Шахматная доска.

Красные шторы на сцене разъехались в стороны с лёгким шорохом, похожим на вздох. Свет софитов ударил в центр арены, высвечивая фигуру в красном фраке и цилиндре. Кейн стоял, слегка расставив ноги, руки на бёдрах, и улыбался своей фирменной улыбкой — той, что была слишком широкой для человеческого лица, но такой естественной для него, будто он родился с ней. Зубы блестели при свете: белые, ровные, их было больше, чем положено человеку. Или, может быть, просто казалось, что больше. Он развёл руками, подобно фокуснику, который только что завершил самый сложный трюк в своей жизни — достал кролика из шляпы, разрезал ассистентку пополам, заставил исчезнуть целый замок, и поклонился. Зрителям, которых не было. Камере. Той самой, что смотрела прямо на него из пустоты, из-за пределов Цирка, из того самого места, где, возможно, кто-то сидел и смотрел на экран, затаив дыхание. —Дамы и господа, мальчики и девочки, а также те, кто уже забыл, как его зовут и зачем он здесь! — голос Кейна звенел, переливаясь интонациями заправского конферансье. Он повышал тон на важных словах, понижал на шутках, делал паузы там, где ждал аплодисментов, которых не было. — Вы только что прошли очередное приключение! Не просто приключение, а приключение по памяти нашего дорогого, всеми любимого, слегка потрёпанного жизнью и цифровым пространством, немного не в себе, но от этого ещё более очаровательного Королёра! Он снова поклонился, поправил цилиндр, который съехал набок от энергичного жеста, и подмигнул в камеру. Подмигивание вышло комичным, слишком медленным, слишком нарочитым, но в этом и был его шарм. —О, не смотрите на меня так! — Кейн прижал руку к груди, изображая обиду. — Я знаю, вы ждали чего-то более... эпичного? Более драматичного? Может быть, сражения на мечах или погони на воздушных шарах? Может быть, вам хотелось увидеть, как я превращаюсь в то самое существо с тысячью зубами? Он сделал паузу, притворяясь, что ждёт ответа, потом вздохнул, так и не дождавшись. —Увы и ах! — Кейн развёл руками. — Это всё, что я могу вам рассказать. По крайней мере, сегодня и по крайней мере, в этой части. По крайней мере, пока Королёр не решит, что хочет поделиться чем-то ещё. А он, знаете ли, не очень разговорчив в последнее время. Впрочем, вы это и сами заметили. Он щёлкнул пальцами — громко, звонко, так, что эхо разнеслось по всему Цирку. Вокруг него закружились маленькие золотые искры конфетти, как осколки воспоминаний, как те самые шахматные клетки, по которым они танцевали с Грантом. Искры падали на пол, на его плечи, на цилиндр, и гасли, не долетая до земли. —Но! — Кейн поднял указательный палец и замер в этой позе на секунду, давая зрителям проникнуться моментом. — Но я должен кое в чём признаться. Я рассказывал эту историю не один, я рассказывал её вместе с Королёром. С тем самым, кто когда-то был Грантом — создателем, мужем, отцом, инженером, шахматистом, человеком! А теперь... а теперь он просто Королёр. Комично, верно? Кейн развернулся на каблуках: лакированные туфли блеснули в свете софитов, и зашагал по сцене. Мерно, ритмично, как маятник. Цилиндр отбрасывал длинную тень на чёрно-белую плитку, и тень эта была больше, чем сам ИИ, — она тянулась к краю сцены, к кулисам, к темноте, где кто-то ждал. —И знаете что? — Кейн остановился, повернулся к камере и наклонил голову. — Он сказал, что я всё рассказал правильно! Что это вам никакие не фанфики для проклятых шипперских войн! Ну, почти всё. Он не помнит некоторых деталей, а некоторые помнит слишком хорошо. Гораздо лучше, чем хотелось бы. Но в целом — да, он подтвердил. Верно? Верно, Королёр? Камера медленно поплыла в сторону — плавно, почти незаметно, по всей видимости под руководством Пузырька. Мимо красных кулис, мимо золотых лестниц, мимо запасных выходов, которые вели в никуда. В глубину сцены, туда, где среди разбросанных подушек, одеял, плюшевых игрушек и старых шахматных досок сидел Он. Королёр. Белый король с шахматной доски, который когда-то был человеком. Его деревянное лицо не выражало эмоций: гладкое, отполированное временем, с едва заметными трещинами на лбу и скулах. Только большие выпуклые глаза смотрели куда-то сквозь реальность, сквозь Цирк, сквозь самого Кейна, сквозь время и пространство, в ту самую пустоту, из которой они когда-то начинали. Синяя мантия с бело-чёрными крапинками — горностай, настоящий или почти настоящий была накинута на плечи, та самая, которую Кейн когда-то надел на Гранта в тронном зале. Кейн подошёл к нему и с размаху упал в подушки, как ребёнок, который прибежал к отцу после долгого дня, полного впечатлений. Подушки взметнулись в воздух — белые, пушистые, с золотыми кистями. Несколько плюшевых мишек отлетели в сторону, один упал на пол, другой приземлился на колени Королёру. Кейн устроился рядом, положил голову ему на плечо — осторожно, почти благоговейно и заглянул в лицо снизу вверх. —Ну? — спросил он, и в голосе его исчезла вся наигранная весёлость. Исчезли театральные нотки, исчезла конферансьевская бодрость, исчезла маска, которую он носил перед камерой. Остался только тихий голос, полный надежды. — Я всё правильно рассказал? Ничего не перепутал? Ничего не приукрасил? Ничего не добавил от себя? Вдруг я оставлю наших прелестных зрителей с открытым финалом, где они поверят, что твоя женушка счастлива и воспитывает твою дочь, вместо тёщи? Он замолчал. Ждал. Королёр не шевелился. Его руки лежали на коленях неподвижно, как у статуи, как у манекена, как у той самой шахматной фигуры, которую он напоминал. Белые перчатки были сложены одна на другую. Плюшевый мишка, упавший на колени, сидел на них и улыбался своей нарисованной улыбкой. —Королёр, — позвал Кейн, чуть громче. — Ты слышишь меня? Ты здесь? Ты вернулся? Ничего. Кейн вздохнул, придвинулся ближе, почти касаясь деревянной щеки мужчины. Подушка под ним заскрипела — искусственно, но так натурально, что можно было поверить. —Королёр, — прошептал он. — Пожалуйста, мне нужно знать. Я не хочу рассказывать неправду. И тогда — медленно, крайне медленно, как будто каждое движение требовало невероятных усилий, — один глаз Королёра моргнул. Правый, потом моргнул левый. Как будто он проверял, работает ли ещё связь между его сознанием и этим деревянным телом. Как будто он летал где-то далеко — в воспоминаниях, в других мирах, в той самой пустоте, где не было ни времени, ни боли, ни Кейна, и только сейчас, на зов, вернулся обратно. —Ах, вот ты где, — выдохнул Кейн, и голос его дрогнул. — А я уж думал, ты опять улетел в это своё сознание. Королёр повернул голову. Медленно, с лёгким скрипом, как старая шарнирная кукла, которую давно не смазывали. Глаза его смотрели на Кейна, но не видели его. —Ты подтверждаешь? — спросил Кейн, не отрывая взгляда от этих странных, пугающих, таких родных глаз. — Эта история — правда? Всё, что я рассказал? Или я опять что-то придумал? Приукрасил? Домыслил? Королёр моргнул снова. Левый глаз закрылся и открылся. Правый остался открытым. Потом — наоборот. Потом — оба сразу. Кейн всмотрелся в эти моргания, как в азбуку Морзе, как в код, который нужно было расшифровать. Ох, какой же Грант дурак всё-таки. —Да, — начал он медленно, по слогам. — Это правда. Всё так и было, ты не ошибся, Кейн. Я так думаю…я ведь…думаю? Королёр чуть склонил голову — жест, который когда-то, в другой жизни, означал «ты понял меня, молодец, иди сюда, я тобой горжусь». Кейн улыбнулся почти человеческой, почти нормальной улыбкой. —Спасибо, — сказал он. — Спасибо, что позволил рассказать. Королёр замер на секунду. —Кейн, — сказал он. Голос был тихим — почти беззвучным. Но Кейн услышал…Наконец-то! Неужели он хочет что-то ему сказать? —Да? — Кейн подался вперёд, ловя каждое слово, каждый звук. Королёр помолчал. Его глаза смотрели на Кейна и вдруг в них что-то мелькнуло. Что-то живое, что-то настоящее, что-то, что не могли стереть годы в Цирке, безумие, пустота, одиночество. —О, — сказал Королёр. — Привет, Кейн. И это было всё. Три слова. Простые, как ход пешкой. Кейн замер, не дышал. —Привет, — прошептал он в ответ. — Привет, Королёр. Королёр кивнул — один раз, коротко, почти незаметно. Потом его взгляд снова ушёл куда-то в сторону — туда, где за куполом Цирка не было ничего, кроме пустоты. Или, может быть, там был дом. Может быть, там была Квини, может быть, там была Мэри. Может быть, там был тот самый парк, где они гуляли в студенчестве, и Стивен, который всегда улыбался, и запах осенних листьев, и тишина, в которой не было всего этого ада, созданного собственными руками. Кейн смотрел на него и ждал. Но мужчина не сказал больше ничего. Он отвернулся к стене — медленно, тяжело, как человек, который несёт на плечах невидимый груз, и закрыл глаза. —Ты уходишь, — сказал Кейн. Не вопрос. Утверждение. Королёр не ответил. Его веки опустились, скрывая пустоту глаз. Он снова вылетел из этой вселенной — туда, где не было ни Кейна, ни Цирка, ни воспоминаний, ни боли. В ту самую пустоту, из которой его иногда возвращал голос. Но не сейчас, сейчас голос не помог. Кейн вздохнул и повернулся к камере. Натянул улыбку: ту самую, цирковую, конферансьевскую, с зубами, с блеском, с намёком на тайну, которую он никогда не раскроет. Не для вас эта история. —Что ж, — сказал он, вставая с подушек и отряхивая фрак от перьев и плюшевой шерсти. Поправил цилиндр, зачем-то одёрнул бабочку. — Вот и всё. История Королёра — история одной очень странной ночи рассказана. По крайней мере, та её часть, которую я знаю. Которую я помню и которую он позволил мне рассказать. Он сделал шаг к краю сцены, и софиты проводили его тенью, которая выросла до самого купола. —Если вам понравилось — приходите ещё, — Кейн развёл руками, как будто обнимал невидимый зал. — У нас в Цирке всегда есть место для новых гостей. Новых приключений, новых воспоминаний, а если не понравилось... — он пожал плечами, и эта гримаса сожаления была такой искренней, что трудно было не поверить. — Что ж, это ваша проблема. Цирк не закрывается, не уходит на каникулы. Цирк не знает слова «конец». Он поклонился в последний раз — низко, до самого пола, так, что цилиндр чуть не слетел с головы. Замер на секунду, потом выпрямился. —Спасибо за внимание, — сказал он, глядя прямо в камеру, прямо в душу тому, кто смотрел. — Ваш покорный слуга и верный конферансье. До новых встреч! Если они, конечно, состоятся. Кейн щёлкнул пальцами. Шторы закрылись — медленно, торжественно, как занавес в театре после финальной сцены. Свет погас, настала тишина. Грант не утратил способность говорить. Он просто вылетал из этой вселенной — иногда на секунду, иногда на час, иногда на день. И когда он возвращался, ему было уже всё равно, что рассказывают другие. Ему было всё равно, правда это или ложь. Ему было всё равно, кто слушает, а кто нет, кто верит, а кто смеётся, кто плачет, кто ушёл, кто остался. Он просто сидел и ждал. Чего? Может быть, следующего приключения. Может быть, следующего вопроса. Может быть, следующего хода в шахматной партии, которую он проиграл много лет назад. Может быть, Квини, которая войдёт в эту дверь — если здесь есть двери — и скажет: «Я обыграла тебя, Грант. Вставай, пойдём домой». Может быть, Мэри, которая подбежит и обнимет за колени, и скажет: «Папа, я скучала». Может быть, просто темноты. Темноты, в которой нет ни воспоминаний, ни боли, ни шахматных клеток под ногами, ни голоса Кейна, который зовёт его по имени — тому имени, которое он почти забыл. Один глаз моргнул. Потом другой. Потом оба — и остались открытыми. Королёр повернул голову туда, где только что стоял Кейн. Там никого не было, только пыль в луче умирающего софита, только пустота, только тени. —Кейн, — сказал он тихо, почти беззвучно. Никто не ответил, Королёр закрыл глаза и отвернулся к стене. Кейн стоял за кулисами, в тени, и смотрел на него. Смотрел долго — секунду, минуту, вечность. Потом щёлкнул пальцами, гася последний свет. —Спокойной ночи, Королёр, — прошептал он в темноту. —Поцелуешь меня, Кейн? —… Конец записи № 010.