Бирюзовая аномалия

*** Дорога на запад слилась для Акаги в бесконечную череду боли и крови. Каждый привал, стоило им найти подходящую поляну для ночлега, начинался по одному и тому же сценарию. Сунь невозмутимо вырывал из шевелюры седой волосок, дул на него, и на свет появлялся безжалостный, светящийся золотом двойник. Для юного они это означало лишь одно — очередное жестокое избиение его многострадальной туши до полного изнеможения. Монах задумывал эту тренировку с четкой целью: заставить ученика чувствовать чужую ауру, предвосхищать направление атак и отводить кинетическую энергию в сторону. Однако упрямая демоническая физиология распорядилась иначе. Сунь, сидя у костра и попивая травяной отвар, наблюдал за спаррингами со смешанным чувством удивления и легкого раздражения. Вместо того чтобы развивать тонкую чувствительность и уклоняться, Акаги уж больно шустро развивал совершенно другую способность. То, что происходило с организмом ученика, совершенно не укладывалось в первоначальный план старой обезьяны. Огромный резерв жизненной силы ёкая, вынужденный ежедневно бороться с критическим уроном, начал стремительно эволюционировать. Регенерация Акаги прокачивалась с пугающей скоростью. Если в первый день гематомы и трещины в костях заживали всю ночь, требуя обильной пищи и глубокого сна, то теперь, спустя всего семь дней непрерывных истязаний, раны затягивались почти на глазах. Синяки желтели и рассасывались за минуты, рассеченная кожа стягивалась прямо во время боя, а выбитые суставы юноша с глухим рычанием вправлял на место, почти сразу же возвращаясь в стойку. Организм они неустанно работал, исправно латая своего хозяина всё лучше и лучше с каждым новым днем. Поняв, что его ученик вместо техники предпочитает превращать себя в непробиваемый, самовосстанавливающийся кусок мяса, Сунь лишь неодобрительно цокнул языком. И, естественно, тут же мысленно отдал клону новый приказ. Раз сосуд отказывается гнуться и перенаправлять силу, значит, нужно проверить его предел прочности. Золотистый двойник перестал сдерживаться. Клон больше совершенно не жалел парня, обрушивая на него град таких чудовищных ударов, от которых содрогалась земля. Тренировки превратились в настоящую мясорубку, где Акаги приходилось выживать на одних лишь инстинктах и своей возросшей способности к исцелению, заливая поляну потом и кровью до глубоких сумерек. Когда солнце окончательно скрылось за кронами деревьев, двойник привычно осыпался искрами. Акаги остался сидеть в изрытой земле, судорожно хватая ртом воздух. Юноша с кряхтением выпрямил спину, наблюдая, как глубокая ссадина на предплечье с шипением затягивается прямо на глазах, оставляя лишь светлый след свежей кожи. Сунь подошел ближе, опираясь на свой деревянный посох, и с нескрываемым разочарованием посмотрел на тяжело дышащего ученика сверху вниз. — Ты абсолютно неисправим, рогатый болван, — сварливо проскрипел старик, укоризненно качая головой. — Я создаю для тебя идеальные условия. Пытаюсь вбить в твою дурную башку понимание чужой ауры. И каков результат? Акаги хмуро зыркнул на монаха из-под полей бамбуковой шляпы, сплевывая сгусток крови. — Мое тело залечивает раны всё быстрее. Я становлюсь крепче. Значит, тренировка дает плоды. — Тренировка?! — возмущенно фыркнул Сунь, с силой ударив нижним концом посоха по земле. — У нормальных практиков тренировки развивают мастерство и технику! А у тебя даже обучение идет через жопу! Монах наклонился вперед, сверля демона суровым, пронзительным взглядом. — Встречать каждый удар лбом — это путь к верной смерти. Твоя хваленая регенерация окажется абсолютно бесполезной против настоящего мастера или экзорциста. Тебе просто отрубят голову одним выверенным взмахом клинка! Будешь лежать в грязи и надеяться, что новая башка отрастет быстрее, чем старая докатится до ближайших кустов? — Может и буду, — обиженно буркнул Акаги. — Завтра я вновь дам тебе эликсир. И будешь прямо с ней драться против клона. Готовься. От одной лишь перспективы вновь влить в себя ту тошнотворную болотную дрянь лицо Акаги мучительно скривилось. Однако вслух он не произнес ни слова. За время их совместного путешествия юноша усвоил одно непреложное правило: спорить с упрямой старой макакой — занятие абсолютно бесполезное. Сунь всё равно сделает так, как задумал, только в процессе добавит пару лишних ударов посохом по хребту исключительно в воспитательных целях. Быстро поужинав, они молча устроились на ночлег, набираясь сил перед грядущим днем, хотя часа чтения сутр избежать все равно не удалось. Утро началось с привычной рутины. Пока Акаги мотался по прохладному, окутанному плотным туманом лесу в поисках свежей дичи, монах времени даром не терял. Вернувшись на поляну с парой жирных фазанов, демон обнаружил у костра ту самую деревянную плошку. В этот раз жижа, казалось, стала еще более густой и мерзкой на вид, а ее едкий запах заставлял глаза слезиться с удвоенной силой. Сжав зубы и мысленно проклиная весь обезьяний род от начала времен, Акаги залпом влил в себя варево. Горло мгновенно свело жестоким спазмом. Демон позеленел, судорожно зажимая рот ладонью и изо всех сил борясь с диким рвотным рефлексом. Едва желудок неохотно смирился с этим гастрономическим насилием, как пришло уже знакомое ощущение холодной, звенящей стали. Аспект Металла вновь заструился по его венам, отсекая все лишние природные шумы и наполняя мышцы мощью. Сунь, не дав ученику даже отдышаться, невозмутимо вырвал из головы седой волос и дунул на него. На поляне привычно вспыхнул безликий силуэт с деревянным шестом в руках. — С этого момента можешь использовать сэндзюцу, — сухо скомандовал старик, отступая к деревьям. Клон сорвался с места без предупреждения. Посох со свистом рассек воздух, метя прямо в висок. Акаги рванул на себя энергию стихии, концентрируя ее в левом предплечье, и вскинул руку для блока. Раздался громкий, резкий лязг, словно дерево столкнулось с монолитной наковальней. Руку всё равно прострелило болью — концентрация оказалась слишком медленной и грубой, а сила удара двойника — чудовищной, но кость, вопреки обыкновению, даже не треснула. Тренировка превратилась в изматывающее испытание на реакцию. Акаги пытался фокусировать жесткую стихию в точках удара, но постоянно опаздывал, либо вливал слишком много энергии, отчего конечности буквально деревенели, лишая его маневренности. Золотистый двойник методично избивал его, находя малейшие бреши в защите и заставляя юношу в полной мере расплачиваться за каждую ошибку в контроле сэндзюцу. И лишь в самом конце спарринга, когда дыхание уже со свистом вырывалось из пробитых легких, а отвар начал неумолимо терять свою силу, Акаги наконец поймал нужный ритм. Он почувствовал момент атаки за долю секунды до того, как посох коснулся его тела. Короткий импульс сковал его ладони. Демон не стал принимать удар в лоб. Он плавно сместил корпус и жестко, по касательной отразил два сокрушительных взмаха подряд. Оболочка Металла с громким звоном оттолкнула оружие клона в сторону, начисто ломая идеальный баланс противника и оставляя его открытым для контратаки. Но триумф длился не дольше мгновения. Двойник старика оставался всё таким же пугающе могущественным противником, лишенным усталости и боли. Фантом мгновенно погасил инерцию, неестественно извернулся и с леденящей кровь скоростью вернул себе равновесие. Прежде чем Акаги успел воспользоваться брешью в защите и нанести ответный удар, деревянный шест описал широкую дугу и с сокрушительной силой врезался демону под колени. Мир перед глазами перевернулся. Юноша с глухим стуком рухнул на влажную землю, выбив из легких последние крохи кислорода. В этот же момент ясность в каналах окончательно померкла — эффект болотного зелья сошел на нет, оставляя после себя лишь тупую пульсирующую боль в избитых мышцах и мерзкое послевкусие гнили на языке. Клон привычно осыпался золотистыми искрами, завершив тренировку. Усталый, тяжело дышащий Акаги так и остался лежать в изрытой грязи возле костра, не находя в себе сил даже перевернуться на спину. Его хваленая регенерация вновь принялась за работу, но сейчас она казалась лишь слабым утешением. Над ним выросла тень настоящего Суня. Монах оперся на свой посох, глядя на распластанного ученика сверху вниз, и на его морщинистом лице медленно расплылась откровенно злорадная, предвкушающая ухмылка. — Два удара. Уже прогресс, — издевательски протянул старик. — Значит, рецепт работает. Завтра повторим. И послезавтра. Я буду варить и вливать в тебя эту дрянь каждый божий день, сосунок. До тех пор, пока ты не научишься фильтровать Металл самостоятельно. А теперь поднимайся, нам еще нужно прочитать девятую главу. Тихо, сквозь плотно стиснутые зубы проклиная несносного старика, Акаги с трудом заставил себя сесть. Его пальцы, непослушные от усталости и жестоких ушибов, с неохотой подхватили потрепанный фолиант. Юноша открыл девятую главу. Опираясь ноющей спиной на камень, он монотонно затянул очередную буддийскую писанину о кармических узлах и усмирении страстей. Слова вылетали из его рта на автомате, совершенно не задерживаясь в голове. Весь его разум был сосредоточен на другом. Демон отчаянно цеплялся за угасающие воспоминания о последнем мгновении спарринга. Он раз за разом прокручивал в мыслях эту короткую долю секунды: как именно холодный импульс сковал его ладони, как энергия сжалась в непробиваемую преграду, жестко отбросившую вражеское оружие. Он пытался впечатать этот ритм глубоко в подкорку, чтобы в следующий раз вытянуть нужную нить Металла без помощи тошнотворной болотной жижи. Под размеренный хриплый шепот демона костер постепенно прогорел, превратившись в кучку мерцающих красных углей. Спустя ровно час мучительной борьбы с истощением книга с тихим шорохом выскользнула из ослабевших рук Акаги. Его подбородок тяжело опустился на грудь. Сунь, сидящий на другой стороне поляны, лишь удовлетворенно хмыкнул, поправил свою походную рясу и тоже погрузился в глубокий сон под глухой шум ночного леса. *** Грейфия Люцифуг, облаченная в строгий, расшитый серебром камзол, застыла изваянием посреди мраморного зала. В её холодных, серебристых глазах не отражалось ни единой эмоции, когда она смотрела на возвышающегося на троне Ризевима Ливана Люцифера. Владыка Демонов развалился в небрежной позе, крутя в тонких пальцах хрустальный бокал с кроваво-красным вином. На его бледном, аристократичном лице играла скучающая, циничная полуулыбка, которая неизменно вызывала у юной наследницы клана Люцифуг глухое раздражение, надежно скрытое за маской идеальной дисциплины. — Поднебесная, Грейфия, — протянул Ризевим, слегка качнув бокалом. — Древняя, непостижимая и абсолютно дикая земля, кишащая местными духами, божками и прочим мусором. И именно там наши наблюдатели засекли отчетливый резонанс. Он сделал глоток и поморщился, словно вино отдавало уксусом. — Один из тринадцати Лонгинов. Орудие, способное убить Бога, проснулось в руках какого-то смертного червя. За спиной Грейфии бесшумно замерли двое: высокий, закованный в темный доспех воин из побочной ветви Баал и кутающаяся в тени убийца из клана Набериус. Элита, выделенная специально для этой миссии. — Каковы приказы, господин Ризевим? — голос Грейфии прозвучал ровно, без малейших интонаций. — Приказы просты, моя дорогая Люцифуг, — Ризевим подался вперед, и его глаза хищно блеснули. — Падшие уже почуяли кровь. Григори наверняка отправили своих пернатых ищеек, чтобы завербовать носителя и пополнить свой арсенал этой игрушкой. Мы не можем позволить Азазелю получить такое преимущество. Он лениво взмахнул свободной рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Вы отправитесь в Китай. Найдете носителя раньше, чем это сделают пернатые. Убейте его, уничтожьте всех, кто попытается вам помешать. Любой ценой. Это понятно? — Как прикажете, господин, — Грейфия учтиво склонила голову. Серебряные пряди скользнули по её плечам. Никаких сомнений, никаких лишних вопросов. Только холодная, безжалостная эффективность, достойная имени её клана. Развернувшись на каблуках, юная дьяволица направилась к выходу, сопровождаемая двумя безмолвными тенями своих подчиненных. *** Очередной день пути на запад начался с уже ставшей привычной пытки. Скривившись от омерзения, Акаги влил в себя тошнотворный эликсир, после чего поляна вновь огласилась лязгом и глухими ударами. С каждым новым спаррингом против двойника у демона получалось всё лучше. Он уже уверенно ловил ритм, концентрировал плотность Металла в нужных точках и даже умудрялся проводить успешные, жесткие контратаки, отбрасывая шест клона. Однако стоило действию зелья закончиться, как прогресс мгновенно рассыпался в прах. Попытки самостоятельно вычленить нужную стихию из окружающего пространства неизменно заканчивались тем, что Акаги жадно втягивал в себя бушующую мешанину всех элементов, получая за это очередную порцию воспитательных ударов посохом по хребту. — Проблема кроется не в твоем понимании, — задумчиво произнес Сунь во время привала, наблюдая, как ученик пытается отдышаться. — Я наконец установил причину. У тебя чудовищная, просто аномальная проводимость духовных каналов при абсолютно отвратительном контроле. Старик начертил концом посоха широкую линию в пыли. — Представь себе бурлящую реку. Чтобы набрать из нее чашку чистой воды, нужен аккуратный, сдержанный жест. А ты, считай, огромной миской черпаешь аж до дна. Как только ты открываешь каналы, твое тело всасывает энергию с такой скоростью и в таких объемах, что вычленить одну тонкую нить Металла в этом цунами становится физически невозможно. Так что нам нужно лишь продолжать, пока у тебя не вырастет контроль. Акаги мрачно кивнул, массируя ноющие плечи. Это объяснение звучало вполне логично. Помимо изнурительных упражнений со стихиями, Сунь внезапно проявил живой интерес к другой особенности своего подопечного. Монах приказал демону отложить все дела и подробно продемонстрировать ту самую Бездну, с помощью которой он перемещался в пространстве. Повинуясь приказу, Акаги совершил несколько коротких, резких пространственных скачков по поляне. Он исчезал в смазанной бирюзовой дымке и мгновенно появлялся за спиной старика, разрывая дистанцию с едва уловимым хлопком схлопывающегося вакуума. Сунь внимательно следил за каждым рывком, прищурив свои глубокие, темные глаза. — Занятно, — пробормотал монах, вдумчиво потирая подбородок. — Крайне специфический оттенок силы. Мне это определенно кое-что напоминает… — И что же? — поинтересовался юноша. — Пока не уверен, — отмахнулся старик, явно не собираясь вдаваться в конкретику. — Оставим это на потом. Впрочем, на одних лишь скачках дело не остановилось. Измотанный постоянными травмами Акаги вспомнил, что если направить энергию Бездны внутрь собственного тела, то его и без того бешеная демоническая регенерация переходит на совершенно новый уровень. Мрачная, поглощающая сила пустоты словно пожирала сами повреждения, стягивая разорванные ткани и мгновенно сращивая кости с тихим шипением. Когда Сунь увидел, как глубокая ссадина на плече ученика затянулась пеленой и исчезла без следа быстрее, чем монах успел моргнуть, он лишь разочарованно покачал головой. — О небеса, за что мне это наказание, — проскрипел старик, глядя на довольного собой демона. — Ты полностью игнорируешь уклонения в бою, предпочитая принимать удары лбом. А теперь еще и приспособил пространственную магию для того, чтобы быстрее лечить синяки. Такими темпами, рогатый, ты превратишься в обыкновенный кусок бесконечно регенерирующего мяса. — Зато так меня невозможно будет убить, — заявил Акаги. — Ох, поверь мне, малец. В этом мире есть немало способов убить кого угодно. После обеда, когда костер был потушен, а скудные пожитки собраны, Сунь внезапно обрадовал ученика неожиданной новостью. — Пошли, — коротко бросил монах, закидывая на плечо свой холщовый мешок. — Сегодня идем в деревню вместе. Акаги удивленно вскинул брови. Обычно старик оставлял его караулить стоянку в лесу, справедливо полагая, что вид почти двухметрового здоровяка не способствует спокойной жизни крестьян. Благо, он перестал пугать людей по дороге. Юноша даже слегка воодушевился. За месяцы бесконечных тренировок и медитаций в дикой глуши он изрядно соскучился по цивилизации и был рад возможности своими глазами увидеть быт местных людей, даже если для этого придется прятаться под дурацкой бамбуковой шляпой. Натянув головной убор поглубже, чтобы широкие поля надежно скрывали рога и верхнюю половину лица, Акаги зашагал следом за учителем по узкой тропинке, петляющей среди залитых водой рисовых чеков. Вскоре впереди показались соломенные крыши крестьянских домов и зазвучали приглушенные голоса. И именно в этот момент демон краем глаза заметил странную перемену. Он повернул голову к Суню и едва не споткнулся на ровном месте. Привычная обезьяноподобная внешность старика исчезла. Жесткая седая шерсть на руках и лице бесследно растворилась, вытянутая челюсть сгладилась, а походка утратила характерную звериную пружинистость. Буквально за пару шагов опасный ёкай с повадками старой макаки превратился в самого обыкновенного, ничем не примечательного ссохшегося дедка в поношенной буддийской рясе. Трансформация прошла настолько естественно и плавно, что Акаги даже не уловил всплеска духовной энергии. — Твое лицо… — ошарашенно пробормотал юноша, уставившись на учителя. — Дедушка, конечно, говорил, что многие ёкаи могут в иллюзии, но я даже каплю силы не уловил! Сунь, теперь выглядящий как совершенно безобидный старик, лишь усмехнулся в жидкую человеческую бородку. — Какие твои годы, малец. Меньше внимания — меньше проблем с экзорцистами и местными властями. Мои навыки иллюзии оттачивались веками. А теперь закрой рот, ссутулься и старайся выглядеть как мой немой послушник-переросток. И ради всего святого, не сверкай из-под шляпы своими глазами. Вскоре узкая тропинка вывела их на довольно оживленную для этих диких мест рыночную площадь. Центр деревни встретил их какофонией звуков и запахов: мычанием скота, густым ароматом жарящихся на открытом огне лепешек, вонью навоза и непрекращающимся гомоном человеческих голосов. Акаги послушно ссутулился, стараясь казаться чуть ниже своего реального роста, и натянул бамбуковую шляпу так, чтобы тень полностью скрывала его черты. Шагая позади Суня и таща на плече их немногочисленные пожитки, демон с искренним любопытством разглядывал снующих туда-сюда мирян. За долгие месяцы изоляции он почти отвык от вида обычных людей, занятых своей мирской суетой. Никто не обращал на них внимания — мало ли по дорогам Поднебесной бродит старых монахов со своими молчаливыми послушниками. Сунь уверенно лавировал в толпе, пока не остановился у прилавка с мешками, откуда доносился резкий, терпкий запах сушеных трав и специй. За прилавком стоял дородный, краснощекий торговец. Именно здесь Акаги увидел новую сторону своего учителя. Монах, который каждый вечер заставлял демона зубрить сутры о полном отказе от мирских благ и материальных привязанностей, внезапно преобразился. Взяв щепотку какого-то серого порошка и брезгливо растерев его между пальцами, Сунь закатил глаза так, словно ему нанесли смертельное оскорбление. — И за эту пыль с дороги ты просишь четыре медные монеты, почтенный? — голос старика, обычно спокойный или насмешливый, сейчас дрожал от наигранного праведного гнева. — Да побойся Будду! Этому перцу место в кормушке для свиней, а не в котелке честного человека! Торговец возмущенно всплеснул руками, защищая свой товар, и на площади закипела настоящая битва. Акаги, стоя за спиной учителя, лишь ошарашенно хлопал глазами под своей шляпой. Древний, могущественный ёкай, способный одним щелчком отправить человека на тот свет, торговался за каждый жалкий медяк с таким исступлением, словно от этого зависела судьба всего мироздания. Сунь театрально хватался за сердце, грозил уйти к конкурентам на другой конец площади, обвинял торговца в бессовестном грабеже стариков и даже пытался воззвать к совести его предков. Демон физически ощущал, как от учителя исходят волны удовольствия. Старик явно наслаждался этим приземленным, суетливым процессом. Спустя добрых пятнадцать минут ожесточенных словесных баталий красный, потный, но окончательно сломленный торговец со вздохом отсыпал в холщовый мешочек солидную порцию специй, получив взамен всего две бронзовые монеты. Сунь невозмутимо спрятал покупку за пазуху своей рясы. Повернувшись к Акаги, монах довольно, почти по-мальчишески подмигнул ему своим иллюзорным человеческим глазом и, неспешно постукивая посохом, двинулся дальше по рядам в поисках новой жертвы. Акаги оставалось лишь тихо фыркнуть и, поправив мешок на плече, последовать за этой невыносимой, противоречивой макакой.