Производная от одиночества

POV Луна       После той субботы в кафе мне нужно было побыть одной. Лин извинилась, но осадок остался. Я не злилась на неё — нет. Просто чувствовала, что задыхаюсь в четырёх стенах общежития, где всё пахнет чужими духами и чужими разговорами.       В воскресенье утром я надела самый тёплый свитер, намотала шарф до самых глаз и вышла на улицу. Снег перестал, но воздух был прозрачным и хрустальным, как колодезная вода в июле. Дышать было больно и сладко.       Я поехала на набережную залива Сунчхон.       Зимой там было безлюдно. Туристы приезжают сюда весной и осенью, когда цветут камыши и прилетают птицы. А в феврале здесь только холодный ветер, замёрзшая вода и редкие утки, которые почему-то решили не улетать на юг.       Я села на скамейку, достала тетрадь со стихами и уставилась на горизонт. Серое небо сливалось с серой водой. Только белые прожилки льда нарушали однообразие. Зима в Сунчхоне — Это не снег и не вьюга, А тишина, которую Не нарушить даже ветру.       Я записала эти строчки и задумалась. Рифма хромала, но мне нравилось ощущение: я одна на краю земли, и никто меня не трогает.       — Луна?       Я подпрыгнула. Рядом стоял Ёсан. В тёмно-синем пуховике, с красными от холода щеками и знакомым родимым пятном, которое сегодня не было прикрыто волосами. Он смотрел на меня с лёгким удивлением.       — Ёсан? — я не поверила своим глазам. — Ты что здесь делаешь?       — Живу недалеко. Люблю сюда приходить. — Он кивнул на набережную. — Тихо. Можно подумать.       — Я тоже… — Я замялась. — Тоже люблю тишину.       Он кивнул и, помявшись секунду, спросил:       — Можно присесть?       — Скамейка общественная, — ответила я и подвинулась, освобождая место.       Он сел, оставив между нами расстояние — приличное, но не огромное. Достаточно, чтобы я чувствовала тепло его тела через холодный воздух.       — Ты пишешь стихи, — сказал он, заметив тетрадь у меня на коленях.       — Откуда знаешь?       — Видел. В библиотеке. Ты иногда отвлекаешься и пишешь что-то в эту тетрадь. Не конспекты.       Я прижала тетрадь к груди.       — Это личное.       — Я не просил читать, — мягко сказал он. — Просто… заметил.       Повисла пауза. Мы смотрели на замёрзшую воду. Утки — несколько серых, с зеленоватыми головами — бродили по льду у самого берега. Одна из них поскользнулась и смешно шлёпнулась на бок, задрав лапки кверху.       Я не сдержала смеха.       — Смотри, — показала я. — Утка упала.       Ёсан посмотрел и тоже улыбнулся. Скромно, будто боялся, что его улыбка нарушит тишину.       — Они смешные, — сказал он. — Не улетели, а теперь мучаются на льду.       — Может, им здесь нравится?       — Или они просто не знают, куда лететь.       Я покосилась на него. Он смотрел на уток, но я чувствовала, что говорит он о чём-то другом. Может, о себе.       — Ёсан, — спросила я. — Почему ты помогаешь мне с математикой?       Он не сразу ответил. Поправил волосы — привычный жест — и пожал плечами:       — Потому что ты просила.       — Я могла попросить кого угодно.       — Но попросила меня.       Я замолчала. Он был прав. Я могла попросить Лин, но она бы не поняла. Могла попросить старосту, но он бы начал флиртовать. А Ёсан… он просто объяснял, не требуя ничего взамен. Ни улыбок, ни благодарности, ни обещаний.       — Ты нравишься мне, — вдруг сказал он, глядя на уток. — Как человек. Ты не притворяешься. Ты… настоящая.       Я замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. Меня бросило в жар.       — Ёсан…       — Не надо отвечать, — перебил он. — Я просто хотел, чтобы ты знала. Просто… чтобы ты знала.       Он говорил так тихо, что я едва различала слова. Но каждое из них падало в меня, как камень в воду, расходясь кругами.       Я смотрела на его профиль: прямой нос, прикушенная губа, родимое пятно, которое он больше не прятал. И думала о том, как много значат эти несколько слов, сказанные без пафоса, без попытки произвести впечатление.       — Ты тоже… — начала я и запнулась. — Ты тоже настоящий.       Он повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах не было надежды. Только спокойствие. Будто он уже знал, что я не скажу «я тоже», но ему было достаточно того, что он сказал.       Мы снова замолчали. Утка, которая упала, наконец поднялась и неуклюже заковыляла по льду, смешно переваливаясь.       — Смотри, — сказал Ёсан. — Видишь? Даже если скользко, она не сдаётся.       — Ты говоришь об утке или о себе? — спросила я.       Он улыбнулся:       — О нас обоих.

***

      Мы просидели на набережной ещё час. Говорили о книгах, о музыке, о том, почему зима в Сунчхоне лучше, чем лето. Ёсан рассказал, что готовится к олимпиаде по математике, но иногда ему хочется бросить всё и уехать в горы, где нет формул.       — Только тишина, — сказал он. — И снег.       — И утки, — добавила я.       — И утки, — согласился он.       Когда начало темнеть, он проводил меня до автобусной остановки.       — В понедельник будет занятие? — спросил он.       — Обязательно, — ответила я. — Спасибо… за сегодня.       — Тебе спасибо, — сказал он и ушёл, не оглядываясь.       Я села в автобус, прижалась лбом к холодному стеклу и достала тетрадь. Стихи пришли сами собой, как дыхание. Он сказал «ты нравишься мне» Так тихо, что ветер не расслышал. А я ответила взглядом — Громче, чем если бы крикнула. На набережной замёрзших уток Там, где лёд трещит под ногами, Мы оба не сказали главного. Но утки не улетели на юг — И это тоже ответ.       Я закрыла тетрадь и улыбнулась.       За окном проплывали огни Сунчхона. А в голове крутились его слова: «Ты настоящая».       Может, я и правда настоящая. Но с ним я чувствую себя ещё более настоящей. И это самое страшное и самое прекрасное, что случалось со мной за всю зиму.