборочной команды, Исаги кидается в ответ, сцепляется с ним на равных в битве за мяч, который Нарухая отдаст Баро сию секунду. Синяя тюрьма – это лестница, по которой Нарухая Асахи заберётся на самый верх. Его переполняет энергия. Он хотел бы, чтобы родные, написавшие столь милые пожелания на коробочке-талисмане, видели это восхождение. У Нарухаи получается. Абсолютно случайно, но он уже смог допрыгнуть до целого короля. Король Баро. Его король. Уносится с полученным мячом, не удостоив пасующего даже взглядом, а на хвост ему садятся сразу двое. Нарухая в восторге от того, как на поле Баро плевать на всё, кроме гола, который Баро же и забьёт. Нарухая хочет так же. Он может бежать быстрее. Он может бить по мячу сильнее. Он может.

* * *

– Мелкий! Я здесь! Баро вылетает на левый фланг, наконец-то оторвав пристальный взгляд от мяча и буравя им несущегося к воротам Нарухаю. Вот потому Баро Шоэй – не командный игрок. Для него это уже пройденный этап, где, разумеется, можно дать волю другим игрокам. Можно вселить в них уверенность, можно стать винтиком одного целого механизма. Но рано или поздно Баро всё равно увидит это. Тот самый экзальтированный блеск в глазах, то самое эго, которое видит во взгляде Нарухаи, брошенном мельком. В ком-то да проснётся. Кто-то обязательно поверит в себя слишком сильно и начнёт всю систему беззастенчиво ломать. Кто-то обязательно заберёт у Баро его гол. Его. «Ну и?» Баро тормозит, продолжая наблюдать за Нарухаей, которого прессует такой же маниакальный Исаги. «Ты хоть забьёшь его, герой?» Он ловит себя на короткой вспышке странного торжества момента. Быть может, Баро и хотел бы, чтобы у мелкого получилось. Но не получится. Веры в себя недостаточно. И тренировки тоже не дадут полноценной гарантии, что мяч окажется в воротах. Необходимо преодолевающее рамки и границы желание обойти всех, пройти по головам и забить. Необходимо эго. Нарухая не забьёт этот гол. Нарухая не забивает. И шоу продолжается. Баро не смотрит в его сторону, устремляясь за Наги на контр-атаке. Никому нет дела до проигравших, потому что нельзя терять ни секунды. Баро даже орать на него не хочется. Баро сосредоточен. Очевидно, что теперь он один против двоих. Он никогда не допустит ситуации, в которой оказался Нарухая. Который пытается драться дальше, вопреки всему, но уже сдувается. Уже теряет концентрацию, уже охвачен отчаянными эмоциями. Баро никогда не станет таким же неудачником.

* * *

Финальный свисток оглушает Баро, ощутившего острое дежа вю. Он снова стоит посреди поля, раздражённый на идиотские правила. Он уверен в своих силах, а сладкая парочка из Исаги и Наги, стоящая напротив, смотрят именно на него. – Иди сюда, Баро, – командует Исаги. Выбранный. Но всё равно проигравший. Баро хочется отмахнуться, как от мухи, от назойливой мысли, что ему не нравится самодовольный тон отброса, ещё недавно получавшего от Баро пинки, когда упрямо напрашивался на совместные тренировки. Но больше всего ему не нравится, что мелкий идиот Нарухая так и не может подняться с колен. Ему очевидно хреново. Не только от поражения, но и от отката, который дают его дурацкие таблетки. Нарухая почти что в полный голос стонет, прижимая ладонь к сердцу и трясясь всем телом, как побитая собака. Неслабо же у него, стало быть, зашкаливает пульс. – Номер 38, Нарухая Асахи: дисквалификация. Баро оборачивается на проснувшийся мегафон под потолком, заговоривший голосом помощницы владельца Синей тюрьмы. Подобных объявлений он ещё не слышал. Но ответ приходит сам собой, когда на экран над полем выводится изображение самого владельца. Эго Джинпачи, стократно увеличенный, смотрит будто бы прямо с экрана на ставшего совсем маленьким измученного Нарухаю. – Номер 38, ты прошёл отборочные во второй тур своими силами? – безэмоционально спрашивает Эго. Нарухая хочет ответить, но в панике вскрикивает и сгибается ещё сильнее от жгучей боли в левой части груди. – Я не стал тебя останавливать, – продолжает Эго, видимо, и не рассчитывая на ответ. – Я дал тебе возможность воспользоваться допингом. Который ты пронёс на территорию Синей тюрьмы незаконно. Чтобы теперь ты был уроком для всех, кто решит жульничать на моём проекте. Он припечатывает мелкого каждой новой фразой. Это похоже на пинание лежачего, отчего Баро всё тяжелее смотреть в сторону своего ситуативного сокомандника. – Тебя сейчас транслируют в каждую комнату Синей тюрьмы. Я хочу, чтобы ты запомнил этот позор. И чтобы каждый из вас, мои неогранённые алмазы, усвоил, что допинг вам не поможет. Ни здесь, ни в профессиональном футболе, допинг вам не поможет, но обязательно затребует оплату. – Эй, очкастый! – не выдерживает Баро, злобно обращаясь к экрану. – Ты скорую ему не хочешь вызвать? Но вместо ответа экран гаснет, оставляя поле в полной тишине. – Я в порядке... – жалобно пищит Нарухая, наконец-то вдыхая поглубже. – Идите. И они прислушиваются. И Исаги, и Наги торопятся покинуть поле, будто бы стараясь поскорее убраться подальше от прокажённого. Баро думает о том, что, засветившись на больших экранах рядом с позорником, наевшимся таблеток, соберёт на себя ненужное внимание и пересуды, что и сам может подобным заниматься. Нарухая тихо и коротко всхлипывает, шмыгая носом. Баро так мало волнует, что о нём подумают в этот момент. Складывая руки на груди, он медленно поворачивается к растёкшемуся на газоне мелкому. Тот уже начал реветь, а значит остановиться не может. Нарухая пытается вытирать слёзы, но те бегут ручьями, отчего он бросает попытки и вцепляется руками в колени, запрокидывая голову. Очередная разбитая мечта. Баро был свидетелем подобного так много раз, что не меняется в хмуром выражении лица. Его скорее удивляет собственная ядовитая досада. Его удивляет и то, как легко и великодушно проглатываются все "я же говорил тебе" и "надо было делать, как велено" от одного только взгляда на рыдающего мелкого. Чья неунывающая улыбка была вполне себе милой, чтоб по ней скучать. В ком был определённый потенциал для того, чтобы стать с Баро в крепкую связку. – Б-Баро, прости... меня... – еле вылавливает из себя Нарухая и издаёт короткий отчаянный стон вместе с приливом новых слёз. В ответ его только больше придавливает тяжёлый взгляд. Нарухая боится даже смотреть в сторону его, короля, возвышающегося теперь пуще прежнего, но с каждой секундой ментально становящегося всё дальше. Баро, тренировки, игры, Синяя тюрьма...уносятся от Нарухаи, раздавленного не столько проигрышем, сколько ускользающими сквозь пальцы возможностями. Ему страшно смотреть на Баро, но ещё страшнее обернуться назад – туда, где на него будут смотреть те, кто отправляли его на это приключение. Они простят его. Конечно же простят. Будут улыбаться, обнимать, подбадривать. Говорить, что на Синей тюрьме жизнь не кончилась. Говорить, что любят его, и это будет правдой. Но Нарухая захлёбывается слезами всё более отчаянно, когда реальные уколы в сердце резонируют с болящим эго. То, что пробудили в нём Синяя тюрьма, Эго Джинпачи, Исаги... и Баро. Который тяжело вздыхает и наконец-то возводит глаза к потолку, громко цокая языком. Баро терпеть не может кого-то жалеть. Он любит видеть чужие слёзы, и подобная картина могла бы вдохновить его только на насмешки. Ему даже не жаль мелкого Нарухаю. Он злится. – Ной сколько угодно... Меня только в свои кошмары не вписывай, когда будет сниться осуждающая толпа, потому что мне плевать. Ты и так... – Баро недовольно отводит взгляд, – ... звёзд с неба не хватаешь, я ничего и не ждал. У него действительно талант открывать рот и делать всё только хуже. Но злиться Баро не прекращает, возвращая взгляд более острым и воинственным. – Всё равно мы больше не увидимся, потому скажу это вслух. Гадостная злая досада расползается в груди Баро, ища выход. – Футбол – это не только про навыки и дисциплину. Это про желание. И мне противны все, кто скатывается в пропасть, когда проигрывает. Баро хмурится всё сильнее, сражаясь с собственными мыслями, и поправляет сам себя. – Нет. Мне станешь противен конкретно ты, если сейчас сдашься. Нарухая смотрит на него во все глаза. Неожиданно, но навалившийся всей тяжестью жестокий мир от этих жестоких слов парадоксально становится незначимым. Нарухая понятия не имеет, как будет справляться. Он сам себе не доверяет в этот конкретный момент, не зная, как сможет вернуться к прежней жизни, и где найдёт смыслы. Он не знает, есть ли что-то более осмысленное, чем гигантская фигура Баро Шоэя, обращающаяся к нему. Более того, Нарухае неведомо, может ли быть что-то сильнее и прекраснее, чем полыхающее пламя эго этого короля, куда более масштабное физического тела. – Если не знаешь, за что уцепиться, смотри на меня! Баро выпаливает это с яростью, призванной внушить эти слова в перепуганного, но продолжающего смотреть на него Нарухаю. Всё равно они больше не увидятся. Потому Баро крайне легко превращает собственную неловкость выражения эмоций в топливо для пылкой речи. – Смотри, держись за меня и иди за мной. Я знаю, что ты можешь. Ты можешь больше. Ты ни перед чем не остановишься. Так что смотри на меня, когда трудно, но продолжай лезть наверх. Будущее для Баро скрывает туман войны. С Синей тюрьмой, с футбольной лигой, с каждым, кто встанет на его пути. Он сам выбрал путь одинокого хищника и царя зверей в этой саванне. Но Баро слишком досадно. – Раболепие без смысла я не уважаю. И редко вижу, как кто-то может склониться передо мной, но не превратиться в тупого и беспомощного. Потому, Асахи... Баро отворачивается в сторону двери, за которой продолжится его непростой путь к вершине. – Не дай моим словам пропасть зря. Я ими не разбрасываюсь.