2019

Конец октября 2019. Дождь. За гаражами. Они сидели на корточках под ржавым козырьком. Влад молчал уже полчаса — тяжело, давяще, как туча перед грозой. Олег ёжился в своей тонкой куртке, кутался в воротник и украдкой бросал на него взгляды. Что-то было не так. Влад не курил. Влад вообще не делал ни одного лишнего движения. Он просто сидел, уставившись в землю, и сжимал свои огромные кулаки так, что костяшки побелели. — Влад, — тихо позвал Олег. — Ты чего? Случилось что? Влад поднял голову. Его чёрные глаза — обычно непроницаемые, как бронестекло — сейчас блестели. Нет, не от слёз. От чего-то другого. От того самого страха, который Олег уже видел однажды. На крыше. В спальнике. В тот вечер, когда он сидел на стройке и плакал, проверяя, будет ли Влад его искать. — Олег, — голос Влада сел, сорвался на хрип. — Ты помнишь, что ты мне сказал там? На стройке? Олег замер. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле, птицей о клетку. — Что именно? — прошептал он, хотя прекрасно знал. — Ты сказал: «Я так тебя люблю, что мне страшно». Наступила тишина. Дождь вдруг стал громче, будто специально, чтобы заглушить то, что происходило между ними. Олег почувствовал, как кровь приливает к щекам, как кончики пальцев немеют. — Ты… ты запомнил, — выдохнул он. — Я всё запоминаю, что ты говоришь. — Влад резко выдохнул, провёл ладонью по лицу. — Олег, я не могу больше. Смотреть, как ты мёрзнешь в дырявом спальнике и думать, что я не имею права тебя обнять. Смотреть, как ты жуёшь жвачку и улыбаешься, и знать, что я не могу просто подойти и поцеловать тебя в уголок губ, потому что там у тебя шрамик, и я о нем грежу ночами. Смотреть, как ты плачешь на стройке из-за меня — из-за того, что я тебя люблю, и ничего не делать. Я не могу, Олег. Он говорил быстро, сбивчиво, не так, как обычно. Обычно Влад говорил мало, короткими рублеными фразами. Сейчас слова лились рекой — мутной, горячей, неудержимой. Олег сидел не дыша. Его кудри намокли от дождя, прилипли к щекам, и он не убирал их, потому что боялся пошевелиться. Боялся, что это сон. — В тот раз, когда ты пропал, — продолжал Влад, уже тише, почти шёпотом, — я объездил все больницы. Я звонил в морги, Олег. Я готов был порвать этот город по кусочкам, потому что без тебя… без тебя всё это не имеет смысла. Ни движуха, ни пацаны, ни эта дурацкая жизнь. Ты понял? Он резко встал во весь рост — огромный, мокрый, страшный в своей откровенности. Навис над Олегом, заслонил его от дождя своим телом. — Я не знаю, как это называется. Любовь? Помешательство? Болезнь? — Влад усмехнулся, горько, криво. — Но когда Димон назвал тебя девкой, я хотел убить его. Не побить. Убить. За то, что он посмел. За то, что он смотрит на тебя. За то, что он вообще дышит в твою сторону. — Влад… — прошептал Олег, и голос его дрогнул. — Нет, дай договорить, — перебил Влад, но тут же сам замолчал, потому что его голос предательски сломался. Он опустился перед Олегом на корточки — оказался с ним лицом к лицу. — Я люблю тебя. Не как братана. Не как друга. Как… как мужик любит. Я хочу, чтобы ты был моим. Чтобы никто, слышишь, никто больше не видел, как ты спишь, свернувшись калачиком. Как ты чистишь апельсины своими тонкими пальцами. Как ты улыбаешься сквозь слёзы. Это только моё. Олег смотрел в эти чёрные, горящие, безумные глаза и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Тёплые, вперемешку с дождём. — Ты помнишь, — сказал он дрожащим голосом, — как в спальнике? Ты обнял меня. Я взял твою руку. Переплёл пальцы. Ты сжал их так, будто я мог исчезнуть. — Помню, — выдохнул Влад. — А помнишь, как на крыше, когда ты хотел убить Димона, я сказал: «Ты мне дороже, чем эти понятия»? — Каждое слово помню. Олег вдруг улыбнулся — сквозь слёзы, сквозь дрожь, сквозь страх. Он поднял свою тонкую, мокрую руку и коснулся пальцами щеки Влада. Провёл по скуле, по жесткой щетине, по губам, которые дрожали так же сильно, как и его собственные. — Тогда слушай, — прошептал Олег. — Влад, я люблю тебя. Не знаю, с какого момента. Может, с того дня, когда ты принёс мне апельсин? Нет, раньше. Когда ты в первый раз кинул мне сигареты, хотя я даже не просил. Когда ты надел на меня свою куртку, потому что я замёрз. Когда ты искал меня по моргам, придурок. Я люблю тебя так, что у меня внутри всё горит. Я люблю тебя так, что мне правда страшно. Но страшно не потому, что ты большой и страшный. А потому, что я боюсь это потерять. Боюсь, что ты однажды поймёшь, что я не стою того, чтобы из-за меня звонить в морги. Влад схватил его лицо в свои огромные ладони — те самые, которые выбивали замки и крушили чужие лица, а сейчас держали Олега так бережно, будто он был сделан из утреннего тумана. — Не смей, — сказал Влад. Голос его сорвался, стал чужим, высоким, почти детским. — Никогда не смей говорить, что ты не стоишь. Ты — единственное, что стоит в этой жизни. Он наклонился. Их лбы соприкоснулись. Влажные кудри Олега смешались с короткими волосами Влада. — Можно? — спросил Влад, и в этом вопросе было всё — и уважение, и страх, и нежность, и то, как он три года ждал этого момента. Олег выдохнул: — Если ты сейчас не поцелуешь меня, я сам… Он не договорил. Влад поцеловал его. Нежно сначала — только губами, едва касаясь, пробуя на вкус. Солёный дождь, слёзы Олега, табак и корицу. А потом — глубже, жарче, отчаяннее, потому что нельзя было сдерживаться, когда столько лет молчания разрывали грудь изнутри. Олег вцепился в воротник его футболки, подтянулся, прижался всем телом — мягким, гибким, дрожащим — к этой горе мышц и тепла. Он чувствовал, как бьётся сердце Влада. Так же, как тогда в спальнике. Тяжело. Гулко. В унисон с его собственным. Когда они оторвались друг от друга, дождь почти кончился. Где-то за гаражами уже брезжил серый рассвет 2019 года. Влад не отпускал его лица. Гладил большими пальцами скулы, убирал мокрые кудри со лба. — Ты моя булочка с корицей, — хрипло прошептал он. — Моя. Слышишь? — А ты мой псих, — улыбнулся Олег, шмыгая носом. — Который звонит в морги. — И буду звонить. Всегда буду искать, — пообещал Влад. Он снял с себя куртку — ту самую, чёрную, огромную — и накинул на плечи Олегу. Потом поднялся, протянул руку. — Пошли домой. Замёрзнешь опять. Олег вложил свою ладонь в его. Тонкие пальцы переплелись с толстыми, шершавыми, тёплыми. А в кармане куртки Влада, которую Олег так и не вернул, лежала скомканная бумажка с корявыми буквами: «Ты мой. Навсегда». Олег найдёт её только утром, когда будет вытряхивать карманы перед стиркой. И снова заплачет. И будет стоять в коридоре общежития, прижимая бумажку к груди, и улыбаться так, что соседи по комнате решат, что он сошёл с ума. Может быть, так оно и было. Но разве это плохо — сходить с ума по человеку, который звонил в морги, потому что боялся тебя потерять?