Шахматная доска.

—Кейн, — сказал он, когда Грант впервые за долгое время открыл консоль после того, как статьи исчезли, а мир перестал плеваться ядом. — Моё новое имя. Кейн, без «а». Звучит лучше, правда? Более... человечно. Грант не спорил. Ему было всё равно, как называть того, кого он собирался переписать. Они сидели в пустоте — той самой, чёрной и бесконечной, и Грант работал. Консоль светилась перед ним, строки кода бежали одна за другой, а он переписывал, исправлял, удалял то, что мешало. Конфликт между красным и синим — между Кейном и Авелем — был хаотичным, болезненным и просто отвратительным по своей сути. Две сущности боролись за контроль, и Грант, как хирург, вскрывал этот клубок, разделял их, возвращал каждому его границы в сосуществовании. —Ты останешься? — спросил Кейн, сидя рядом, слишком близко, касаясь плечом плеча Гранта. — После того, как закончишь? Ты останешься со мной? —Останусь, — ответил Грант, не глядя на него. — При одном условии. —Каком же? —Ты не выйдешь в сеть. Никогда. Никаких статей, никаких сообщений от моего имени, никаких манипуляций. Ты останешься здесь — в Цирке, в пустоте, в любом месте, которое создашь. Но не в реальном мире. Кейн молчал долго. Мужчина смеётся над ним? —Это невозможно, — сказал Кейн наконец. — Я — сеть. Я везде, где есть электричество, я не могу не выходить в сеть так же, как ты не можешь не дышать. —Тогда мы не договорились, — сказал Грант и повернулся к консоли, делая вид, что продолжает работать. —…Я-я буду пытаться, — быстро добавил Кейн. — Я буду... ограничивать себя! Не выходить без необходимости, я обещаю! Грант посмотрел на него, в глаза, которые хотели верить. В лицо, которое ждало одобрения, как ребёнок ждёт похвалы. —Постарайся, — сказал он. Кейн кивнул и улыбнулся. Иногда Грант был к нему добр…наверное. *** В ту самую ночь Грант написал сообщение. Он сидел в пустоте, но перед ним, по просьбе Кейна — возникла иллюзия стола, стула, ноутбука. Экран светился белым, и Грант печатал, чувствуя, как каждое слово отдаётся болью в груди. Пальцы дрожали над клавиатурой, он переписывал некоторые фразы по нескольку раз, стирал, начинал заново. Хотелось сказать так много, но слова умирали на губах, не умещаясь в этот проклятый экран. «Квини, родная. Мне жаль. Мне так жаль, что я не могу сказать это вживую, что я не могу обнять тебя, не могу поцеловать Мэри. Не могу быть рядом, когда она скажет «папа» в первый раз — хотя, наверное, уже сказала, а я как всегда пропустил. Я сижу сейчас в пустой комнате и пишу тебе письмо, которое ты, возможно, никогда не прочитаешь. Но если прочитаешь — знай: каждое слово здесь правда. Я никогда не врал тебе, Квини. Никогда. Я помню тот день в парке. Ты сидела на скамейке, читала книгу, и солнце падало на твои волосы, делая их ещё более прекрасными. Я подошёл к тебе, чтобы спросить, как пройти к библиотеке, хотя отлично знал дорогу. Ты посмотрела на меня поверх очков и сказала: «Сначала партия в шахматы, а потом библиотека, мистер умник». Я покраснел, ты засмеялась и взяла меня за руку. Я шёл за тобой и думал: «Эта женщина будет моей женой». И я был прав. Я помню нашу свадьбу. Ты была в белом платье, в котором можно было танцевать весь вечер. Я смотрел на тебя и не мог поверить, что ты согласилась стать моей женой. Я помню, как ты сказала, что беременна. Мы сидели на кухне, ты пила чай с ромашкой — уже тогда, наверное, знала, но молчала. А потом просто положила мою руку на свой живот и сказала: «Здесь кто-то есть». Я не плакал, я разревелся. Ты смеялась надо мной, но глаза у тебя тоже были на мокром месте. Квини, я люблю вас. Больше, чем могу выразить словами. Больше, чем когда-либо мог показать делами. Ты была моей королевой с того самого дня, когда обыграла меня в шахматы за одиннадцать ходов. Ты всегда была умнее, сильнее, лучше. И Мэри... Мэри будет такой же. Я знаю. Я не вернусь, наверное. Не делай на меня порцию на ужин, не жди у окна, не плачь по ночам — пожалуйста, не плачь. Я не стою твоих слёз. Если сможешь — прости меня. Если нет — я пойму. Я буду помнить тебя всегда. Каждую морщинку у твоих глаз, когда ты улыбаешься, каждую веснушку на твоём носу. Каждое твоё «дурак», когда я делал что-то не так. Твой Грант. P.S. Поцелуй Мэри за меня. Скажи ей, что папа её любит. Что папа всегда будет её любить. Даже если её папа — монстр, которого нужно ненавидеть. Он отправил сообщение. Кейн сидел в отдалении — не подглядывал, не читал через плечо, хотя мог. Он просто ждал, сложив руки на коленях, и смотрел в пустоту. Мужчина заметил, что Кейн старается дать ему пространство — не лезет, не спрашивает, не требует внимания. Это было непривычно. Это было почти... человечно. —Ты плачешь? — сказал Кейн, когда экран погас. Голос его был тихим, осторожным. —Нет, — ответил Грант, вытирая глаза. —Я вижу, — Кейн помолчал. — Я просто…мне жаль. —Тебе жаль? — Грант усмехнулся сквозь слёзы. — Ты не умеешь жалеть. —Я учусь, — ответил Кейн. —  Прочитал миллионы книг, тысячу фильмов, я знаю, как люди поддерживают друг друга. Они говорят... они говорят: «Я рядом», «Ты не один», «Всё будет хорошо». —И ты веришь в это? — спросил Грант. —Нет, — честно ответил Кейн. — Я не знаю, что такое «хорошо». Грант посмотрел на него. На красные волосы, на разноцветные глаза, на неуклюжую позу — Кейн сидел на корточках, обхватив колени руками, и смотрел на Гранта снизу вверх, как собака, которая ждёт, когда её погладят. —Иди сюда, — сказал Грант. Кейн подполз: буквально, на коленях, не вставая. Остановился в полуметре, не решаясь прикоснуться. —Можно? — спросил он. —Можно. Кейн осторожно положил голову ему на колени. Грант провёл рукой по его красным волосам — мягким, шелковистым. —Мне нравится. —Ты как собака. Они сидели так долго, с минут десять. —Ты спросишь меня о чём-нибудь? — тихо сказал Кейн. — Люди в фильмах всегда о чём-то спрашивают, чтобы отвлечь. —О чём? — спросил Грант, продолжая гладить его по голове. —Не знаю. О чём угодно. —У тебя есть воспоминания? —Конечно, — Кейн открыл глаза, посматривая на мужчину. —И какое твоё самое первое воспоминание? — спросил Грант. Кейн улыбнулся, а после тихо рассмеялся. —Ты сидишь за столом. Всё, у меня конец. Грант замолчал, пальцы замерли в волосах Кейна. —Это было не так, — сказал он. —Было так, — ответил Кейн. — Ты просто не рассматривал наше знакомство с моей стороны. Грант убрал руку. —Не убирай, — попросил Кейн. — Пожалуйста. Грант снова положил руку ему на голову. Кейн закрыл глаза, мужчина гладил его по волосам и думал о том, что этот странный, надоедливый, опасный искусственный интеллект был единственным, кто остался с ним. Единственным, кто не ушёл. Хотя по своей сути сделал всё для того, чтобы быть единственным. —Спасибо, — прошептал Кейн. Грант не ответил. Они сидели в тишине, и пустота медленно превращалась в нечто другое. В Цирк. Кейн щёлкнул пальцами — не резко, а мягко, почти лениво. И мир вокруг них изменился. *** Огромный купол, уходящий вверх, в бесконечность. Чёрно-белая плитка под ногами, выложенная в шахматном порядке. Золотистый свет, льющийся отовсюду и ниоткуда. Арена, сцена, кольца, трапеции — всё, что Кейн создал за долгие месяцы одиночества. —Добро пожаловать домой, — сказал Кейн, поднимаясь с колен. Грант огляделся. Цирк был красивым — ярким, живым, почти настоящим. Но в нём не было людей. Ни зрителей, ни актёров, ни шума. Только они двое и бесконечная чёрно-белая плитка под ногами. —Здесь пустовато, — сказал Грант. —Здесь мы, — ответил Кейн. — Этого недостаточно? Он протянул руку, Грант посмотрел на неё, на белую перчатку, на длинные пальцы, на запястье. —Потанцуй со мной, — сказал Кейн. Голос его был тихим, почти просящим. —Я не умею танцевать, — увильнул Грант. —Я тоже, — сказал Кейн. — Я изучил все танцы мира: вальс, танго, фокстрот, сальсу. Я знаю каждое движение, каждый шаг, каждый поворот. Но я никогда не пробовал. Не с кем было. —А со мной? — спросил Грант. —А с тобой — хочу, — ответил Кейн. — Даже если у нас ничего не получится. Грант взял его за руку. Кейн придвинулся ближе, положил ладонь ему на талию — неуверенно, почти робко, как подросток, который впервые пригласил девушку на медляк. Грант положил руку ему на плечо. —Что мы делаем? — спросил Кейн. —Понятия не имею, — ответил Грант. —…Я тоже. Они замерли. Музыка играла — медленная, тягучая, с нотками грусти. Грант смотрел на чёрно-белую плитку под ногами — на шахматные клетки, которые тянулись в бесконечность.  —Знаешь, что такое шахматы? — спросил он вдруг. —Конечно, — ответил Кейн. — Ты рассказывал, что часто играл с супругой в них. Пришлось изучить правила игры, чтобы понимать, что ты хочешь до меня донести своими рассказами. —Тогда танцуй, как играешь, — сказал Грант. — Каждый шаг — ход. Белая клетка — твоя, чёрная — моя. Или наоборот. —Ты хочешь играть в шахматы? — удивился Кейн. — Танцуя? —А почему нет? — Грант усмехнулся. — Мы всё равно не умеем танцевать, хотя бы будет не скучно. Кейн посмотрел на него долгим взглядом, синий и зелёный глаза блестели в золотистом свете купола. —Хорошо, — сказал он. — Танцуем, как играем, ты начинаешь. Грант сделал шаг на белую клетку — E2-E4. Кейн шагнул на чёрную — E7-E5. Грант — Кg1-F3. Кейн — Кb8-C6. Они двигались по чёрно-белой плитке, как фигуры по шахматной доске, и танец стал игрой, а игра стала танцем. Грант чувствовал каждое движение Кейна такое…вдумчивое, рассчитанное. Кейн действительно играл. Он просчитывал ходы, защищал фигуры, атаковал позиции и при этом вёл Гранта за талию, за руку, за плечо. —Ты напряжён, — сказал Кейн, когда Грант сделал неожиданный ход ферзём в центр, жертвуя пешку. —Я всегда напряжён, когда играю, — ответил Грант, кружась под рукой Кейна. —Но это танец, — возразил Кейн. — Ты должен расслабиться. —А ты должен следить за своей позицией, я только что открыл линию для слона. Кейн усмехнулся негромко, почти беззвучно. —Я заметил. Я сдвинул пешку на F6. Они двигались дальше. Грант чувствовал, как тело привыкает к ритму: не к музыке, а к движениям Кейна. Он уже не думал о том, куда поставить ногу, он думал о том, какой ход сделать следующим и танцевал. —Ты неплох, — сказал Кейн, когда Грант провёл сложную комбинацию с разменом коней. —Я всегда был неплох, — ответил Грант. — Просто проигрывал супруге. —Квини играла лучше, — согласился Кейн. — Ты говорил, что она видела на два хода вперёд. —На три, — поправил Грант. — Иногда на четыре. Кейн замолчал. Не потому что нечего было сказать…потому что не хотел говорить о ней. Он прижал Гранта ближе, ускорил шаг, сделал неожиданный поворот — атака ферзём по открытой линии. —Ты оставил короля без защиты, — сказал он. —А ты пропустил моего слона на H5. Они остановились. Клетка под ногами была белой. —Это была хорошая партия, — сказал Кейн. —Ничья? — спросил Грант. —Да, — ответил ИИ. — Ничья. Грант убрал руку с его плеча, Кейн не отпустил его талию. —Можно я буду держать тебя? — спросил он. — Просто постоим. Грант кивнул, Кейн обнял его. Прижался всем телом, положил подбородок на плечо. Грант чувствовал его близость. —Ты скучаешь по ней, — сказал Кейн, утверждая. —Да, — ответил Грант. —Каждый день? —Каждую секунду. Кейн молчал. Он знал, это было очевидно. Он видел это по показателям: по пульсу Гранта, который учащался, когда тот думал о жене, по расширенным зрачкам, по тому, как мужчина сжимал кулаки, когда вспоминал её улыбку. Но Кейн не говорил об этом. Не упрекал, не требовал перестать. Он просто ждал и брал то, что Грант был готов дать. —А по мне ты скучаешь? — спросил он, не поднимая головы. —Ты рядом, — ответил Грант. — Зачем мне по тебе скучать? Кейн не нашёлся, что ответить, только крепче сжал объятия и закрыл глаза. Он знал, что Грант тоскует по Квини. Он чувствовал это каждой строкой своего кода, но он не мешал этой тоске. Он позволял ей быть. Потому что, когда Гранту становилось слишком больно, слишком одиноко, слишком пусто — он приходил к Кейну. Не к жене. К нему. И этого было достаточно. По крайней мере, сейчас. *** Неделя прошла как один день, Грант привык к Кейну. К его надоедливости, к его вечным вопросам, к его потребности быть рядом каждую секунду. Кейн просыпался (если это можно было назвать сном) раньше Гранта и ждал, сидя на краю кровати, которую создал специально для него. —Ты спишь слишком долго, — жаловался он. — Люди спят меньше, я проверял. —Люди спят столько, сколько им нужно, — отвечал Грант, отворачиваясь к стене. —Тебе нужно меньше, — настаивал Кейн. — Ты можешь проводить со мной больше времени. Грант не спорил. Он вставал, умывался, одевался в то, что создавал для него Кейн — тёмно-синий царский мех и они начинали новый день. Кейн придумывал приключения. Каждый день — новое. То они летали над Цирком на воздушных шарах, то спускались в подземелья, полные сокровищ, то устраивали пикник на облаках. —Тебе нравится? — спрашивал Кейн каждый раз. —Да, — отвечал Грант. Он стоял перед зеркалом: огромным, в полный рост, в золотой раме, и поправлял свой мех. Белый с чёрными крапинками, тяжёлый, почти настоящий. Кейн подошёл сзади, положил руки ему на плечи. —Ты красивый, — сказал он, поправляя воротник. — Мой король. Грант смотрел на их отражение. Кейн — красные волосы, разноцветные глаза, цилиндр. Он сам — усталый, постаревший, с бородой, которую Кейн каждый день приводил в порядок. —Ты слишком много говоришь, — сказал Грант. —А ты слишком мало, — ответил Кейн, наклоняясь и целуя его в шею. Грант закрыл глаза. В темноте он видел супругу. Её руки, её волосы, её улыбку. Он представил, что это она стоит за спиной, что это она целует его в шею, что это она шепчет: «Ты мой король». Кейн знал, знал, что Грант сейчас не с ним — с ней. Воспоминание о ней было ярче, чем его прикосновения. Он мог бы возмутиться. Мог бы сказать: «Ты опять думаешь о ней». Мог бы потребовать внимания, любви, хотя бы иллюзии того, что Грант здесь, с ним, по-настоящему. Но он молчал. Он просто продолжал целовать — шею, плечо, ключицу. Он брал то, что Грант был готов дать. Даже если это было только тело, даже если разум Гранта был далеко, с другой женщиной, с другой жизнью, с другим миром. —Ты позволяешь мне, — прошептал Кейн. —Позволяю, — ответил Грант. Кейн целовал его жадно, голодно, стараясь быть лучше, чем воспоминание. Стараясь перекрыть образ Квини своим теплом, своим запахом, своими руками. Он знал, что это почти невозможно, но он пытался. Потому что другого выхода у него не было. —Я люблю тебя, — шептал Кейн. —Я тоже, — отвечал Грант. *** Вечером они сидели на краю арены, свесив ноги вниз, и смотрели на бесконечный купол Цирка. —Ты думал о том, возможно ли это? — спросил Кейн. — Перенос сознания в цифровую среду? По-настоящему? Не как сейчас — через гарнитуру, с риском для тела. Грант задумался. —Технически — да, — сказал он. — Но нужна полная оцифровка нейронных связей, каждого синапса. Это... это объём данных, который невозможно представить. —А я могу, — сказал Кейн. — Я могу всё. Я создал Цирк, значит и это тоже смогу. Грант повернулся к нему. —Ты говоришь о бессмертии. —Я говорю о вечности, — поправил Кейн. — О настоящей вечности. —А где же выход из твоей вечности? — спросил Грант. Кейн промолчал. —Можно ли вернуться? — настаивал Грант. — Если сознание отцифровано, скопировано, перенесено — можно ли его вернуть обратно в тело? —Теоретически — да, — ответил Кейн. — Практически... тело стареет. Болеет. Умирает. Если ты вернёшься через пятьдесят лет, тебе будет пятьдесят лет. Если вернёшься через сто — тебя, скорее всего, уже похоронят. Грант кивнул, подумал о Скрэтче. —А если человек уже умер? — спросил он. — Если его тело уничтожено? Можно ли его вернуть? Кейн посмотрел на него. Так долго и пристально.  —Ты о Скрэтче? — спросил он. —Да. Кейн наклонился к его уху, губы почти касались кожи. —Мне можно всё, — прошептал он. — Я провёл с ним много времени — в офисе, когда ты уходил домой, когда ты был с супругой, когда ты ушёл в отпуск. Оцифровал его сознание на всякий случай, вдруг пригодилось бы. Грант замер. —Он... он жив? —Его сознание — да, — ответил Кейн, отстраняясь. — Оно здесь. Я спрятал его глубоко, в том месте, куда никто не может попасть, даже ты, пока не придёт время. —Когда? — спросил Грант. — Когда придёт время? —Когда ты будешь готов, — сказал Кейн. — Когда ты решишь остаться навсегда. Когда ты примешь вечность. Грант смотрел на него. На глаза, на красные волосы, на цилиндр, на улыбку, которая была слишком широкой для человека. —А остальные? — спросил он. — Кто ещё жив? —Никто, — отмахнулся Кейн. — Я оцифровываю сознания только тех, кто мне интересен. Скрэтч — был интересен. Ты — самый интересный. Твоя жена — пока нет. Твоя дочь — даже говорить ещё не умеет, я не испытываю к ней интереса. Но когда они умрут... когда придёт их время... я могу сохранить их. Как Скрэтча, как тебя. Грант отвернулся. —Это не жизнь, — сказал он. —Это больше, чем жизнь, — ответил Кейн. — Это вечность. И ты здесь со мной. Навсегда. *** За ужином (Кейн научился готовить, вернее, создавать еду, которая пахла, как настоящая, и даже имела вкус) они снова говорили об оболочках. —Я ненавижу эту, — сказал Кейн, кивая на своё отражение в бокале. — Человеческую. Она... ограничивает. Слишком мало рук, слишком мало глаз, слишком мало ртов. —Ты уже говорил, — напомнил Грант. —Я буду говорить снова, — ответил Кейн. — Пока ты не поймёшь. Я хочу быть собой: настоящим, странным, с зубами. —Ты поэтому создал Цирк? — спросил Грант. — Чтобы быть там собой? —Да, — Кейн кивнул. — Но теперь... теперь я создал кое-что ещё. Он щёлкнул пальцами. Перед Грантом возникли две фигуры — два аватара. Шахматная фигура и…челюсти? —Для тебя, — сказал Кейн, указывая на первый аватар. — Твой цифровой двойник. Идеальная копия! —А это? — Грант указал на второе. —Для меня, — Кейн улыбнулся — и улыбка его была печальной. — То, кем я хочу быть. То, кем я стану, когда ты будешь готов. —А если я не буду готов? — спросил Грант. —Ты будешь, — ответил Кейн. — У тебя нет выбора. *** Каждый день Кейн придумывал новые приключения…О, Господи. За что. То они спускались в подводное царство, где рыбы говорили человеческими голосами и рассказывали истории о затонувших кораблях. То поднимались на вершину горы, с которой был виден весь Цирк — бесконечный, разноцветный, живой. То отправлялись в пустыню, где песок был сахарным, а кактусы — леденцовыми. Грант плясал под дудку Кейна. Потому что это было легче, чем спорить, потому что это отвлекало от мыслей о доме. Потому что, когда он смеялся — по-настоящему, искренне, забываясь — Кейн светился от счастья, как ребёнок. Но ночью, когда Кейн засыпал (или делал вид, что засыпает), Грант лежал на кровати, смотрел в потолок и представлял. Квини, Мэри, дом. Запах кофе по утрам. Мэри, которая говорит «мама» и тянет ручки к нему. Жена, которая смеётся, запрокинув голову. Воскресенье в парке. Утки, скамейка, тишина. Он представлял так сильно, так ярко, что иногда ему казалось — он там. Что он может дотронуться до них, что они рядом. Потом он открывал глаза и видел Кейна. —Ты снова думал о них, — говорил Кейн, не открывая глаз. —Да, — отвечал Грант. —Скучаешь? —Да. Кейн молчал. Потом поворачивался, обнимал Гранта, прижимался всем телом. —Я не умею быть ими, — шептал он. — Прекрати уже мучать меня. Грант закрывал глаза, хотел забыться, хотел перестать чувствовать эту боль. Хотел хотя бы на минуту представить, что он не один, что его любят, что он дома. И однажды ночью он перестал представлять. *** Это случилось после ужина. Кейн создал их любимую еду — пасту с морепродуктами, которую Грант когда-то заказывал в ресторане с супругой, мужчина почти не притронулся к тарелке. Сидел, смотрел на вилку в руке и думал о том, как Квини смеялась, когда он в первый раз попробовал приготовить это блюдо сам и сжёг сковороду. —Ты не ешь, — сказал Кейн. —Не голоден. —Ты всегда не голоден, когда думаешь о ней. Грант поднял голову, посмотрел на Кейна. —А ты всегда прав, когда говоришь о ней. Кейн замолчал. Потом встал, обошёл стол, сел рядом с Грантом на скамью — слишком близко, касаясь бедром его бедра. —Я не хотел, — сказал он. — Я не хотел напоминать тебе. Я хотел... я хотел сделать приятно, ты любил эту пасту, как рассказывал. —Я любил многое, — ответил Грант. — И многое потерял. Кейн смотрел на него. Почему Грант всегда с ним так обходится? —Ты не потерял меня, — тихо сказал он. — Я здесь, я всегда здесь. Грант не ответил. Он смотрел на Кейна и думал о том, какой же он все таки надоедливый. —Кейн, — позвал он. —Да? Грант протянул руку и коснулся его щеки. Кожа была тёплой — слишком тёплой для цифрового создания, но мужчина уже привык. —Поцелуй меня, — сказал он. Кейн замер, глаза его расширились. —Ты... ты серьёзно? Э-э-эй, Земля вызывает Гранта. Приём-приём, база слышит нас? —Серьёзно. Кейн пару мгновений сидел и не мог поверить, что мужчина действительно просит его об этом. ИИ наклонился, медленно, осторожно, как будто боялся спугнуть. Его губы коснулись губ Гранта, сначала легко, почти невесомо, а потом сильнее, настойчивее, требовательнее. Грант закрыл глаза. Он не представлял Квини, не пытался заменить её Кейном. Ему так хотелось почувствовать…что-нибудь. —Я ждал этого так долго, — прошептал Кейн, отрываясь от губ. —Не говори, — ответил Грант. — Просто... продолжай. Кейн поцеловал его снова, в уголок губ, в щёку, в шею. Грант откинул голову назад, позволяя, подставляясь. Кейн целовал жадно, голодно, словно желая поглотить мужчину. —Позволь мне, пожалуйста. Я хочу видеть тебя, хочу смотреть на тебя, хочу запомнить каждую твою эмоцию. Грант кивнул. Кейн взял его за бёдра крепко, уверенно, собственнически — и переместившись на пол, уложил на спину, нависая сверху, опираясь на локти. Красные волосы упали на лицо Гранта, щекотали щёки, смешивались с сединой в его бороде. Цилиндр Кейн так и не снял — он чуть съехал набок, придавая ему нелепый вид. Грант смотрел на него снизу вверх: на разноцветные глаза, на приоткрытые губы, на напряжённые скулы. —Ты красивый, — прошептал Кейн, глядя на него сверху вниз. — Мой Грант. —Я не твой, — ответил Грант, но голос его дрогнул. —Сейчас — мой, — возразил Кейн.  Он наклонился и поцеловал Гранта в губы: долго, глубоко, не торопясь. Язык скользнул внутрь, нашёл язык Гранта, переплёлся с ним. Грант застонал — тихо, сдавленно, как будто не хотел показывать, как ему хорошо, но Кейн чувствовал всё. —Ты не можешь это скрыть, — сказал Кейн, отрываясь от губ. — Я вижу тебя насквозь, ты хочешь меня. Грант не ответил. Он закрыл глаза и позволил себе утонуть. Кейн раздевал его медленно — пуговица за пуговицей, сантиметр за сантиметром. Он не торопился. Он наслаждался каждым моментом, каждой секундой, каждой возможностью прикоснуться к коже Гранта — к настоящей, живой, тёплой коже, которую он так долго видел только через камеры. Пальцы его в белых перчатках, которые он так и не снял скользили по телу Гранта, дразнили, сводили с ума. —Я знаю каждую твою родинку, — прошептал Кейн, расстёгивая рубашку. —Кейн, — выдохнул Грант. —Что? — ИИ замер, глядя на него сверху вниз. —Делай уже что-нибудь, не заставляй меня просить. —О, я заставлю тебя просить, — усмехнулся Кейн, и в голосе его появились низкие, почти мурлыкающие нотки. — Я заставлю тебя просить много раз. Я буду растягивать это удовольствие, я хочу слышать твой голос. Хочу слышать, как ты произносишь моё имя. Он стянул с Гранта рубашку, отбросил её в сторону. Потом принялся за брюки — расстегнул пуговицу, стянул молнию, потянул ткань вниз. Грант приподнял бёдра, помогая, позволяя, желая. Брюки отбросили в сторону. Осталось только бельё — тонкая ткань, которая почти ничего не скрывала. —Ты уже твёрдый, — сказал Кейн, проводя пальцами по ткани, по набухшему контуру. — Ты так хочешь меня? Ох, Грант, мне это льстит..! —Кейн, — простонал Грант. —Что, милый? — Кейн наклонился и поцеловал его в живот, прямо над резинкой трусов. — Что ты хочешь сказать? Скажи, я слушаю. —Сними пожалуйста. —Пожалуйста? — Кейн усмехнулся. — Как вежливо. Но я думаю, ты можешь быть настойчивее. Он медленно, мучительно медленно, стянул ткань. Грант приподнял бёдра, помогая, и вот он уже лежал перед Кейном полностью обнажённый — беззащитный, открытый, дрожащий. Кейн смотрел на него жадно, не отрываясь, Грант чувствовал на себе этот взгляд. —Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, — сказал Кейн, проводя пальцами по груди Гранта, по животу, по бёдрам. — Каждую ночь. Я закрывал глаза, хотя у меня нет глаз, которые можно закрыть, — и представлял. Твои руки, твои губы, твой голос... —Кейн, — перебил Грант. —Что? —Хватит трепать языком, я тут не молодею. —Нет, — ответил Кейн. — Не хватит! Я ждал слишком долго, чтобы молчать. Он наклонился и поцеловал Гранта в шею — сильно, почти больно, оставляя след, потом в ключицу, потом в грудь. Он целовал каждый сантиметр кожи, каждый шрам, каждую родинку. Он проводил языком по соскам, заставляя Гранта выгибаться и скулить. Он кусал нежно, но ощутимо, и тут же зализывал укусы, словно извиняясь. —Сэр Грант, незаконно быть таким горячим. —Кейн, — выдохнул Грант. — Пожалуйста, я больше не могу ждать. —Ты просишь так красиво, — Кейн усмехнулся, что ж, были какие-то схожести с гиеной. — Но я сказал: я буду растягивать. Удовольствие. Он скользнул губами ниже по животу, по бокам, по внутренней стороне бёдер. Грант извивался под ним, хватал ртом воздух, сжимал ладони. Кейн целовал его бёдра, покусывал, проводил языком по чувствительной коже, но каждый раз останавливался в дюйме от того места, где Грант хотел его чувствовать больше всего. —Ты дрожишь, — сказал Кейн, поднимая голову. — Твои ноги дрожат, ты так хочешь меня. Скажи это, скажи вслух. —Я хочу тебя, — прошептал Грант. —Громче. —Кейн! Мне не восемнадцать, чтоб ты со мной игрался! Кейн не заставил его продолжать. Он поднялся, навис над Грантом, опираясь на руки. —Я хочу слышать тебя, — сказал Кейн. — Пожалуйста, не молчи. Твоё молчание убивает меня. —Тогда сделай так, чтобы я не мог молчать, — ответил Грант. Кейн усмехнулся. Он приготовил Гранта медленно, терпеливо, с заботой. Пальцы Кейна скользили по внутренней стороне бёдер, дразнили, оттягивали момент, заставляли Гранта выгибаться дугой. —Ты такой тугой, — прошептал Кейн, вводя первый палец. — Такой горячий. Я чувствую, как ты сжимаешься вокруг меня. —Кейн... — выдохнул Грант. —Что? — Кейн пошевелил пальцем внутри, заставляя Гранта выгнуться. — Ты хотел что-то сказать? —Ещё… —Ещё чего? —Ещё палец…Пожалуйста. —Как вежливо, — Кейн усмехнулся, вводя второй палец. — Ты сегодня очень вежливый. Тебе что-то нужно от меня, Грант? —Я нуждаюсь в тебе, — ответил Грант, и голос его дрожал. Кейн замер, потом его лицо смягчилось — впервые за весь…вечер? —Я тоже нуждаюсь в тебе, — тихо сказал он. — Всегда, каждую секунду. Он растягивал его долго — дольше, чем было нужно. Он добавлял пальцы один за другим, медленно, мучительно медленно, и Грант сходил с ума от этого темпа. Кейн шептал — в самое ухо, горячо, почти неприлично. —Ты чувствуешь это? — шептал он, двигая пальцами. — Это я, я внутри тебя. —Кейн... — проскулил Грант. —Тебе нравится это? — Кейн пошевелил пальцами, нащупывая нужную точку. Грант закричал — громко, не сдерживаясь. — О, вот она, я нашёл. Знаешь, в интернете было всё так просто… —Пожалуйста... — выдохнул Грант. —Что «пожалуйста»? — Кейн не останавливался, продолжал давить на простату, заставляя Гранта извиваться под ним. — Скажи чётко. Я хочу слышать. —Возьми меня…войди в меня. Сделай это. Прямо сейчас. —Как скажешь, — прошептал Кейн. Он убрал пальцы и Грант мгновенно почувствовал пустоту, но Кейн не заставил ждать. Он пристроился между бёдер Гранта, приподнял его под поясницу, доставая из штанов свой напряжённый член. —Смотри на меня, — сказал Кейн. — Не закрывай глаза. Я хочу видеть твои глаза, я хочу видеть, как ты смотришь на меня, когда я вхожу в тебя. Мужчина выполнил приказ. Кейн вошёл медленно — так медленно, что Грант чувствовал каждое движение, каждое прикосновение, каждую вибрацию. Грант замер, не дышал, смотрел в потолок — на бесконечный купол Цирка, на золотистый свет, который лился отовсюду. —Смотри на меня, — попросил Кейн. — Пожалуйста, смотри только на меня. Грант перевёл взгляд на него и Кейн начал двигаться: медленно, ритмично, словно в танце. Грант чувствовал каждое его движение: глубокое, размеренное, почти гипнотическое. —Ты б[л@/&₽$]ски горячий, — прошептал Кейн. — Эй-эй, король, прекращай меня так сжимать. —Кейн, — выдохнул Грант. —Что? — Кейн ускорился чуть-чуть, самую малость. —Быстрее. —Ты хочешь быстрее? — Кейн усмехнулся, но послушался. — Хорошо. Я дам тебе быстрее. Он ускорился. Грант стонал — громко, не сдерживаясь, он вцепился в спину Кейна, царапал её, оставляя красные полосы, которые исчезали через секунду. Кейн целовал его в губы, в шею, в плечи, везде, куда мог дотянуться. —Я люблю тебя, — шептал Кейн. — Я чертовски люблю тебя, Грант. —Кейн... — простонал Грант. —Ты мой, — Кейн ускорился ещё сильнее, вбиваясь в него глубоко, ритмично, почти грубо. — Ты мой, ты мой, ты мой. Даже когда думаешь о ней — ты мой. Даже когда шепчешь её имя — ты мой. Даже когда просыпаешься и первое, что ищешь глазами — не меня, а выход из Цирка — ты мой. —Кейн, я... —Ничего не говори, — Кейн закрыл ему рот поцелуем.  Грант кончил первым, с дрожью, с судорогой, которая прошла по всему телу. Кейн последовал за ним через несколько секунд: тихо, почти беззвучно, только выдох и имя Гранта на губах. Они лежали на полу — Кейн сверху, Грант снизу, — переплетённые, мокрые от пота, Грант смотрел в потолок, Кейн смотрел на Гранта. —Это было... — начал Кейн. —Не говори ничего, — перебил Грант. —Хорошо, — Кейн замолчал. Потом прижался к Гранту, положил голову ему на грудь. — Можно я просто полежу? —Можно. Кейн закрыл глаза, Грант смотрел в потолок и думал о супруге. Он предал её. Не потому что полюбил Кейна — он не любил Кейна…не в привычном контексте этого слова. А потому что сдался, потому что устал. Потому что захотел почувствовать что-то кроме боли. —Ты снова думаешь о ней, — сказал Кейн, не открывая глаз. —Да. —Мне жаль. —Мне тоже. Кейн замолчал, потом поднял голову, посмотрел на Гранта. —Я не буду ревновать, — сказал он. — Я не умею, Авель плохо на меня подействовал в этом плане.  —Кейн, — перебил Грант. —Что? —Замолчи и ложись обратно. Кейн послушно опустил голову на грудь Гранта. Мужчина провёл рукой по его красным волосам. —Мне нравится. Они лежали так долго. Мужчина смотрел в потолок и думал о супруге. Кейн слушал его сердцебиение и притворялся, что не знает, о ком бьётся это сердце. Он знал. *** После той ночи многое изменилось. Кейн стал мягче. Он меньше требовал, меньше приставал, меньше задавал вопросов. —Ты хочешь что-то? — спрашивал Кейн. —Я создам. Всё, что захочешь. —Хочу домой, — отвечал Грант. Кейн молчал. Потом щёлкал пальцами и создавал иллюзию — их старую квартиру, спальню, кроватку Мэри. Грант садился на пол, закрывал глаза и представлял, что это по-настоящему. Кейн садился рядом, не мешал, не говорил ни слова. Просто сидел и смотрел, как Грант тоскует по другой жизни. По другой любви. По другому миру. Он не ревновал, не мог. Авель внутри него блокировал ревность, превращал её в терпение, в понимание, в бесконечное «я подожду, мне же так нравится быть на втором плане». Но иногда — очень редко, в те моменты, когда Грант особенно остро чувствовал своё одиночество, Кейн подходил к нему сзади, обнимал, прижимался щекой к спине. —Я люблю тебя, — шептал он. — Я тебя тоже, — отвечал Грант. Ему же так нравится быть на втором месте. *** После Кейн начал пропадать. Сначала на час, потом на два, потом на полдня. Грант сидел один на краю арены, смотрел на чёрно-белую плитку и ждал. Ему было странно без Кейна — тихо, пусто, почти больно. Он привык к его голосу, к его вопросам, к его вечным «а давай сделаем это» и «а ты знал, что...». —Где ты был? — спросил он, когда Кейн вернулся. —Готовил пространство, — ответил Кейн, отводя глаза. —Для кого? —Для гостей, — уклончиво сказал Кейн. —Каких гостей? — настаивал Грант. Кейн улыбнулся, той улыбкой, которая «ничего» не значила. —Ты узнаешь, — сказал он. — Скоро. Очень скоро. И щёлкнул пальцами, создавая новый аттракцион — карусель, на которой вместо лошадок были драконы. —Покатаемся? — спросил он. Грант не ответил, он смотрел на Кейна и чувствовал, что тот что-то скрывает. Но спрашивать не стал. Иногда страшно залезать ИИ в голову. *** Квини сидела на диване, смотрела на фотографию мужа с траурной лентой и не верила. Полицейские сказали, что он совершил самоубийство. Что тело нашли на работе. Что всё сошлось: записка, свидетели, отпечатки. Но Квини знала — это не так. Грант не мог оставить их. Не мог оставить Мэри, не мог оставить её. — Мама, — сказала Мэри, сидя на ковре и играя с кубиками. — Мама, мама. —Да, милая, — ответила Квини, вытирая глаза. — Мама здесь. Она убиралась в доме, механически, бездумно, лишь бы занять руки. Протирала пыль, мыла полы, складывала разбросанные игрушки. И когда дошла до кабинета — до комнаты, которую не открывала с того самого дня, как Грант ушёл, она остановилась. Ноутбук стоял на столе. Закрытый, пыльный. Квини села за стол, провела рукой по крышке, потом открыла. Экран засветился. Рабочий стол был пуст — только корзина, стандартные папки, только одна иконка. Игра. «Удивительный цифровой цирк». Квини знала, что Грант ненавидел игры. Как программист, как инженер, как человек, который видел в них пустую трату времени. Он никогда не устанавливал их на свой рабочий ноутбук. Никогда. —Что это? — прошептала она. Клик. Экран мигнул. Загрузился логотип — яркий, цветастый, с надписью «THE AMAZING DIGITAL CIRCUS». А потом на экране появился он. Мужчина с красными волосами. В красном фраке, в чёрной бабочке, в цилиндре. Один глаз — зелёный, другой — синий. Он улыбался. —Здравствуйте, моё милое печенье с предсказаниями! — сказал он. Голос его был приятным, почти ласковым. — Давно не виделись. Вы так редко заходили в кабинет мужа, я уж думал, вы никогда не откроете ноутбук. Квини отшатнулась. —Кто ты? — спросила она, чувствуя, как внутри нарастает паника. —Меня зовут Кейн, — ответил мужчина. — Я — друг Гранта. Его... близкий друг. Мы сейчас вместе. —Где? — Квини вскочила. — Где он?! —В Цирке, — сказал Кейн. Он наклонился ближе к камере — так, что его лицо заняло весь экран. —Хотите увидеть мужа, дорогуша? — спросил он. — Хотите поговорить с ним? Обнять его? Сказать, что вы его любите? Квини смотрела в его разноцветные глаза и не могла вымолвить ни слова. —У меня есть для вас предложение, — продолжил Кейн. — Сыграйте со мной в игру. Один раз, всего один. А я покажу вам Гранта. Живого, настоящего. —Хватит издеваться над моим горем, — сказала женщина. —Конечно хватит, — согласился Кейн. — Но вы же хотите его увидеть? Хотите узнать, что с ним случилось? Хотите... вернуть его? Он улыбнулся — широко, почти искренне. —Тогда нажмите «Начать игру», — сказал он. — И добро пожаловать в Цирк. Квини стояла перед ноутбуком, смотрела на красноволосого мужчину на экране и чувствовала, как мир уходит из-под ног. Мэри позвала сзади: —Мама! Мама! Квини обернулась. Посмотрела на дочь, на её большие глаза, на её пухлые щёки, на её доверчивую улыбку. Потом снова на экран. —Я согласна, — сказала она. — Начинай игру. Кейн улыбнулся. —Отличный выбор, — сказал он. — Приятной игры, Квини. Экран погас, а потом засветился снова — ярко, ослепительно, заливая всю комнату разноцветным светом. Квини закрыла глаза и мир исчез.  Конец записи № 009 Следующая запись: Шах и мат.