Сотрудник месяца

— Погоди. — сказал Кэн, останавливаясь посреди коридора. Саске тоже остановился. Коридор был узким – два человека с трудом разминулись бы. Стены выкрашены в бледно-зелёный – краска облупилась в углах, обнажая серую штукатурку. Линолеум на полу – потёртый, с заплаткой у стены, где кто-то приклеил кусок скотча, и скотч уже пожелтел от времени. Пахло кофе, бумагой и чем-то химическим – дезинфекцией, наверное. Где-то вдалеке гудел ксерокс, мерно и утробно, как живое существо. Где-то рядом пищали часы – тонко, надоедливо. Кэн повернулся к нему. Он был выше на полголовы. Русые волосы – вечно взлохмаченные, как будто он только что встал и не причесывался. Щетина неровная – на подбородке длиннее, на щеках короче, видно, что лень бриться каждое утро. Глаза – карие, с лёгкой усталостью, но в них мелькали искорки – не то насмешка, не то любопытство. Рубашка – помятая, синяя в клетку, рукава закатаны до локтей. Из левого кармана торчала пачка жвачки – ярко-розовая, с надписью, которую Саске не мог прочитать. Из правого – ручка, зажатая между пуговицами. Он окинул Саске взглядом – с головы до ног. Не осуждающе. Просто констатируя факты. Взгляд задержался на спутанных волосах – они падали на лицо жирными прядями, хотя Саске откидывал их уже раз десять. На грязной шее – под воротником толстовки виднелась полоска грязи, тёмная, как въевшийся след. На куртке, которая давно не видела стирки – синтетическая ткань задубела от дождя и ветра, топорщилась, как картон, и на плече было тёмное пятно – то ли от воды, то ли от чего-то другого. Кэн пошевелил ноздрями – едва заметно, но Саске увидел. Ноздри дрогнули, Кэн моргнул, и на секунду его лицо стало нейтральным – он спрятал реакцию. Он чувствует запах. Конечно, чувствует. Я сам себя чувствую. Запах пота, дождя, парка, скамейки, мокрой листвы, грязной одежды. Запах человека, который не мылся почти две недели. Я бы сам не подошёл к такому. — Сначала душ, — сказал Кэн. — Ты... ну... Он не закончил фразу. Не надо было. Что он мог сказать? "Ты воняешь"? "Ты выглядишь как бомж"? "Когда ты в последний раз мылся?" "Твоя одежда воняет так, что у меня глаза слезятся?" Всё это было правдой. Но Кэн не сказал. Просто отвернулся и махнул рукой: — Пошли. Они прошли мимо комнаты для допросов. Сквозь стеклянную стену Саске увидел пустой стол и два стула. Стол – металлический, с царапинами на столешнице. На одном стуле висела чья-то куртка – чёрная, кожаная, с потёртостями на локтях и оторванной молнией на кармане. На столе – пепельница, полная окурков, хотя курить здесь явно не разрешали – пахло табаком, застоявшимся, кислым. Кто-то забыл убрать. Или специально оставил. Мимо кабинета с открытой дверью. Мужчина в форме сидел за столом и печатал, не глядя на клавиатуру – пальцы бегали быстро, уверенно, как у пианиста. На стене за его спиной висела фотография: группа людей в форме, улыбаются, на фоне здания участка. Мужчина на фото был моложе, без седины в волосах, и улыбался шире. Рядом с ним стояла женщина – красивая, с длинными волосами. Жена? Саске не знал. Мимо кулера с водой. Женщина с короткой стрижкой стояла с кружкой в руке – белой, с трещиной на ручке. Ждала, пока нальётся вода. Горячая, наверное – пар поднимался над краем. Она посмотрела на Саске. Взгляд скользнул по лицу – худому, бледному, с тёмными кругами под глазами. По грязной куртке – задубевшей, с пятнами. Остановился на руках – грязных, с обломанными ногтями, с красными пятнами на костяшках. Она задержала взгляд на секунду дольше обычного. Саске почувствовал, как его тело напрягается. Старое – реакция на пристальный взгляд. В его мире долгий взгляд означал угрозу. Означал, что тебя изучают. Оценивают. Ищут слабое место. Женщина отвернулась. Отхлебнула из кружки. Ушла. Она тоже чувствует. Все чувствуют. Но никто не говорит. Потому что им всё равно. Коридор закончился. Кэн толкнул дверь. Душевая. Маленькая комнатка. Метра три на два, не больше. Кафельные стены – белые, но белизна давно стала серой, а внизу, у самого пола, и вовсе коричневой – там, где вода застаивалась и никто не вытирал. В углах – чёрные разводы плесени. Они росли из щелей между плитками, тянулись вверх, как паутина. Кто-то пытался отмыть их – видны были белые полосы от тряпки, но плесень вернулась. Она всегда возвращается. Плитка на полу треснутая. В одной щели застрял чей-то волос – длинный, светлый. В другой – кусочек мыла, засохший, серый. Пластиковый поддон на ножках. Старый. Жёлтый. Не белый – жёлтый, как старая бумага. Местами покрыт коричневыми разводами – ржавчина, наверное, или въевшаяся грязь. Ножки поддона стояли на резиновых присосках, но одна отклеилась, и поддон слегка покачивался, если на него наступить. Ржавый кран. Металл облупился, из-под хрома выглядывала коричневая коррозия. Кран капал даже в закрытом положении. Кап. Кап. Кап. Звук отдавался от кафеля, отражался от стен, казался громче, чем был на самом деле. Казалось, что капает отовсюду – из крана, из труб, из стен. На полке – пластиковой, белой, прикрученной к стене на двух шурупах – стоял чужой шампунь. Флакон наполовину пустой, с отклеившейся этикеткой. На этикетке осталась только часть картинки – что-то зелёное, может быть, лист. Пахло от него яблоком – приторно, неестественно. Рядом – мыльница. Тоже пластиковая, розовая, с трещиной на дне. Внутри – остаток мыла. Серого. Потрескавшегося. На нём был отпечаток пальца – чужого. На кране висела чья-то мочалка. Синяя. С выцветшими нитками, которые торчали во все стороны, как спутанные волосы. Мочалка была мокрой – видимо, кто-то пользовался ей сегодня утром. Пахло сыростью. Тяжёлой, влажной, въевшейся в стены. Пахло дешёвым мылом – резким, химическим, как в больнице или в общественном туалете. Этот запах напомнил Саске туалет в парке. Тот самый, где он умывался по ночам. Холодная вода. Жёсткая бумага. Запах хлорки. Он чуть не поморщился. Сдержался. — Здесь. — сказал Кэн. Он кивнул на шкафчик у входа. Металлический. Синий. Краска облупилась, особенно на углах – там виднелся ржавый металл. Дверца висела на одной петле – вторая сломана, и дверца перекосилась, не закрывалась до конца. В щель было видно сложенные полотенца. — Полотенца там. — сказал Кэн. — Я пока поищу тебе одежду. Он помолчал секунду. Посмотрел на Саске. На его грязную куртку. На спутанные волосы. На ботинки, которые разваливались. — Не сбежишь? — спросил он. Голос был спокойным. Не требовательным. Просто вопрос. Саске покачал головой. — Хорошо, — Кэн кивнул. — Я быстро. Он вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. И сразу – ещё один щелчок. Снаружи. Саске замер. Он запер меня? Он подошёл к двери. Повернул ручку. Дверь открылась. Не запер. Просто закрыл. Или забыл. Или доверяет. Странно. Он меня не знает. Он не знает, кто я. Не знает, на что я способен. А я способен на многое. Саске закрыл дверь. Он повернулся к душевой. Кран. Поддон. Шампунь. Мыло. Мочалка. Вода. Горячая вода. Он не знал, когда в последний раз мылся горячей водой. В парке была только холодная. Из крана в туалете. Он раздевался до пояса, обливался, дрожал. Потом растирался руками, потому что полотенца не было. Иногда шли люди. Он замирал, прижимался к стене, ждал, пока они пройдут. Никто не останавливался. Никто не спрашивал, что он делает. Никому не было дела. Саске подошёл к крану. Повернул. Сначала ничего не произошло. Потом где-то в трубах что-то загудело. Низко. Протяжно. Как живое существо. Гул шёл из стены, из пола, из потолка. Кран задрожал – мелко, часто. Потом из него хлынула вода. Ржавая. Коричневая. Пахла металлом – железом, кровью. Она ударила в пластиковый поддон с силой, разбрызгалась, оставляя рыжие разводы на жёлтом пластике. Брызги долетели до его ботинок. Саске стоял и смотрел, как вода течёт. Не раздеваясь. Просто смотрел. Через несколько секунд ржавчина ушла. Вода стала прозрачной – сначала мутной, потом чистой. Пар начал подниматься от поддона – лёгкий, почти невидимый, но тёплый. Саске закрыл кран. Помолчал. Потом начал раздеваться. Куртка. Синтетическая ткань задубела от дождя и ветра. Когда он потянул за рукав, ткань скрипнула – сухо, неприятно. Пахло от куртки сыростью и ещё чем-то кислым – может, от скамейки, на которой он спал. Он стянул куртку с плеч. Бросил на пол. Она упала с глухим шлепком – тяжёлая, пропитанная влагой. Оставила на кафеле тёмное влажное пятно. Толстовка. Чёрная. С высоким воротником. Когда-то она была чистой и мягкой. Теперь – пятна на рукавах, въевшаяся грязь на манжетах, на животе – засохшее пятно от шоколада, который он пролил три дня назад. Он потянул за воротник – и замер. Шрам. Тонкая белая линия на шее. Кунай Итачи. Холод металла на коже. Кровь, которая потекла по груди. Он никогда не смотрел на него. Он знал, что он там. Итачи. Ты мог убить меня. Ты не убил. Ты сказал: "Прости, Саске." Я тогда не понял. Думал, ты издеваешься. Теперь понял. Слишком поздно. Саске стянул толстовку через голову. Ткань зацепилась за ухо – он дёрнул, послышался треск. Кажется, порвал. Бросил на пол. Футболка. Белая когда-то. Теперь – серая. Пятна под мышками – жёлтые, въевшиеся. Пахла потом – резко, кисловато, ударило в нос. Даже он поморщился. Стянул. Бросил. Джинсы. Синие когда-то. Теперь – грязно-серые, с чёрными разводами на коленях – он сидел на земле, на асфальте, на мокрой листве. Пуговица оторвана – болталась на одной нитке. Ширинка держалась на одной пуговице. Он расстегнул. Джинсы упали к ногам. Носки. Чёрные. Дырявые. Большой палец правой ноги выглядывал наружу – грязный, с обломанным ногтем. Ботинки. Кожаные когда-то. Теперь – потрескавшиеся, с белыми разводами от соли. Подошва стёрлась почти до дыр – на левом ботинке дыра была такая, что видно было носок. Он снял их. Поставил рядом с кучей одежды. Саске стоял голый на холодном кафеле. Он увидел себя в зеркале. Зеркало висело над раковиной. Мутное. В белых разводах, которые не оттирались годами. Края зеркала потемнели – амальгама испортилась, и по краям расползалась чернота, как плесень. Но достаточно чистое, чтобы увидеть. Худой. Слишком худой. Рёбра торчали из-под кожи – можно было пересчитать каждое. Двенадцать пар. Он сосчитал. Ключицы выпирали, как два крюка – под ними были ямы, в которые можно было положить палец. Живот впал. Там, где раньше были мышцы – плотные, твёрдые, – теперь была пустота. Кожа натянута, как барабан. Под глазами – тёмные круги. Не просто синяки – провалы. Как будто кто-то выскреб ложкой. Кожа под глазами была тонкой, почти прозрачной – виднелись синие жилки. Глаза запали. Взгляд стал тяжёлым, чужим. Он не узнавал себя. Волосы – спутанные, жирные. Они падали на лицо мокрыми прядями, прилипали ко лбу, к щекам. За ушами – колтуны. Он не расчёсывался две недели. Кожа – бледная. Не белая – бледная, как у мертвеца. С красными пятнами на руках – от холода, от ветра. На локтях – шелушится. И шрамы. Много шрамов. Саске не считал их. Никогда. Потому что если начать считать – придётся вспоминать каждый. На руках – белые полосы. Одни поверх других. Старые – от кунаев, от мечей, от тренировок с Орочимару. Тонкие, как нитки. Толстые, как пальцы. Некоторые поблёскивали, кожа натянулась под странным углом, отражала свет. На левом предплечье – след от куная. Он помнил этот удар. Помнил, как металл вошёл в мышцу. Помнил, как вытащил его сам, потому что рядом не было медика. На правой ладони – шрам от ожога. Он схватился за раскалённую рукоять меча. Не выпустил. Победил. На груди – два шрама. Один – круглый, маленький, похожий на след от сигареты. На самом деле – от чего-то горячего. Что это было? Он не помнил. Или не хотел помнить. Второй – рваный, неровный. От удара, который должен был стать смертельным. Не стал. Кто ударил? Он помнил. Тот бой. Тот противник. Тот миг, когда он понял, что сейчас умрёт. И не умер. На боку – длинный шрам. От ребра до талии. Клинок. Он помнил этот удар. Помнил, как боль обожгла бок, как кровь потекла по ноге. Помнил, как он зашивал себя без анестезии – иголкой, ниткой, дрожащими руками. Потому что рядом не было никого. На спине – ожог. Он не видел его, но чувствовал. Когда он поворачивался, кожа натягивалась, и боль отзывалась в позвоночнике. Аматерасу. Чёрный огонь, который горел даже под дождём. Он погасил его только ценой собственной плоти. Он помнил, как горел. Как кожа плавилась. Как пахло горелым мясом. На шее – тонкая белая линия. Итачи. Ты провёл кунаем по моему горлу. Ты мог убить меня. Ты не убил. Я убил тебя. Я – убийца своего брата. Саске смотрел на шрам и не мог отвести взгляд. Он не смотрелся в зеркала. Никогда. Потому что каждый раз видел Итачи. Каждый раз чувствовал холод металла на коже. Каждый раз слышал: "Прости, Саске." "Почему ты извинялся? Ты не должен был извиняться. Ты сделал то, что должен был. Ты защищал меня. Всю жизнь. А я убил тебя. Как ты можешь извиняться? За что? За то, что любил меня? За то, что пытался спасти? За то, что умер?" Он не знал ответов. И не хотел знать. Он отвернулся от зеркала. Вода всё ещё текла. Он не закрыл кран. Вода лилась в поддон, пар поднимался, запотевал кафель. Стены стали влажными, блестящими. Капли конденсата стекали по плиткам вниз, к полу. Саске залез в поддон. Нога ступила на пластик – холодный, скользкий. Поддон качнулся – отклеившаяся ножка сдвинулась на сантиметр. Он поставил вторую ногу. Поддон выровнялся. Вода была горячей. Почти обжигающей. Она ударила по голове, по плечам, по спине. Струя была сильной – жёсткой, как канаты. Она била по коже, оставляла красные следы. Саске замер. Горячо. Настоящее горячо. Не холодный парк. Не ледяной ветер. Не вода из крана в туалете. Настоящее. Он стоял под струёй и чувствовал, как грязь отходит от кожи. Как вода смывает пот – липкий, въевшийся. Как смывает жир – с волос, с лица, с шеи. Как смывает пыль – чёрную, городскую, которая забилась в поры. Как пальцы оттаивают – перестают быть белыми, становятся розовыми. Как дрожь уходит – сначала из рук, потом из плеч, потом из спины. Он стоял и смотрел, как вода течёт по его телу. Она собиралась на ключицах, стекала по груди, по животу, по ногам. Она срывалась с пальцев ног и падала в поддон — каплями, струйками, потоками. Вода была прозрачной сначала. Потом стала мутной – серая, с комочками пыли. Потом снова прозрачной. Он взял шампунь с полки. Флакон был холодным, скользким. Этикетка отклеилась наполовину – свисала с флакона, как оторванный лоскут. На ней была картинка – зелёное яблоко, разрезанное пополам. Саске выдавил шампунь на ладонь. Зелёный. Густой. Пах яблоком – приторно, неестественно. Пах дешёвой химией, которая пытается казаться фруктом. Он растёр шампунь между ладонями. Пена. Белая. Пушистая. Он нанёс на волосы. Пальцы запутались в колтунах. Он распутывал их медленно, аккуратно, по одному волоску. Это было больно – кожа головы ныла, когда он тянул. Но он терпел. Он всегда умел терпеть. Пена. Грязная, серая пена потекла по лицу, по шее, по груди. Она щипала глаза – он закрыл их. Мыло. Он взял мыльницу. Розовый пластик треснул под пальцами. Он достал мыло – серое, потрескавшееся, с отпечатком чужого пальца. Он намылил руки. Пена. Мыло пахло химией – резко, дёшево. Пахло хлоркой и ещё чем-то – может, дегтем. Он тёр себя. Сильнее, чем надо. Руки. От плеч до пальцев. Тёр въевшуюся грязь на локтях – кожа покраснела, но когда грязь не уходила, он тёр сильнее. Грудь, рёбра, кожа натянулась на костях, он чувствовал каждую косточку пальцами. Живот. Впалый, мягкий. Он тёр, пока живот не стал розовым. Ноги. От бёдер до стоп. Он намылил икры – сухие, с шелушащейся кожей. Стопы – грязные, с мозолями от ботинок. Спину. Он не мог дотянуться до середины спины – потянулся, чуть не упал. Схватился за кран. Дотянулся. Потёр кое-как. Он тёр себя, как будто хотел смыть не только грязь. Как будто хотел смыть две недели отчаяния. Как будто хотел смыть себя старого. Вода уносила пену в слив. Серую, грязную, с комочками пыли. Он стоял под душем долго. Минуту? Пять? Десять? Он не знал. Время потеряло смысл. Вода была горячей сначала. Потом тёплой. Потом чуть тёплой. Потом холодной. Когда она стала холодной, он выключил кран. Тишина. Только капли падали с крана. Кап. Кап. Кап. И где-то в трубах гудела вода – уходила, исчезала. Саске стоял мокрый, дрожащий. Не от холода. От чего-то другого. От того, что он не мог назвать. Полотенце. Он открыл шкафчик. Металлический, синий, с облупившейся краской. Петля скрипнула, когда он потянул дверцу. Внутри – несколько сложенных полотенец. Казённые. Серые. Жёсткие. Края обтрепались, нитки торчали во все стороны. От множества стирок они стали тонкими, почти прозрачными. Он взял верхнее. Полотенце царапало кожу, как наждак. Он вытирался быстро – лицо, плечи, руки, грудь. Потом – ноги. Полотенце стало влажным, серым. Волосы – мокрые, тяжёлые. Они висели сосульками, вода стекала по шее, по спине. Он выжал их руками. Вода капала на пол. Он посмотрел на свою одежду. Куча грязного тряпья на кафеле. Куртка. Толстовка. Футболка. Джинсы. Носки. Ботинки. Они воняли. Даже отсюда. Я не могу это надеть. Я не хочу это надевать. Я лучше буду голым. Но у меня нет ничего другого. В дверь постучали. Три раза. Коротко. — Эй, — голос Кэна. — Одежда. Саске подошёл к двери. Приоткрыл – на ширину ладони. В щель было видно коридор. Серый. Пустой. Лампы дневного света мерцали – одна моргала, то загоралась, то гасла. Кэн стоял сбоку от двери – не прямо перед ней, а чуть в стороне. Чтобы не заглядывать. Чтобы не видеть. В руках у него была охапка вещей. — Держи. — сказал он, протягивая. Саске взял. Джинсы. Синие. Потёртые на коленях – не дыры, просто ткань истончилась, стала беловатой. На поясе – ремень, чёрный, с потёртой пряжкой. Серая футболка. Хлопковая. Мягкая. Сложенная ровным квадратом – Кэн складывал аккуратно, как в магазине. Чёрный свитер. Старый. С катышками на рукавах – мелкими, пушистыми. Воротник растянут. На груди – крошечная дырочка, проткнутая, наверное, сигаретой. Но тёплый. Толстый. Шерстяной, кажется. Носки. С пончиками. Розовые пончики с разноцветной посыпкой на синем фоне. Жёлтая посыпка. Зелёная. Красная. Один пончик был надкусан – откушен кусочек, видна розовая глазурь и тесто внутри. И тапки. Резиновые. Синие. С потёртыми стельками – на одной стельке была дыра, из которой торчала жёлтая губка. — Своих не нашлось. — сказал Кэн. Он не смотрел на Саске – стоял боком, глядя в стену. Руки в карманах. Плечи расслаблены. — Мои. Но чистые. Стирал на прошлой неделе. Саске молчал. — Обувь... — Кэн замялся. Почесал затылок, привычный жест, Саске уже заметил. — С обувью проблема. Но у нас в участке может есть твой размер – повезёт, найдём. Пока походи в тапках. Саске кивнул. Кэн кивнул в ответ – будто разговаривал сам с собой. Развернулся. Шаги затихли в конце коридора. Саске закрыл дверь. Он надел футболку. Хлопок. Мягкий. Тёплый. Он не носил чистую одежду почти две недели. Кожа привыкла к жёсткой, грязной ткани. Теперь мягкость казалась неправильной. Футболка пахла стиральным порошком – свежим, цветочным. И чем-то ещё – может, кондиционером. Запах чужого дома. Кто стирал эту футболку? Кэн? Его мать? Его девушка? Какая разница. Она чистая. Свитер. Он надел его поверх футболки. Шерсть кололась – через футболку не сильно, но на шее щипало. Свитер был великоват – на размер, а то и на два. Рукава свисали, закрывали пальцы. Саске завернул манжеты – два раза. Воротник был растянут – сползал на плечо. Но тёплый. Он не мёрз впервые за две недели. Джинсы. Он натянул их. Они были великоваты – на два размера. Поясница оголялась, даже когда он стоял ровно. Он затянул ремень до последней дырки. Ремень был чёрным, с потёртой пряжкой. На пряжке была царапина – глубокая, белая. Джинсы держались. Еле-еле. Носки. Он сел на край поддона – пластик холодный, влажный. Натянул носки. Мягкие. Тёплые. Смешные. Розовые пончики на синем. Он смотрел на них и не знал, что чувствовать. В моём мире никто не носил смешные носки. Все носили чёрное. Серое. Коричневое. Практичное. Неприметное. Ниндзя не носят пончики на ногах. Я – ниндзя. Но я больше не ниндзя. Я – никто. А никто может носить что угодно. Он надел тапки. Резиновые. Синие. Шлёпали при ходьбе. На левом тапке отклеилась подошва у носка – она хлопала при каждом шаге. Шлёп-шлёп-шлёп. Саске встал. Посмотрел на себя в зеркало. Другой человек. Чистый. Тёплый. В чужой одежде, которая пахла чужим домом. Волосы мокрые – зачесаны назад, открывают лоб. Он не видел свой лоб давно. Бледный. На виске – маленький шрам, от чего-то острого. Он забыл, от чего. Глаза – тёмные, глубокие. Под ними – круги. Но не такие чёрные, как раньше. Может, вода смыла. Щёки – впалые. Скулы торчат. Он выглядел старше своих семнадцати. На ногах – пончики. Он не узнавал себя. "Кто я? Саске Учиха? Саске Хатаке? Или просто парень в чужих носках, который пытается выжить?" Он не знал ответа. "Но мне не холодно. И я не воняю. И это... Это странное чувство. Я не знаю, как оно называется. Может быть, это... Нет. Не может." Саске вышел из душа. Тапки шлёпали по линолеуму – левый чуть отклеился, хлопал громче правого. Шлёп-шлёп-шлёп. Звук разносился по пустому коридору, отражался от стен, возвращался эхом. Кэн стоял у стены, прислонившись плечом к серой краске. Одна нога согнута, стопа упирается в плинтус. Руки скрещены на груди. Он жевал жвачку – медленно, лениво, челюсть двигалась из стороны в сторону. Увидел Саске. Жвачка замерла во рту. Кэн моргнул. Раз. Два. Три. Потом его брови поползли вверх – сначала левая, потом правая. Глаза расширились – не от страха, от удивления. Рот приоткрылся, и Саске увидел кусочек розовой жвачки на языке. — О — сказал Кэн. Выдохнул. — А так ты... ничего. Он улыбнулся. По-дурацки. Широко. Не насмешливо. Не снисходительно. Просто – улыбнулся. Уголки губ поднялись, щёки округлились, в глазах зажглись искорки. Он улыбается мне. "Почему? Что он видит? Чистую кожу? Чужую одежду? Пончики на ногах?" Саске не знал, что ответить. Стоял и смотрел под ноги. На пончики. На розовую посыпку. Надкусанный пончик на левой ноге – Кэн его, наверное, заметил. Кэн отлепился от стены. Сунул руки в карманы. — Ну что, чистый? — ...Да. — Тёплый? — ...Да. — Не воняешь? Саске поднял голову. Посмотрел на Кэна. Тот улыбался – но не зло. Просто – проверял. Шутил. — Не воняю. — сказал Саске. Голос прозвучал хрипло – он не разговаривал вслух уже несколько минут. Горло саднило. — Отлично. — Кэн кивнул. — Так теперь ботинки. Пошли, поищем. Он развернулся и пошёл по коридору. Саске – за ним. Тапки шлёпали. Шлёп-шлёп-шлёп. Левый отставал, хлопал по пятке. Саске чуть не споткнулся – приноровился, пошёл медленнее. Коридор был длинным. Лампы дневного света мерцали – одна мигала, то загоралась, то гасла, то загоралась снова. Пахло кофе, бумагой, дезинфекцией. Где-то стучал принтер. Где-то разговаривали люди – голоса глухие, неразборчивые. Кэн свернул в маленькую комнату без двери. Подсобка. Стены заставлены стеллажами – на них коробки, папки, какие-то тряпки. В углу – старый диван, на диване плед. Кэн сразу пошёл к стеллажу. Нагнулся. Начал рыться в коробке. — У нас здесь ящик забытых вещей, — сказал он, не оборачиваясь. — Люди оставляют. Куртки, шапки, зонты. Иногда обувь. Твой размер... какой у тебя размер? — Не знаю. Кэн обернулся. Посмотрел на ноги Саске. На тапки. — Снимешь? Надо померить. Саске скинул тапки. Остался в носках — пончики на синем фоне. Кэн глянул на носки, хмыкнул, но ничего не сказал. Наклонился, приложил ладонь к носку. — Тридцать восемь, наверное. Или тридцать девять. Он снова полез в коробку. Шуршал бумагой. Бормотал под нос: — Маленький... нет... это женский... где же... Саске стоял босиком на холодном линолеуме. Смотрел на стеллажи. На коробки. На диван в углу – кожаный, потрескавшийся, с вылезшей синтепоновой набивкой. На диване лежал плед – серый, с дырой на углу, из которой торчала нитка. "Я буду спать здесь. На этом диване. Под этим пледом. Не на скамейке. Не под дождём. Не с ножом в руке. Хотя нож... нож будет. Я не могу без ножа." Кэн выпрямился. В руках – пара чёрных ботинок. — Нашёл. Он протянул их Саске. Ботинки были старыми. Кожа – потёртая, в мелких царапинах, на носках – потёртости до серого. Шнурки – новые, белые, контрастировали с тёмной кожей. Кто-то перешнуровал их недавно. Подошва – стёртая, но не дырявая. — Примерь, — сказал Кэн. Саске сел на коробку. Стянул носки — пончики остались на полу, синие с розовым. Взял ботинок. Тяжёлый. Кожа – мягкая, но плотная, не ломается на сгибе. Внутри – стелька с чьим-то следом, отпечаток пальцев, тёмный на сером. Он сунул ногу. Влезло. Тесновато, но не больно. Пальцы упёрлись в носок – не критично. Зашнуровал. Шнурки скользили между пальцами – новые, жёсткие. Он затянул, завязал бант – небрежно, как умел. Встал. Ботинок держал ногу. Жёстко. Надёжно. Не как старые – которые разваливались, и подмётка хлопала при каждом шаге. — Нормально? — спросил Кэн. — Тесновато, — сказал Саске. — Но нормально. — Разносишь. Кэн кивнул. Улыбнулся снова – той же широкой, глуповатой улыбкой. — Смотри, — сказал он. — У нас форма есть, но тебе пока рано. Будешь в гражданском. Капитан сказал, через месяц посмотрим. Саске кивнул. — Пойдём. — Кэн махнул рукой. — Представлю тебя остальным. Он вышел в коридор. Саске посмотрел на свои ботинки. Чёрные. Надёжные. Потом на тапки –синие, с отклеившейся подошвой. Поднял их. Поставил на полку у стены. Здесь. Я их оставлю здесь. На всякий случай. Он пошёл за Кэном. Ботинки скрипели по линолеуму. Кожаная подошва – скрип-скрип-скрип. В коридоре было тихо. Лампы мигали. Где-то за стеной кашлянули. — Кстати, — сказал Кэн, не оборачиваясь. — Ты в зеркало себя видел? — ...Да. — Ну как? Нормально? Саске промолчал. — Я так понимаю, — сказал Кэн, — ты не привык к нормальной жизни. Или к тому, что кто-то заботится. Но ничего. Привыкнешь. Он остановился. Обернулся. Посмотрел на Саске. На его чистые волосы. На свитер, который сползал с плеча. На ботинки, которые скрипели. — У тебя есть кто-нибудь? — спросил он. — Семья? Друзья? Саске покачал головой. — Нет. — Ну, — Кэн пожал плечами. — Теперь есть. Он развернулся и пошёл дальше. Саске стоял несколько секунд. Смотрел на спину Кэна – на помятую рубашку, на закатанные рукава, на то, как он идёт – развалисто, уверенно, как человек, который знает, куда идёт. Теперь есть. "Что это значит? Что у меня есть кто-то? Или что я у кого-то есть?" Он не знал. Но пошёл следом.