Хранитель твоих слез

      Я всегда ненавидел этот гриффиндорский стол. Слишком много шума, слишком много дешевого героизма и нелепого золота. Но в тот год я ловил себя на том, что мои глаза возвращаются туда снова и снова. К ней. Я заметил её задолго до того, как в её жизни случилась трагедия. Когда Хогвартс только наполнялся гулом голосов, мой взгляд неизменно спотыкался об одну и ту же фигуру у гриффиндорского стола. Эстер Блэквуд. Сначала она была просто фоном. Одной из тех «правильных» девочек, которые ходят хвостиком за Пристли. Они выглядели так тошнотворно счастливо, что у меня сводило челюсти. Их смех был личным оскорблением для меня, человека, чье будущее уже было расписано на пергаменте Люциуса холодными чернилами долга. Она была невыносимо правильной и при этом дразняще неправильной. Её длинные, темно-русые волосы вечно рассыпались по плечам, а эта дурацкая непослушная челка… Она постоянно лезла ей в глаза, и Эстер привычным, почти автоматическим движением заправляла её за ухо. Этот жест сводил меня с ума. В нем было столько невинного кокетства, о котором она сама, кажется, и не подозревала. Я помню нашу встречу в коридоре у библиотеки. Она уронила книги, и я уже открыл рот, чтобы выплюнуть какую-нибудь гадость о её неуклюжести. Но она подняла глаза. В них не было страха передо мной, только легкое раздражение и… свет. Такой невыносимо чистый, что мне захотелось его разбить. Просто чтобы посмотреть, что там внутри. - Поаккуратнее, Блэквуд, - бросил я тогда, наступив краем ботинка на её пергамент. - Твои каракули не стоят того, чтобы загромождать ими проход. Она ничего не ответила, просто выдернула лист и ушла. А я стоял и смотрел ей в спину, чувствуя, как внутри ворочается что-то темное и голодное. Я разглядывал её тонкую талию, которую не могла скрыть даже тяжелая школьная мантия, и её ноги - длинные, стройные, когда она вприпрыжку бежала по лестницам вслед за этим ничтожеством Пристли. Но больше всего меня бесили её глаза. Серо-зеленые, как штормовое море у поместья Малфоев. В них было слишком много жизни. Слишком много света, который не предназначался мне. Я чувствовал её запах в коридорах еще до того, как видел её саму. Смесь ванили, старых книжных страниц и чего-то холодного, напоминающего первый иней. Этот аромат преследовал меня в снах, становясь навязчивой идеей. Я ненавижу ненавидеть мысли о ней. Это было еще до того, как мир рухнул. Сентябрьская ночь, пропитанная сыростью и запахом гнилой листвы. Я не мог уснуть, мысли о долге перед отцом жгли изнутри. Я вышел к озеру и замер. Она сидела на поваленном дереве, почти у самой кромки воды. Эстер. Её тонкий силуэт в лунном свете казался вырезанным из бумаги. Она курила, так неумело, затягиваясь слишком глубоко и прерывисто выдыхая серый дым в холодный воздух. Длинные волосы тяжелым полотном закрывали её спину, а та самая челка вечно падала на глаза, и она раздраженно убирала её за ухо замерзшими пальцами. В тот момент она не была «гриффиндорской отличницей». Она была дикой. Запретной. Я стоял в тени и смотрел, как кончик её сигареты вспыхивает алым, освещая её серо-зеленые глаза. В них была такая тоска, что мне захотелось подойти и просто встряхнуть её. Или поцеловать до потери сознания. Именно тогда я понял, я пропал. Этот запах, табак, смешанный с её ванилью и озерным туманом въелся мне под кожу навсегда. А потом Чарльз Пристли умер. Я видел, как свет в её глазах погас за одну ночь. Это должно было принести мне удовлетворение, я ведь хотел, чтобы она перестала так ярко сиять. Но когда я увидел её в Большом зале спустя неделю… это была не Эстер. Это была пустая оболочка. Она смотрела сквозь еду, сквозь друзей, сквозь мир. Она похудела, стала еще тоньше. Её челка теперь закрывала глаза чаще, но она больше не убирала её за ухо. Ей было плевать. И вот тогда моя одержимость накрыла меня с головой. Меня бесило, что её друзья, этот святой Поттер и нищий Уизли, просто хлопали её по плечу и говорили, что «время лечит». Идиоты. Время не лечит такие ожоги, оно просто заставляет их гноиться внутри. Я видел, как она рассыпается. Я видел, как она ищет утешения в дурацкой траве, пытаясь выжечь себе память. Ревность накрыла меня не к живому человеку, а к покойнику. Она всё еще принадлежала ему. Каждая её слеза, каждый её вздох в пустоту, всё было для Пристли. Я ненавидел его за то, что даже из могилы он удерживал её крепче, чем я мог бы удержать живую. На Балу она была в чем-то изумрудном. Я стоял в тени колонны, ждал, надеялся что она появится. Схватил ее сразу, как она спустилась. Она наверное даже не заметила, что это я, просто мотнула головой. В танце я старался сжимать ее крепче, до боли, чтобы хоть тень эмоций отобразилась на этом прекрасном лице. Не получилось. Бесит. А когда к ней подошел этот индюк из Дурмстранга, плечистый, самоуверенный с акцентом, который казался девушкам обаятельным. Когда он склонился в поклоне и положил свою лапищу на её талию, увлекая в танец, я почувствовал, как внутри меня что-то оборвалось. Это была не просто злость. Это была физическая боль. Я смотрел, как его рука скользит по ткани её платья, как он что-то шепчет ей на ухо. Я хотел выхватить палочку и превратить его в пепел прямо на этом каменном полу. Но я лишь стоял и смотрел, запоминая каждое его движение, чтобы потом, в тишине спальни, ненавидеть себя за то, что на его месте не я. Именно тогда я понял, я не просто хочу её. Я хочу владеть каждым её вдохом. Я искал её взглядом весь вечер, проталкиваясь сквозь потную, пьяную толпу в Выручай-комнате. Музыка била по вискам, а запах дешевого эля и магических фейерверков вызывал тошноту. И тут я увидел её. Эстер сидела в самом дальнем углу, на горе расшитых подушек. Её голова была запрокинута, длинные волосы разметались, а в пальцах дотлевала самокрутка с тем самым сладковатым, дурманящим дымом. Она смеялась - тихо, как-то надломленно, глядя в потолок серо-зелеными глазами, которые сейчас казались почти черными из-за расширенных зрачков. Внутри меня словно взорвался пузырек с ядом. Я подошел и просто отшвырнул этого придурка в сторону. Он что-то вякнул, но, увидев мое лицо, предпочел раствориться в толпе. Эстер даже не вздрогнула. Она медленно перевела взгляд на меня и улыбнулась, так беспомощно и открыто, что мне захотелось ударить стену. - Драко… - прошептала она, и её челка снова упала на глаза. Она попыталась убрать её, но рука соскользнула. Я не стал разговаривать. Я просто подхватил её под локоть, почти волоча за собой. Она была легкой, как птица, и совершенно не сопротивлялась, лишь что-то мурлыкала себе под нос, утыкаясь носом в мое плечо. Я чувствовал запах этой дряни, исходящий от её кожи, и это бесило меня до дрожи. Не дойдя до комнаты, еще в коридоре она прислонилась к стене, сказала то, что я вообще не ожидал услышать. - Я хочу тебя. Я опешил. Попытка вразумить не увенчалась успехом. Она просила, настаивала. Я сдался… Я притащил её прямо в свою спальню. Пахло не только мной, но и сладковатым, дурманящим дымом той дряни, которую она курила, чтобы забыться. - Сделай так, чтобы я ничего не чувствовала, Драко, - прошептала она, вжимаясь в меня. Моя ярость боролась с животным желанием. Я ненавидел то, что она в таком состоянии. Ненавидел, что ей нужно было «одурманивание», чтобы подпустить меня к себе. Но когда мои руки коснулись её тонкой талии под тонкой тканью, разум окончательно отключился. Поначалу я был очень нежен и терпелив. Но злость и возбуждение росли. Я брал её с какой-то злой, отчаянной жадностью, вжимая в шелковые простыни так сильно, что на её фарфоровой коже оставались красные следы моих пальцев. Она стонала, запрокидывая голову, и её длинные волосы путались в моих руках, как сети. Я целовал её губы, чувствуя вкус травы и горечи. - Смотри на меня, - рычал я ей в самое ухо, когда она пыталась закрыть глаза. - Не на него. Не в пустоту. На меня! Я хотел прорваться сквозь этот наркотический туман, хотел, чтобы она чувствовала только мою боль и мою страсть. В ту ночь я понял, что готов стать для неё любым ядом, лишь бы она возвращалась за новой дозой ко мне. Весь этот чертов уик-энд я не выходил из комнаты. Я смотрел, как она спит, долго, тяжело, иногда вздрагивая во сне и выкрикивая имя Пристли. Я поил её водой, когда она просыпалась в бреду, и убирал волосы с её потного лба. Моя одержимость в те часы достигла пика, я владел ею, пока она была в беспамятстве, я был её единственным миром, пока она не могла открыть глаза. Но в воскресенье вечером, пока я отошел, она исчезла. Я вернулся и нашел только пустую кровать и смятые простыни, которые всё еще пахли ею. Она сбежала. Пряталась от меня по углам замка, забивалась в самые дальние ряды библиотеки, лишь бы не встречаться со мной взглядом. Она стыдилась того, что я видел её такой, слабой, одурманенной, «моей». Я не преследовал её открыто. Я давал ей эту иллюзию свободы, наслаждаясь тем, как она вздрагивает каждый раз, когда я вхожу в зал. Я знал, она вернется. Потому что вкус той защиты, которую она почувствовала в моей постели, уже невозможно было забыть. Дальше я начал следить за ней. Не из тени, а открыто, вызывающе. Я хотел, чтобы она почувствовала мой взгляд, чтобы он стал для неё реальностью, от которой нельзя отвернуться. Когда я сделал ей то предложение в подземельях, эту сделку о мемориале, я знал, что она согласится. Я знал её цену. На Ночном фестивале, когда я вел её сквозь толпу, я чувствовал её дрожь. А потом эта вечеринка в Выручай-комнате…Музыка была тягучей, душной. Когда Эрни Макмиллан пригласил её на медленный танец, я думал, что у меня случится магический выброс. Он обнял её. Его пальцы коснулись её обнаженной спины, той самой кожи, о которой я грезил месяцами. Я видел, как её длинные волосы скользят по его плечу. В этот момент я не был «Принцем Слизерина». Я был зверем, у которого отнимают единственную ценную добычу. Когда я утащил её за портьеры, я едва соображал от ярости. - Если я увижу чужую руку на этом платье… Клянусь, я сломаю ему эту руку, - мой голос дрожал от ревности, которую я не мог скрывать. Я прижал её к стене, вдыхая её запах, который теперь смешался с горьким ароматом её слез. Я хотел запереть её в подземельях, спрятать от всех глаз, стереть любое воспоминание о других мужчинах, прикасавшихся к ней. Когда мы оказались в моей комнате после вечеринки, я наконец-то смог рассмотреть её без свидетелей. Она стояла в этом черном шелке, хрупкая, с разметавшимися волосами. Её серо-зеленые глаза смотрели на меня с такой смесью страха и преданности, что у меня перехватило дыхание. Я коснулся её челки, сам убирая её за ухо. Мои пальцы дрожали. - Ты моя, Эстер, - прошептал я, вжимая её в себя. - Слышишь? Каждая твоя клетка. Каждая твоя мысль. Я знал, что моя одержимость пугает её. Я видел это в её взгляде. Но я также видел, как она льнет к моему теплу. Я стал для неё единственным якорем в мире, который её предал. И пусть это было неправильно, пусть это было больно, я не собирался её отпускать. После того как я сорвал с неё это черное платье в своей комнате, всё изменилось. Искусанные губы, дрожащие руки и этот взгляд, осознанный выбор остаться в моей клетке. Я медленно вел ладонями по её ногам, понимая, что теперь каждое моё движение, это не просто захват, а обещание. Когда я вошел в неё, это было медленно, почти мучительно. Я ловил каждый её всхлип, каждое сокращение мышц. Её челка прилипла к влажному лбу, и я сам, почти благоговейно, убрал её за ухо, прежде чем накрыть её губы своими. Был только запах её кожи - чистый, сладкий, сводящий с ума. Я чувствовал, как её пальцы впиваются в мои плечи, и знал, что теперь она не «забывается». Она запоминает. Каждое моё движение, каждый мой стон. Я всё еще хотел владеть ею целиком, контролировать каждый вздох. Но глядя, как она выгибается подо мной, как её серо-зеленые глаза наполняются слезами не от горя, а от близости со мной, я понял, моя одержимость победила. Она не просто осталась. Она вросла в меня. И теперь я буду охранять это хрупкое равновесие ценой собственной жизни. Драка с Маклаггеном… это не было защитой чести Гриффиндора. Когда этот боров открыл свой рот, чтобы произнести её имя в своей сальной шутке, я почувствовал, как в моей голове что-то лопнуло. Это была не магия. Это была первобытная жажда крови. Его руки не имели права касаться её даже в мыслях. Его голос не имел права вибрировать рядом с ней. Я бил его и чувствовал, как кожа на моих костяшках лопается, но мне было мало. Я хотел вбить его в этот грязный снег так глубоко, чтобы он навсегда забыл, как дышать одним воздухом с ней. «Она моя», - пульсировало у меня в висках с каждым ударом. Вечер в подземелье, после ивы. Когда она сказала, «Я всё еще хочу убежать, но я остаюсь», я впервые в жизни по-настоящему испугался. Не отца, никого другого, я испугался той власти, которую она получила надо мной одним этим словом. Я стоял в спальне, глядя, как она снимает мантию. Мои руки дрожали, и я ненавидел себя за эту слабость. Я хотел быть её господином, её спасителем, её тюремщиком. А оказался её рабом. Я касался её так осторожно, словно она могла рассыпаться от моего дыхания. Но внутри меня бушевал шторм. Мне хотелось сжать её так сильно, чтобы мы стали одним целым, чтобы ни один луч света, ни одна память о Пристли не могла просочиться между нами. Я чувствовал вкус её кожи, соль и сладость, и понимал, что никогда не получу её до конца. Она всегда будет немного «беглянкой». И эта её готовность уйти, и осознанный выбор остаться, была моей самой сладкой пыткой. Я смотрел на неё, спящую на моем плече под сводами Слизерина, и знал, я всё еще хочу контролировать каждый её вздох. Я всё еще одержим. Но ради этой тишины на двоих я научусь прятать свои клыки. Она мой самый ценный трофей и мой самый тяжкий крест. И я никогда, слышишь, Пристли? Никогда её не отпущу.