Грехопадение

Тори должна была быть мертва. Тори это знает — никто после такого падения не выживает. Тори должна быть мертва, она не может сидеть в больничной палате. Не может, это просто невозможно. Но вот она сидит. Разминает хилые ручонки в бинтах и смотрит в окно, пытаясь понять, где она. Это не походило на Москву, даже на Питер. Тори не понимает, на каком языке лепечут врачи, смотрит на них пустым взглядом и только тянет губы в вежливой улыбке. Кивает, когда требуется, но молчит. Даже не мычит в ответ. Не просит переводчика. Она не понимает, что происходит, дышит панически часто, ощущает боль в груди, резь. Когда летишь головой вниз с двадцатого этажа, как-то не рассчитываешь вновь открыть глаза. Но она открыла. И Тори этому рада. Даже если теперь ей придётся, заново учиться говорить и понимать язык. Это не страшно — Тори любит языки, она как раз говорила на трёх. Правда, возможно, ей придётся заново учить все три. Пока она одна, мир кажется обычным, нормальным, таким, в котором она умерла. Тори хочет обмануться этим. Не думает о том, почему её брат не у постели, не думает, почему друзья не собрались под окнами и не горланят. Тори обманывается. Делает вид, что она просто в санатории где-то далеко, что её близкие наскребли денег. Она считает листья за окном, наблюдает за проплывающими облаками. Господи, что с ней случилось? Она больше не может себя обманывать, когда в её комнату влетает целая компания цветастых людей — незнакомых ей людей, которые кричат, плачут, обнимают, касаются так словно право имеют ее трогать. Тори голову поднимает и вздрагивает. На неё смотрит женщина с карими глазами со слезами бегущими по щекам. И эта картинка выдёргивает Тори из едва оформившейся иллюзии словно неудачного зеваку ревуший поезд. Тори где угодно, но не дома, не в санатории, не в больнице, она даже не в своем мире. Тори слышит чужое имя, не может разобрать его до конца, но оно звучит странно — знакомо-незнакомо. Старается всем улыбаться, понимая, что мертвецы просто так не воскресают, чужие души только в дешёвых фильмах ужасов в тела вселяются. Кто знает, на какие опыты её сдадут, если кто-то поймет, что она не тот кем ее видят. За всё должна быть плата. И ей тоже придётся отплатить за второй шанс. Тори улыбается до тех пор, пока щеки не сводит судорогой, пока женщина не прекращает обнимать её и тихо плакать, что-то шепча, пока губы не трескаются и не начинает течь кровь. Тори облизывает губы раз за разом, ощущая железо на языке. Ей нравится привкус крови — он чем-то её успокаивал. У неё на внутренней стороне щёк всегда были тонкие шрамы. Тори что-то невпопад отвечает, скорее мычит — кажется, это работает. Кажется, от неё отстают. Она наблюдает за тем, как врачи выпроваживают собравшихся, чувствует, как в груди что-то неприятно тянет. Что-то, что говорит ей бежать отсюда и не оглядываться. Она сглатывает, смотрит в большое окно с крайне симпатичным видом на зелёный сад. Не понимает, что ей делать. Изнутри пожирает тревога, желание сорваться с места и бежать без оглядки. — Савада, — Тори понимает, что обращаются к ней. Она переводит взгляд в сторону говорившего и улыбается так же, как и до этого. Кивает в приветствии. Смотрит на красивого мужчину, стоящего в дверях. Она видит только тонкий рот и забавные бакенбарды, федору с оранжевой лентой. Он стоит прислонившись к двери, словно не желая входить внутрь. На нем рубашка, строгие черные штаны; он выглядел нелепо в больничной палате, не на своем месте. Она чувствует, как внутри что-то обрывается, что-то панически скребет о ребра, оставляя зарубки-засечки на костях. Тори не знает, кто перед ней, но что-то кричит бежать прямо сейчас и не оглядываться. Что-то требует сорваться с кровати и выпрыгнуть в окно. И Тори сжимает пальцы, комкает тонкое белоснежное одеяло и дышит ровно, не даёт себе паниковать. Начинает чесать запястье, видит красные полосы. Мычит так же невпопад. Он что-то говорит, смотрит на неё пристально, заставляет опустить взгляд на колени, расчесывать руку всё сильнее. Тори почти не дышит — ей кажется, что она мышонок перед голодным удавом. Или кролик, которой загоняет лиса. Он продолжает говорить. В ответ — только задушенное мычание. Тори подтягивает колени к груди, прячет лицо. Господи, она чувствует, как холодный пот стекает по лбу, впитывается в покрывало. Её словно придавила тяжёлая плита. Она не может вздохнуть. С каждой секундой она ощущает то же, что и пару часов назад, падая с двадцатого этажа. В голове она может рассчитать, что падала жалкие четыре секунды — на деле это длилось вечность. Тори слышит тишину. Отрывает лицо и видит, как мужчина прикрывает лицо своей федорой, так что выражения не разобрать. Он стоит пару секунд изваянием, а потом разворачивается и уходит без прощания. Тори дрожит. Она кутается в одеяло, дышит слишком часто. Тори начинает догадываться, где она. Догадываться, кто она. Кто были люди, приходившие раньше. Тори почти смеётся, понимая, что стала чьей-то несмешной шуткой. Луна освещает её палату, когда она одевается в школьную форму, заботливо сложенную на стуле, вяжет из простыней канат. Тори цепляет его за тяжёлую металлическую кровать, дёргает пару раз, проверяя надёжность. Сигать из окна второй раз за сутки? Она осматривает комнату, прислушивается к ощущению в груди, которое набатом орёт, требует сбежать. Тори закрывает глаза — и сбегает из больницы, зная, что бежать ей нужно без остановки.