Министр и её выбор

Гостиная в доме на Гриммо, 12, никогда не казалась такой тесной. Гермиона стояла у камина, скрестив руки на груди, и смотрела на Рона так, будто он только что предложил сдать Хогвартс под ночной клуб. — Ты вообще меня слышишь? — её голос звенел от напряжения. — Я сказала: не сейчас, Рон. Не через год и не через пять. Я хочу строить карьеру. Я хочу стать министром магии, а не сидеть в пелёнках и пюре. Рон развалился на диване, но его поза не была расслабленной — челюсть сжата, веснушки будто потемнели. — А я хочу семью, — отрезал он. — Нормальную. Детей, чтобы гоняли на мётлах, чтобы… чтобы всё как у людей. Сколько можно ждать? Тебе двадцать три, Герми. У моей мамы в твоём возрасте уже трое было. — Я не твоя мама, — сквозь зубы процедила она. — И прекрати называть меня так, как будто я твоя старая мантия. Я не «Герми». Рон закатил глаза — привычный жест, который сейчас заставил её кровь вскипеть. — О, прости, Гермиона. — Он выделил имя с издевательской чёткостью. — Может, тогда обсудим и тот факт, что мы уже полгода живём вместе, а ты всё ещё в позу целки встаёшь? В комнате повисла тишина. Злая. Колючая. — Что ты сказал? — медленно переспросила Гермиона. — То, что слышала. — Рон поднялся, и теперь они стояли друг напротив друга, разделённые только журнальным столиком. — Я мужик, у меня есть потребности. Ты откладываешь секс до свадьбы — окей, чёрт с ним, я уважаю. Но когда я предлагаю сходить в этот ваш… как его… ЗАГС, расписаться за полчаса, ты опять недовольна! — Потому что я хочу свадьбу! — голос Гермионы сорвался на крик. — Настоящую, с платьем, с цветами, с дурацкими салфеточками, которые я буду выбирать месяц! Я тебе сто раз говорила! А ты не слушаешь! Ты никогда меня не слушаешь! — А ты не слушаешь меня! — рявкнул Рон. — Я хочу детей. Сейчас. А не через десять лет, когда ты засядешь в министерском кресле и будешь подписывать пергаменты вместо того, чтобы понянчить собственного ребёнка! — Какого чёрта ты себе позволяешь? — взорвалась Гермиона. — Решать за моё тело? За мою жизнь? Она даже не подумала — просто выбросила руку вперёд. От камина сорвалась кочерга и с гулким стуком врезалась в спинку дивана в паре дюймов от рыжей головы. Рон дёрнулся. — Ты охренела? — заорал он. Но Гермиону уже понесло. Без палочки, одной лишь яростью, она швырнула в него подушку (промах), затем книгу с полки (попала в плечо), затем чернильницу — та разбилась о стену, заляпав чёрным обои. Рон прикрывался руками и матерился так густо, что даже Филч покраснел бы. — Ты меня не слышишь! — кричала Гермиона, чувствуя, как глаза жжёт от слёз. — Ты никогда не слышал! «Герми», «давай распишемся», «рожай» — а мои мечты тебе просто насрать! — Да заткнись ты! — рявкнул Рон, уворачиваясь от летящей тарелки. И в этот момент окно с грохотом распахнулось. В комнату ворвался серебристый олень. Он пересёк гостиную лёгким, почти невесомым галопом, развернулся и замер в центре ковра, освещая всё вокруг призрачным светом. Патронус Гарри. Олень повернул голову к Гермионе, и из его рта раздался спокойный, но напряжённый голос: — Гермиона, Рон. Немедленно ко мне в дом. Это срочно. Речь идёт о жизни и смерти. Олень растворился в воздухе, оставив после себя только запах озона и тишину, в которой ещё звенели обрывки крика. Гермиона стояла, тяжело дыша, с мокрыми щеками. Рон смотрел на неё с чем-то средним между злостью и испугом. Кочерга валялась на полу, осколки чернильницы темнели на ковре. — Идём, — выдохнула Гермиона, вытирая лицо рукавом. Голос сел. — Потом договорим. Она не взглянула на него, когда выходила из комнаты. Только сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Одна мысль билась в голове, острая, как осколки разбитой чернильницы, которые валялись на полу : «Он никогда меня не слушал. Никогда». А впереди ждал патронус Гарри — и, возможно, то, что перевернёт всё.