Сотрудник месяца

Токио встретил его холодом. Не тем холодом, от которого мёрзнут пальцы. Тем, от которого сжимается грудная клетка, потому что вокруг ни одного знакомого лица, ни одного знакомого запаха, ни одного звука, который можно было бы узнать. Саске вышел из переулка и остановился. "Где я?" Мысль была тупой, тяжёлой, как удар по голове. Он задал её себе уже в сотый раз, и каждый раз ответа не было. "Не в Конохе. Не в Ото. Не в Стране Огня. Вообще не в моём мире." Мир был слишком ярким. Небоскрёбы уходили в небо, подсвеченные снизу. Рекламные экраны на стенах зданий меняли картинку каждые пять секунд – женщина с идеальной улыбкой, мужчина в костюме, аниме-персонаж с огромными глазами. Огни мигали, переливались, отражались в лужах на асфальте. Люди шли мимо, не поднимая голов. Смотрели в маленькие прямоугольники, которые освещали их лица голубоватым светом. Никто ни на кого не смотрел. Никто никого не видел. "Как они могут так жить? Не смотреть по сторонам? Не проверять, кто сзади? Не ждать удара?" Машины сигналили на перекрёстке. Голос из динамика объявлял что-то про поезд –механический, безжизненный, одинаковый для всех. Где-то играла музыка – из открытой двери бара, наверное. Кто-то смеялся. Кто-то кричал. Шум. Постоянный, давящий, ни на секунду не замолкающий шум. Саске замер посреди тротуара, и его толкнули в плечо. Мужчина в деловом костюме даже не извинился – просто обошёл и продолжил идти, как будто Саске был столбом. Или чем-то, что не заслуживает внимания. В моём мире за такое бьют. Здесь – никто не смотрит. Ничего из этого не было в его мире. Он сунул руки в карманы куртки – единственное, что осталось при нём, кроме чёрной толстовки с высоким воротником и зашнурованных ботинок, которые натирали пятки. Высокий воротник закрывал шею – он проверил. Шрам был на месте. Тонкая белая линия, которую нельзя было увидеть, если не знать. Но он знал. И прятал. Итачи. Твой кунай. Твоя рука. Твоё "прости, Саске". Я до сих пор чувствую этот лёд на шее. Он проверил карманы уже двадцать раз. Пусто. Ни денег, ни документов, ни даже зажигалки. Только ключ от квартиры, которой больше не существовало, и фотография, которая выцвела от времени. Он всё ещё держал её. В левом кармане, ближе к сердцу. Не мог выбросить. "Зачем я её храню? Чтобы помнить, что у меня было? Чтобы помнить, что я всё потерял?" Команда номер Семь. Наруто улыбается так широко, что не помещается в кадр – дурацкая, заразительная улыбка, от которой хотелось закатить глаза. Глупый. Громкий. Раздражающий. И единственный, кто никогда не сдавался. Сакура с её яркими волосами и яркой улыбкой – она всегда стояла ближе к нему, чем к другим. Он тогда не замечал. Или делал вид. Наверное. И Какаши-сенсей, который наполовину закрыл лицо книгой, но если присмотреться – он не читает. Он смотрит на них. На всех троих. — "Знал ли ты, сенсей? Знал, что я стану таким? Что я убью брата? Что предам Коноху? Что я... что я окажусь здесь?" Саске не смотрел на эту фотографию. Просто держал. Чтобы помнить. Чтобы знать, что он был кем-то до того, как стал никем. До того, как оказался здесь. До того, как стал никем в нигде. Чакры не было. Он проверил уже сто раз. Может, тысячу. В ту первую ночь, когда мир перестал кружиться и ноги перестали подкашиваться, он сел на корточки в том переулке – узком, грязном, пахнущем мочой и сыростью. Прислонился спиной к холодной кирпичной стене и закрыл глаза. И потянулся внутрь себя. Туда, где всегда текла река. Для него чакра была всем. Она текла по телу, как кровь, только тише. Её можно было почувствовать в любое время – достаточно было закрыть глаза и прислушаться. Тёплое течение у живота. Прохладные ручейки по рукам. Горячие точки на ладонях, где скапливалась сила перед печатью. Он знал своё тело. Знал каждый канал, каждую точку, каждый узел, где чакра могла задержаться или свернуть не туда. Сейчас же – тишина. Ничего. Совсем ничего. Как будто я пустой. Как будто во мне никогда ничего не было. Пустота. Сухое русло. Треснувшая земля. Ни капли. Это тело помнит. Мои руки помнят, как складывать печати. Мои ноги помнят, как двигаться. Мои глаза помнят, как видеть шаринган. Но он молчит. Чакра молчит. Всё молчит. Я – труп. Ходячий и дышащий. Но труп. Саске открыл глаза. Посмотрел на свои руки – грязные, с заусенцами, со шрамами, которые не скрыть даже длинными рукавами. Эти руки убивали. Сотни раз. Тысячи. Я перестал считать после Орочимару. После того, как понял, что убивать – легко. Что я рождён для этого. "А теперь? Я не могу даже согреться. Не могу найти еду. Не могу..." Попытался снова. Сосредоточился. Представил, как чакра поднимается из самой глубины – из того места, которое он называл "источник". Представил, как она растекается по каналам – медленно, тяжело, как расплавленный металл. Представил, как заполняет пустоту, как возвращает тепло, как напоминает ему, кто он есть. "Кто я? Учиха? Последний из клана? Тот, кто убил своего брата? Тот, кто предал всех, кто его любил?" "Кто я без чакры?" "Никто. Ничего." Он простоял до самого утра в том переулке. Ноги затекли. Спина онемела от кирпичной стены. Он сжимал и разжимал кулаки. Пытался снова. И снова. И снова. Печати. Может, дело в печатях? Он сложил пальцы в знак Обезьяны. Потом Дракона. Потом – забыл. Руки не слушались. Пальцы дрожали. "Глупо. Чакры нет – печати бесполезны. Ты же знаешь. Ты же ниндзя. Ты же учил это в академии. Без чакры печати – просто кривляние." "Но что ещё мне остаётся? Стоять и плакать? Я не умею плакать." Ничего. Он ударил кулаком в стену. Кирпич не дрогнул. Костяшки разбились. Кровь потекла по пальцам, капнула на асфальт, на грязные листья, на окурок, который кто-то бросил. Он не почувствовал боли. Только глухую злость. Только отчаяние, которое он отказывался называть своим именем. Потому что если назвать – оно станет реальным. "А я не хочу, чтобы это было реальным. Не хочу верить, что я застрял здесь навсегда. Не хочу верить, что никогда не увижу Наруто. И Сакуру. И сенсея." Не хочу верить, что Итачи умер зря. К шестому часу утра его руки тряслись. Не от холода – хотя холодно было. Не от страха – он не боялся. От бессилия. От того, что он мог убить человека голыми руками, мог выжить в любой схватке, мог смотреть в глаза смерти и не моргнуть – но не мог сделать самого простого. Не мог вернуться домой. "Какой смысл в силе, если ты не можешь ею воспользоваться? Какой смысл в навыках, если ты не можешь применить их?" "Я – меч без рукояти. Острый. Опасный. Но бесполезный." Он сел на корточки. Обхватил колени руками. Уткнулся лицом в колени. Идиот. Он не плакал. Он разучился плакать много лет назад. После того, как убил Итачи. После того, как понял, что слёзы ничего не меняют. "В тот день я плакал. Стоял над его телом и плакал, как ребёнок. А он лежал и улыбался. Спасибо, Саске. Спасибо." Больше я не плакал. Не умею. Но сидел так долго. Пока не рассвело. Через месяц он перестал пытаться. Не потому, что смирился. Потому что понял: обратной дороги нет. И чем дольше он будет биться головой о стену, тем глупее будет выглядеть. Я уже выгляжу глупо. Сижу в парке. Ворую еду. Сплю на скамейках. Саске Учиха – герой войны – спит на скамейке, потому что у него нет дома. Отец был бы разочарован. Мать – в ужасе. Итачи... Итачи ничего бы не сказал. Просто посмотрел бы своим пустым взглядом и ушёл. "А он не идиот. Он умеет принимать реальность. Даже такую." "Это не моя реальность. Чужой мир. Нет чакры. Нет денег. Нет ничего" Но я жив. Я дышу. Я могу двигаться. Могу думать. Этого достаточно. Должно быть достаточно. Он не думал о доме. Он научился не думать. Сначала после войны – не думать о том, что он сделал. О том, как его руки сжимали меч. О том, как брат смотрел на него перед смертью – спокойно, даже с облегчением. "Спасибо, Саске. Я не хотел, чтобы ты меня убивал, но спасибо." Потом после портала – не думать о том, что оставил. Наруто, который обещал никогда не отпускать. Глупый. Ты не можешь меня удержать. Никто не может. Сакура, которая ждала. Не жди. Я не вернусь. Какаши-сенсей, который сказал: "Возвращайся". Прости, сенсей. Не могу. Теперь – не думать о том, что не смогу вернуться. Мысль — это якорь. А якорь тянет на дно. "А я не хочу на дно. Уже был там. Спасибо, не надо." Он стоял посреди чужого города, под чужим небом, и учился не думать. Первые три ночи он спал в парке. Парк назывался "Мидори-но-коэн" – он узнал это на третью ночь, когда прочитал на табличке у входа. Красивое название. "Зелёный парк". Ирония: в октябре листья уже пожелтели и опали. Газоны были серыми. Деревья стояли голые, с чёрными ветками, похожими на руки, которые тянутся к небу. "В Конохе сейчас, наверное, тоже осень. Наруто таскает Сакуру на тренировки. Какаши читает свои книги. Все живы. Все счастливы. А я здесь." Он нашёл место подальше от входа. У скамейки, которая стояла у высокой живой изгороди – так ветер дул не так сильно. Скамейки хватало, если поджать колени к груди и не двигаться. "В лесу я бы спал лучше. Земля хранит тепло дольше, чем дерево. Но здесь нет леса. Только бетон и сталь." Он спал в позе эмбриона – так теплее. Куртка плохо держала тепло – синтетика, которая не грела, а только дубела на ветру. Толстовка была тонкой, хлопковой, с дыркой на локте, которую он не заметил, пока не начал мёрзнуть. "Надо зашить. Надо найти иголку и нитку. Или украсть. Или..." Ветер пробирал до костей. Саске лежал на скамейке, смотрел на голые ветки и думал, что в лесу было бы проще. Он знал, как выжить в лесу. Какие грибы можно есть. Как развести огонь без спичек. Где найти воду. В лесу он был хозяином. В городе — никем. Город не умеет давать тепло просто так. Тепло нужно купить. Или украсть. Или выпросить. "А я не умею просить." На вторую ночь он понял, что газеты – не туалетная бумага. Он видел бездомных в первый же день. Старик у входа в метро. Женщина с тележкой, полной пакетов, у стены банка. Они сидели на картонках, укрытые слоями макулатуры. Саске не понял зачем. Подумал — от грязи. Потом сам замёрз так, что зубы начали стучать. И понял. Газеты держат тепло. Воздух между слоями. Примитивная теплоизоляция. Гениально. Он не стал обматываться газетами. Гордость не позволила. "Я не такой. Я не бездомный. Я – шиноби. Я сплю на скамейке, потому что выбираю так, а не потому, что у меня нет выбора." У кого я вру? Себе? Но он запомнил. На третью ночь мимо прошла компания. Четверо мужчин. Лет тридцать-сорок. В костюмах, но костюмы были мятые, галстуки развязаны. Пахло перегаром – даже отсюда, с десяти метров. Пьяные. Опасные. Не потому, что сильные. Потому что непредсказуемые. Один из них заметил Саске на скамейке. Замедлил шаг. Остановился. — Эй, парень, — сказал он. Голос был хриплый, с лёгкой насмешкой. — Ты живой? Саске не ответил. "Не твоё дело. Иди дальше. Пока можешь." Он сидел на скамейке, смотрел в одну точку на асфальте. Рука под курткой сжалась в кулак. Тело напряглось – неосознанно, на автомате. Он не выбирал. Тело помнило. Если подойдут ближе – он встанет. Если попытаются тронуть – он сломает пальцы. Если достанут нож – он заберёт его и воткнёт в горло. Я не хочу этого. Но тело не умеет по-другому. Мужчина постоял пару секунд. Хмыкнул. Сплюнул на землю. — Психованный какой-то, — бросил он компании и пошёл дальше. Остальные даже не остановились. Им было всё равно. Саске выдохнул. Он не заметил, что задерживал дыхание. Вдох. Выдох. Ты не на задании. Ты просто спишь на скамейке. Но тело не знает разницы. На четвёртую ночь пошёл дождь. Сначала мелкий – просто моросило. Капли висели в воздухе, как туман. Саске сидел на скамейке и смотрел, как они собираются на листьях деревьев, на спинке скамейки, на его куртке. Когда я в последний раз был под дождём? В Ото? Во время тренировок с Орочимару? Он любил дождь. Говорил, что дождь очищает. "Орочимару. Ещё один, из тех кого я убил. Или не убил? Он жив. Он всегда жив. Таракан." Потом дождь усилился. Стены воды. Серое небо, серые дома, серый асфальт. Капли барабанили по земле, по листьям, по металлическим крышам мусорных баков. Ветер кидал воду в лицо. Саске встал. Прошёлся по парку, ища укрытие. Под деревом не спрятаться – ветки почти голые, воды пропускают. Под крышей беседки – но беседка была открытой со всех сторон, дождь задувал внутрь. Он вышел из парка. Прошёл три квартала. Нашёл магазин. Маленький продуктовый магазин, уже закрытый. Роллеты опущены. Над входом – козырёк. Узкий. Сантиметров сорок, не больше. Лучше, чем ничего. Саске сел под ним, прижавшись спиной к металлической двери. Козырёк едва защищал от дождя. Вода стекала с его края и падала в двадцати сантиметрах от ботинок. Капли летели на колени, на рукава, на лицо. Холодно. Мокро. И одиноко. Раньше я любил одиночество. После Итачи – только оно меня и спасало. Никто не лезет в душу. Никто не задаёт вопросы. Никто не смотрит с жалостью. Сейчас... сейчас я хотел бы, чтобы кто-то был рядом. Но не с жалостью. Просто рядом. Он сидел так час. Два. Три. Дождь не кончался. Холод пробирал до костей. Нехватка чакры казалась ещё сильнее, чем обычно. Куртка промокла насквозь и теперь не грела, а тянула вниз. Толстовка стала мокрой и тяжёлой. Ботинки хлюпали – вода затекла внутрь ещё час назад. Зубы начали стучать. Он не мог это контролировать. Просто сидел и трясся. Глупо. Я ниндзя. Я должен уметь контролировать тело. Но холод – это не боль. С холодом нельзя сражаться. Холод – это медленная смерть. Как утопление. Рядом с магазином стоял автомат. Саске заметил его не сразу. Только когда дождь на секунду ослабел, и он поднял голову. Автомат с напитками. Стеклянная дверца с каплями воды. Подсветка внутри – холодный белый свет. Ряды банок и бутылок. Надпись на японском, которую он почти не понимал. Японский. Здесь говорят на японском. Как дома. Но это не дом. Просто совпадение. Или нет? На земле под автоматом что-то блестело. Саске присмотрелся. Монета. Он не сразу понял, что это. В его мире деньги были другими. Бумажные купюры с портретами. Монеты – тяжелые, с дырочками. Сто иен. Мало. Но может хватить на что-то. Он встал. Ноги затекли – он чуть не упал, ухватившись за край автомата. Наклонился. Поднял монету. Сто иен. Металлическая. Холодная. С дырочкой посередине. На одной стороне – цифры. На другой – цветок, кажется. Саске посмотрел на монету. Потом на автомат. Потом на дождь. Я никогда не пользовался автоматом. В моём мире не было таких штук. Еда продавалась на рынках. Воду носили из колодца. Шоколад – его привозили торговцы из дальних стран. Мать приносила шоколад. Тайком от отца. Говорила: "Это наш секрет, Саске". Я пил и улыбался. Тогда я ещё умел улыбаться. Но он видел, как это делают люди. В первые дни он смотрел. Подростки бросали монеты, нажимали кнопки, забирали банки. Механические движения. Никто не задумывался. Этот мир – механический. Люди – как винтики. Бросают монеты, нажимают кнопки, получают награду. Никто не думает, зачем. Просто делают. Саске подошёл ближе. Прочитал названия. Не понял ни одного. "Coca-Cola". "Fanta". "Sprite". "Pocari Sweat". Английские буквы. Он не знал английского. Он почти опустил руку — и увидел. "Hot chocolate". Слова были на английском, но он узнал их. Не буквы – смысл. Шоколад. Горячий шоколад. Мать. Ваш дом. Ваша улыбка. «Пей, Саске. Пей, мой сладкий". Я не пил горячий шоколад с тех пор, как умерла мать. "Это... это будет как свидание с прошлым? Или как пытка?" Он бросил монету. Металлический звон. Монета провалилась внутрь. Не думай. Просто сделай. Нажал кнопку. Автомат загудел – низкий, механический звук. Что-то упало вниз, на металлическую пластину. Саске открыл отсек. Маленький бумажный стаканчик. Тёплый – он чувствовал тепло даже через куртку. Пар шёл из маленькой дырочки на пластиковой крышке. Он поднёс стаканчик к лицу. Вдохнул. Запах. Горячий. Сладкий. Почти как дома. Как у мамы. Он сделал глоток. Обжёг язык. Не почувствовал боли – только вкус. Горький, сладкий, густой. Шоколад растёкся по языку, по горлу, по желудку. Тепло разлилось внутри – не то тепло, которое давала чакра, а другое. Более простое. Более земное. Тепло, которое не убивает. Тепло, которое просто... согревает. Саске стоял под козырьком, под дождём, и пил горячий шоколад из автомата, в чужом городе, в чужом мире, один. Мама. Я скучаю по тебе. Я скучаю по всем вам. И не плакал. Он разучился плакать много лет назад. Но почему-то ему захотелось. Он выпил до дна. Стаканчик стал холодным и пустым. Он сжал его в руке — бумага хрустнула. Выбросил в урну. Вернулся под козырёк. Сел на корточки. Обхватил колени руками. "Завтра будет новый день. И послезавтра. И через неделю." Я выживу. Я всегда выживал. Но сегодня... сегодня я позволю себе вспомнить. Дождь не кончался до утра. На пятый день он украл пончик. Маленькая пекарня на углу. Витрина открыта. Стеклянная дверца не заперта. Внутри – ряды пончиков. С глазурью – белой, розовой, шоколадной. С посыпкой – разноцветной, как конфетти. С кремом – желтоватым, густым, который вытекал, если надкусить. Они пахли так, что у Саске свело желудок. Голод. Опять голод. Я не ел нормально пять дней. В лесу я бы уже нашёл ягоды или коренья. Но здесь нет леса. Есть только пончики за стеклом. Которые я не могу купить. Он не ел нормально уже пять дней. В первый день – ничего. Во второй – половинку хлеба, которую нашёл на скамейке в парке. Кто-то бросил. Саске проверил – не плесневелый. Съел. Плесневелый хлеб – это риск. Кишечная инфекция. А он не знал, сможет ли получить помощь тут. В третий – вода из крана в общественном туалете. Вода в этом мире чистая. Я проверял. Ничего не растворилось. Никто не отравился. Странно. В четвёртый – ещё один кусок хлеба, уже чёрствый, крошился в руках. И один стаканчик шоколада, который он купил на найденные деньги. Деньги. Каждый день я ищу монеты под автоматами. Унизительно. Но я не могу украсть еду каждый день. Рано или поздно поймают. Сегодня – ничего. Живот сводило. Рези. Голодная боль – тупая, ноющая, от которой нельзя отмахнуться. Голова кружилась, когда он резко вставал. В висках стучало – ритмично, как метроном. "Я теряю форму. Мышцы слабеют. Рефлексы притупляются." Если сейчас на меня нападут — я не смогу защититься. "В этом мире на меня никто не нападает. Парадокс. Я готов к войне, а войны нет." Парень за прилавком отвлёкся на телефон. Он стоял спиной к витрине, листая что-то в экране. Улыбался – наверное, писал девушке. Плечи расслаблены. Он не ждал угрозы. Никто не ждёт угрозы в маленькой пекарне в хорошем районе. Они не знают, кто я. Они не знают, на что я способен. "Они не знают, что я могу убить их всех, даже без чакры, даже голодный, даже с дрожащими руками." Саске смотрел на пончики. Не воруй. Ты не вор. Ты голодный. Это не оправдание. Это выживание. Ты Учиха. Ты не опускаешься до этого. Ты больше не Учиха. Ты никто. Никто может воровать. Он не понял, когда рука сунулась в витрину. Она двигалась сама. Пальцы схватили первый попавшийся пончик — с шоколадной глазурью, потому что шоколад. Сунули под куртку. Что я делаю? То, что должен. Чтобы выжить. Он отошёл. Нормальным шагом. Не побежал – бег привлекает внимание. Сердце стучало в груди – не от страха. От злости. На себя. На мир. На этот проклятый город, который заставлял меня опускаться так низко. "Я убивал людей. Я был героем войны. А теперь я ворую пончики. Прогресс." "Итачи, ты видел? Надеюсь, что нет" Он отошёл на два квартала. Завернул за угол. Остановился. Достал пончик. Шоколадная глазурь прилипла к бумажной салфетке. Посыпка осыпалась на пальцы. Он съел в три укуса. Не жуя. Почти не чувствуя вкуса. Только сладость и жир, которые заполнили пустой желудок. Унизительно. Саске Учиха, убийца Итачи Учиха, герой Четвёртой Войны Шиноби, человек, который смотрел в глаза богам и не моргнул – крадёт пончик за сто иен, потому что у него нет денег и живот сводит от голода. Он прислонился спиной к стене. Закрыл глаза. — Идиот, — сказал он вслух. Голос был хриплым. Он не разговаривал ни с кем пять дней. Горло саднило. Я говорю с собой. Это первый признак безумия. "Может, я уже сошёл с ума? Может, портала не было? Может, я умер на войне, и это ад?" Если это ад, то он очень вкусный. Пончики в аду – шоколадные. Никто не ответил. На шестой день он украл бутылку воды. На седьмой – ещё один пончик, уже в другом месте. В этот раз он не чувствовал ничего. Ни стыда. Ни злости. Просто сделал и пошёл дальше. Привык. Уже привык. Слишком быстро. Страшно, насколько быстро человек привыкает к падению. На восьмой он нашёл автомат с горячим шоколадом и запомнил его расположение. На углу Сибуи. Рядом с круглосуточным магазином. Автомат был старым – краска облупилась, подсветка тусклая, кнопки залипали. Но шоколад в нём был горячим и сладким. "Мой автомат. Мой источник тепла. Моя связь с прошлым." Это стало ритуалом. Каждый вечер он приходил к этому автомату. Кидал монеты – если находил. Иногда ему везло: кто-то забывал сдачу в автомате, и он собирал десять, двадцать, пятьдесят иен. Иногда – нет. Тогда он просто стоял и смотрел. Смотрел, как пар поднимается из стаканчика, который не мог купить. Смотрел, как конденсат стекает по бумажным стенкам. Смотрел, как другие люди подходят, бросают монеты, забирают напитки и уходят, даже не глядя на него. Он был для них пустым местом. "Пустое место. Никто не видит меня. Никто не замечает. Я как призрак." "При жизни я мечтал о такой силе – быть незаметным. Теперь я ненавижу её." Однажды женщина в длинном пальто заметила его. Она выходила из круглосуточного магазина с пакетом продуктов. Белый пластиковый пакет, внутри – зелёные бутылки, оранжевая коробка, что-то жёлтое. Воды. Рис. Что-то ещё. Нормальная еда. "Когда я в последний раз ел нормальную еду? Не украденный пончик и не найденный хлеб?" Она увидела Саске. Подросток в чёрной толстовке с высоким воротником. Грязные волосы падают на лицо. Под глазами круги – тёмные, как синяки. Руки в ссадинах, пальцы дрожат от холода. Стоит перед автоматом и смотрит на стаканчик, который не может купить. Жалость. Сейчас она пожалеет меня и уйдёт. Или даст монету. Или вызовет полицию. Полиция. В моём мире полиция – это шутка. Здесь – не знаю. Женщина остановилась. Посмотрела на него. Потом на автомат. Ничего не сказала. Достала кошелёк – кожаный, коричневый, с потёртыми краями. Открыла. Достала монеты. Бросила. Нажала кнопку. Автомат загудел. Она достала стаканчик. Поставила на крышку автомата. И ушла. Не обернулась. Не сказала "держи" или "тебе нужна помощь". Просто ушла, засунув руки в карманы пальто, растворилась в толпе, даже имени не оставила. Почему? Почему она это сделала? Что ей нужно? Что она хочет взамен? Ничего. Просто... доброта. Доброта без причины. Так не бывает. В моём мире доброта – это слабость. Или ловушка. Или долг, который потом потребуют вернуть. А здесь – просто так. Почему? Саске смотрел на стаканчик пять минут. Пар поднимался в холодный воздух. Капли конденсата стекали по бумажным стенкам. Запах шоколада дразнил нос. Это ловушка. Должно быть, ловушка. Но какая? Она ушла. Она даже не знает моего имени. Как она может меня поймать? Может, она просто... добрая? Нет. Я не верю в это. Но шоколад пахнет как у мамы. Он взял. Слова застревали в горле, превращались в колючий комок, который нельзя проглотить. Он не знал, как благодарить. Его не учили. Его учили убивать. Учили выживать. Учили не доверять. Доброта была ловушкой. Он знал это с детства. Каждый, кто был добр к нему, чего-то хотел. Или предавал. Но эта женщина ничего не хотела. Она уже ушла. Саске поднёс стаканчик к губам. Шоколад был горячим. Сладким. Почти как дома. Он выпил медленно. Маленькими глотками, чтобы растянуть удовольствие. Спасибо. "Я не знаю, кто ты. Я не знаю, почему ты это сделала." Но спасибо. Выбросил стаканчик. Вернулся в парк. Лёг на скамейку. Посмотрел на чужое небо. Спасибо – подумал он снова. Женщина не услышала. Но он подумал. К концу второй недели он понял, что так не выжить. Голод – это не враг, с которым можно сражаться. С врагом можно драться. Можно победить. Можно убить. Голод – это другое. Голод – это медленное отупение. Реакция падает. Руки начинают дрожать не только от холода – мышцы слабеют, пальцы не слушаются. В голове появляется туман, который не уходит даже после двенадцати часов сна на скамейке. Я становлюсь слабым. Я, который убил Итачи. Я, который сражался с Наруто. Я, который видел бога. Становлюсь слабым, потому что не могу найти еду. "Какой позор." А он спал всё меньше. Каждую ночь он просыпался от звуков. От шагов – даже если это была просто кошка, крадущаяся к мусорному баку. От хлопка двери в соседнем доме – металлический звук, который резал ухо. От крика где-то вдалеке – пьяная ссора или просто компания подростков, которые смеются слишком громко. Тело помнило войну. Даже если разум пытался забыть. Тело не умеет забывать. Тело помнит каждый бой. Каждый удар. Каждый шрам. И теперь, когда мозгу сложнее думать, оно думает, что каждый шорох – это враг. Саске лежал на скамейке, смотрел на чужое небо и думал. Нужна работа. Мысль казалась абсурдной. Он никогда не работал. Он был шиноби. А это не работа. Это жизнь. С детства – миссии, убийства, выживание. Тренировки до кровавых мозолей. Бои, в которых можно умереть. Командиры, которые смотрят на тебя как на расходный материал. Орочимару смотрел на меня как на расходный материал. Я был просто сосудом. Инструментом. Телом, которое он хотел украсть. Какаши-сенсей смотрел иначе. Он видел ученика. Человека. А теперь я никто. Ничей ученик. Ничей враг. Ничей друг. А теперь жизни нет. Есть голод. Холод. И парк, где по утрам собираются старушки, которые кормят голубей и косятся на спящего подростка в чёрном. Он попробовал найти что-то. Прошёлся по улицам, читая вывески. "Требуется персонал". "Срочно! Работники на кухню". "Уборщик в офис". "Доставка". "Грузчик". Везде нужны документы. Или опыт. Или возраст. Или всё сразу. Он зашёл в ресторан быстрого питания – жёлтые стены, пластиковые стулья, запах жареного мяса, от которого свело желудок. — Вам сколько лет? — спросила женщина за стойкой. — Семнадцать. — Документы? — Нет. — Тогда извините. Дверь закрылась перед его носом. Семнадцать. Несовершеннолетний. Без документов. Никто. В моём мире в семнадцать я уже был взрослым. Здесь я даже посуду мыть не могу. Он попробовал ещё раз. В другом месте. В третьем. Везде одно и то же. Ему семнадцать. По документам – ноль. По опыту – убивать людей. "Ирония. Я могу убить человека тридцатью способами. Но не могу заработать на хлеб." Он стоял посреди Токио, под неоном реклам, и чувствовал себя призраком. Видимым. Но не настоящим. Я – призрак. Хожу среди людей, но не принадлежу их миру. Люди проходили мимо. Кто-то бросал быстрый взгляд – и отводил глаза. Кто-то переходил на другую сторону улицы. Подросток в чёрном, с тёмными кругами под глазами и пустым взглядом – выглядит угрожающе. Он не обижался. Он сам бы перешёл на другую сторону. Если бы я увидел себя – я бы перешёл на другую сторону. Я выгляжу как угроза. "Потому что я и есть угроза." Но никто не знает. Никто не знает, кто я. На восемнадцатый день он заметил полицейский участок. Небольшое здание на перекрёстке. Синяя вывеска с белыми буквами. Две машины у входа – белые с синими полосами. Камера над дверью, которая слепо смотрела на улицу красным глазком. Саске остановился напротив. Полиция. В моём мире полиция была шуткой. Формальностью. Люди в форме, которые не могли защитить даже себя. Которые закрывали глаза на преступления сильных и наказывали слабых. Которые боялись настоящей власти. Здесь... не знаю. Но у них есть еда. И тепло. И, возможно, они не будут задавать слишком много вопросов, если я буду выглядеть достаточно жалким. Жаль я не умею выглядеть жалким. "Я умею выглядеть опасным. Умею исчезать. Умею убивать. Умею выживать в лесу неделями без еды и воды, питаясь кореньями и сырым мясом." Жалким – не умею. Посмотрел на дверь. Если я зайду – меня спросят, кто я. Что я скажу? Правду? "Я из другого мира, я ниндзя, у меня нет чакры, я убил своего брата, и богиню Луны судя по всему." Меня запрут в психушке. Или посадят в тюрьму. Или... Или поверят? Никто не поверит. Я не могу сказать правду. Никогда. Правда сделает меня сумашедшим. Ещё большим, чем сейчас. Саске посмотрел на дверь ещё минуту. Я не знаю, что сказать. Но я должен что-то сказать. Иначе я умру на этой скамейке. От холода. Или голода. Или от того, что кто-то решит, что я – лёгкая цель. Я не хочу умирать. Не здесь. Не сейчас. Не так. Потом толкнул её и зашёл. Внутри было тепло. Тепло ударило в лицо, как пощёчина. Саске не заметил, как сильно замёрз, пока тепло не коснулось его кожи. Он стоял на пороге и чувствовал, как оттаивают пальцы, как проходит дрожь, которую он уже не замечал, как тело расслабляется – медленно, неохотно, как будто не веря, что можно не мёрзнуть. Тепло. Просто тепло. Когда тепло стало роскошью? В участке было тихо. Не так, как в парке. В парке была тишина страха – когда ты прислушиваешься к каждому звуку, ждёшь угрозы. Здесь была тишина безопасности. Глухая, тяжёлая, убаюкивающая. Безопасность. Я не чувствовал безопасности с тех пор, как... С тех пор, как умер Итачи? С тех пор, как закончилась война? С тех пор, как я оказался здесь? Стойка. Компьютер – старый, громко гудит. Пожилой офицер за столом, который что-то печатал двумя пальцами – медленно, сосредоточенно, как будто каждое нажатие требовало усилий. На стене – фотографии, грамоты, плакат с правилами поведения. Запах кофе и бумаги. Настоящий запах. Не запах мокрых листьев и бензина. Кофе. Я не пил кофе. Я пью только шоколад. Офицер поднял голову. Увидел Саске. Повисла пауза. Вот сейчас. Сейчас решится, выгонят меня или... Ну вряд ли были другие варианты. Саске знал, как он выглядит. Знакомое выражение лица у офицера – смесь жалости, подозрения и усталости. Он видел такое на лицах деревенских старост, когда в деревню заходил незнакомый шиноби. Взгляд, который говорит: "Ты проблема. Но я пока не знаю, какая." — Чем могу помочь? — спросил офицер. Голос ровный, нейтральный. Профессиональный. Саске открыл рот. И понял, что не знает, что сказать. Я из другого мира. У меня нет документов. Я спал в парке. Я украл пончик. Мне семнадцать. Я убивал людей. Я – Саске Учиха, последний из клана, герой войны, убийца брата. Возьмите меня. Ни одно слово не подходило. — ...Я ищу работу. — сказал он. Офицер моргнул. — В полиции? — Да. — Тебе сколько лет? — Семнадцать. — Ты несовершеннолетний. — Я знаю. — У тебя есть документы? Саске молчал. Документы. В этом мире без документов ты никто. Даже если ты спас мир. Офицер вздохнул. Почесал затылок – движение усталого человека, который уже всё видел. Посмотрел на Саске долгим взглядом – оценивающим, усталым, но не злым. — Ты где живёшь? — Нигде. — Родители? — Мертвы. Отец. Мать. Итачи. Все мертвы. — Опекун? — Нет. — Фамилия? Саске замер. Фамилия. У него была фамилия. Учиха. Учиха. Клан, который я ненавижу. Клан, который я люблю. Клан, который я уничтожил. Я не могу назвать её. Учиха – это кровь. Это убийство. Это Итачи. Это тьма, от которой я пытался сбежать. Я не хочу быть Учиха. Я не знаю, кем хочу быть. — Хатаке. — сказал он. Слово вылетело само. Первое, что пришло в голову. Какаши-сенсей. Единственный взрослый, которого я уважал. Единственный, кто не предал. Единственный, кто смотрел на меня и не видел монстра. Кто видел ученика. Кто видел ребёнка. Кто не боялся. Он надеялся, что в этом мире нет человека с фамилией Хатаке. — Хатаке? — переспросил офицер. — Родственник? — Нет. Просто... фамилия. Просто фамилия. Просто имя, которое я выбрал сам. Впервые в жизни я выбрал что-то сам. Офицер посмотрел на него странно. Что-то записал в компьютер – клавиши щёлкали под его толстыми пальцами. — Подожди здесь. — сказал он и вышел в другую комнату. Саске остался один. Он стоял посреди участка, в тепле, и чувствовал, как оттаивают не только пальцы. Что-то ещё. Что-то, что он не мог назвать. Хатаке. Я взял чужую фамилию. В чужом мире. Для человека, который даже не знал, что существует здесь. Идиот. Но я не хочу быть Учиха. Я больше не Учиха. Я Хатаке. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас. Офицер вернулся не один. С ним был высокий мужчина в помятом пиджаке. Седина на висках. Усталые глаза – красные, с мешками под ними, как у человека, который не спит по ночам. Кружка кофе в руке – чёрный, без молока, пар поднимается над краем. Он похож на командира. На того, кто принимает решения. В моём мире такие люди отправляли детей на войну. Он посмотрел на Саске. Саске посмотрел на него. — Стажёр Хатаке, — сказал мужчина. Голос низкий, хриплый, как у курильщика. — Капитан Такахаси. Говоришь, работу ищешь? — Да. — А что умеешь? Саске помолчал. Что я умею? Убивать. Выживать. Исчезать. Находить врага. Уничтожать врага. Всё, что связано со смертью. А здесь? Что здесь нужно? — Драться, — сказал он. — Искать людей. Выживать. Капитан поднял бровь. — Драться? Искать людей? Это полиция, парень, а не армия. — Я знаю. — Сколько тебе? — Семнадцать. — Документов нет. — Нет. — Жить негде. — Нет. Капитан поставил кружку на стол. Сел. Скрестил руки на груди. Посмотрел на Саске долгим, тяжёлым взглядом. Саске выдержал. Он привык к таким взглядам. Это взгляд человека, который решает, жить тебе или умереть. Он видел его на лицах врагов. На лицах союзников. На лице Итачи, когда тот смотрел на него перед смертью. Спасибо, Саске. Он не отводил глаз. — У тебя шрамы, — сказал капитан. — Много шрамов. Шрамы. Да, у меня много шрамов. Каждый шрам – это история. Каждый шрам – это битва. Каждый шрам – это день, когда я не умер. Саске не ответил. — Ты похож на жертву насилия. — Я не жертва. — сказал Саске. — Я выжил. Я не жертва. Я никогда не был жертвой. Я был оружием. Я был мечом. Я был убийцей. Но не жертвой. Капитан смотрел на него ещё несколько секунд. Потом кивнул – сам себе, как будто принял решение. — У меня есть детектив, Танака. Парень хороший, но слишком мягкий. Нужен кто-то, кто... – он замялся, подбирая слово. – Кто не боится. Справишься? Я не боюсь. Я никогда не боялся. Я боялся только одного – что Итачи умрёт зря. Теперь это не имеет значения. Саске молчал. — Работы не обещаю. Документов у тебя нет, жилья нет, возраста нет. Но могу взять помощником. Неофициально. Будешь сидеть в участке, помогать стажёру, учиться. — Еда? — спросил Саске. — Еда будет. — Крыша над головой? Капитан усмехнулся – коротко, без веселья. — Диван в подсобке. Душ в конце коридора. Постель – сам принеси. Диван. Душ. Еда. Это больше, чем у меня было. Это почти дом. Саске слишком быстро кивнул. — Я согласен. Капитан снова посмотрел на него. Долго. Потом протянул руку. — Добро пожаловать, стажёр Хатаке. Саске посмотрел на руку. Потом на капитана. Рукопожатие. В моём мире оно почти не встречалось. Там был поклон. Или удар. Или молчаливый кивок. Здесь – рука. Ладно. Он всё равно протянул свою. Ладонь была холодной. В шрамах. Пальцы дрожали – от холода, от усталости, от того, что он не верил, что это происходит на самом деле. Это происходит. У меня будет крыша над головой. У меня будет еда. У меня будет... Капитан не отдёрнул руку. Сжал крепко, сухо. Кивнул. — Танака! — крикнул он куда-то вглубь участка. — Иди сюда, познакомишься с новым напарником! Из коридора вышел парень. Лет двадцати пяти. Русые волосы – вечно взлохмаченные, как будто он только что встал. Щетина – трёхдневная, неровная, видно, что лень бриться. Рубашка помята, рукава закатаны до локтей. Он не похож на ниндзя. Он похож на... На нормального человека. На того, кто никогда не убивал. Носки – Саске заметил, потому что парень был без обуви – с пончиками. Ярко-розовые пончики с разноцветной посыпкой на синем фоне. Смешные носки. В моём мире никто не носил смешные носки. Все носили чёрное. Как я. Саске не улыбнулся. — О, новенький? — парень подошёл, улыбнулся широко и добро. Улыбка была настоящей – не дежурной, не вежливой. Такие улыбки бывают у людей, которые любят жизнь. Он любит жизнь. Как Наруто. Наруто тоже улыбался так. Даже когда было больно. — Кэн Танака. Детектив. А ты? Саске посмотрел на него. Кэн. Нормальное имя. Не Учиха. Не Хатаке. Просто Кэн. — Саске Хатаке, — сказал он. — Стажёр. Я сказал это. Я назвал себя Хатаке. Первый раз. Странно. Но не больно. Кэн протянул руку. Саске снова пожал. На автомате. — Странный ты какой-то, — сказал Кэн без злобы. — Но ничего. Привыкну. Он уже второй, кто говорит, что я странный. Я знаю. Я странный. Я не из этого мира. Буквально. Капитан кашлянул. — Танака, покажешь ему подсобку. И купи пончиков. Он зелёный весь. — Я не зелёный. — сказал Саске. Я не зелёный. Я ветеран. Я убивал людей, когда этому парню было десять. Но он не знает. Никто не знает. Капитан и Кэн переглянулись. — Ладно, — сказал Кэн. — Пойдём, стажёр. Пончики ‐ это святое. Он пошёл по коридору, даже не обернувшись – уверенный, что Саске пойдёт за ним. Саске пошёл. Потому что деваться было некуда. Потому что впервые за две недели он был в тепле. Потому что кто-то назвал его по фамилии, которую он выбрал сам. Хатаке. Я – Саске Хатаке. Я не знаю, что это значит. Я не знаю, куда это приведёт. Я не знаю, как долго это продлится. Но шоколад сегодня был горячим. И впервые за две недели я не думаю о том, что будет завтра. Сегодня у меня есть крыша над головой. Сегодня у меня есть работа. Сегодня у меня есть фамилия, которую я не ненавижу. Это не много. Но это больше, чем ничего. Это начало.