Я ненавижу твою улыбку

Йеджи смотрит на неё. Снова. Смотрит на зубы. На ямочки на щеках. На улыбку, свет — живой, тёплый, невозможный, который исходит прямо из сердца Шин. Я ненавижу твою улыбку. Потому что Рюджин забирает всё дыхание. Каждый раз. Как в первый. Медленно. Сладко. Смертельно. Дома — лживая тишина. Красивая книга с потертыми листами и грустным сюжетом. Отец говорит за ужином: — Сегодня видел по телевизору этих… — он кривится, будто съел самый кислый лимон в своей жизни. Слово не произносит. Мать кивает. Молча соглашается.. Йеджи давится рисом. Ей противно. Я ненавижу твою улыбку. Потому что Рюджин — напоминание. О том, кто она есть на самом деле. О том, кого она должна убить в себе. Она выходит из-за стола. Улыбается родителям. Фарфоровой улыбкой. Пустой. В ванной смотрит в зеркало. Кто она? Чужая. Правильная. Мёртвая. Рюджин пишет: «Встретимся в парке?» Йеджи отвечает: «Да». Пальцы дрожат. Сердце — колокол набата. Они идут по аллее. Руки рядом. Дышать трудно. Рюджин поворачивается. Улыбается. Свет от неё — как от солнца, которое нельзя назвать вслух. Я ненавижу твою улыбку. Потому что она заставляет себя хотеть. Хотеть невозможного. Хотеть только её. На глазах у всех. Под этим небом. Без стыда. — Ты грустная, — говорит Рюджин. — Что-то случилось? — Ничего. Всё хорошо. Ложь. Гладкая. Как змея, из-за которой легко задохнуться. Она обхватит шею и сожмет. Йеджи хочет взять Рюджин за руку. Всего один раз. Всего на секунду. Но за кустами — женщина с коляской. А в голове — голос отца: «Это болезнь». Рука не поднимается. Я ненавижу твою улыбку. Потому что она делает Хван трусихой. Потому что ради неё она готова разрушить всё. Но она не может. Не умеет. Не посмеет. Они садятся на скамейку. Шин щурится. Говорит что-то смешное. Йеджи не слышит слов. Слышит только голос. Тёплый. Как одеяло, под которым можно спрятаться от всего мира. — Ты странная сегодня, — Рюджин наклоняет голову. Улыбается ещё шире. Я ненавижу твою улыбку. Потому что она — зеркало. В котором Йеджи видит, как сильно сломана. Как далека от счастья. Как безнадёжно влюблена. Йеджи отворачивается. Смотрит на серое небо. — Холодно, — говорит. — Пойдём. Они встают. Идут молча. Расстояние между плечами — три пальца. Три пальца, которые нельзя сомкнуть. Дома — ужин. Отец. Мать. Вопросы. — Ты сегодня поздно. — Гуляла с подругой. — С какой? — С Рюджин. Мать переглядывается с отцом. Тот кашляет: — Хорошая девочка? Из приличной семьи? — Да, папа. — Ну и хорошо. Дружба — это важно. Но не забывай, что главное — семья. Свой муж. Свои дети. Йеджи кивает. Тихо. Опустошённо. Глаза пустые. Внутри — ни одной мысли. Только тяжесть. Она кивает, потому что надо. Потому что иначе нельзя. Не потому, что согласна. А потому что сил спорить — нет. Ночью она лежит в темноте. В телефоне — фотография Рюджин. Та улыбается. С ямочками. С солнцем в глазах. Я ненавижу твою улыбку. Йеджи шепчет в потолок. Слёзы текут в уши. Губы дрожат. — Потому что я люблю её. Потому что я не могу. Потому что она никогда не узнает. Потому что я — труп, который ещё дышит. Потому что без её улыбки — смерть. С её улыбкой — тоже. Она закрывает глаза. Представляет: Рюджин рядом. Гладит по волосам. Улыбается. Та самая улыбка — проклятие и спасение. Я ненавижу твою улыбку. Это единственная правда, которую Йеджи может сказать вслух. Даже себе. Даже в темноте. Утром она наденет маску. Пойдёт на кухню. Скажет «доброе утро». И весь день будет бежать от одной улыбки — к другой. От фарфоровой — к живой. От смерти — к смерти. Потому что нет выхода. Потому что любовь — это клетка. А её решётки — улыбка Рюджин. И Йеджи ненавидит её. Ненавидит так сильно, как только можно ненавидеть единственное, ради чего стоит просыпаться. Я ненавижу твою улыбку. Это всё, что у неё осталось.