Персиковое дерево

19 мая, 01:23 — смерть Джисона.. Врачи переглянулись, один из них медленно снял перчатки, другой опустил взгляд. Сердце Джисона остановилось — тихо, почти незаметно, будто он просто устал и решил отдохнуть. Оно не выдержало. Они сделали всё, что могли: пытались вернуть ритм, заставить грудную клетку снова подниматься, дать ему ещё хотя бы несколько минут, но жизнь уже ускользнула, оставив после себя лишь холод и тишину. В палате стало слишком пусто. Аппараты, которые ещё минуту назад тревожно пищали, теперь издавали ровный, безжизненный звук. Его отключили. Простыня, белая и аккуратная, была натянута чуть выше груди. Лицо Джисона выглядело спокойным, почти таким же, как во сне, если не считать этой странной неподвижности, которая пугала сильнее любых криков. Родителям позвонили сразу. Они приехали быстро, но для них всё равно было слишком поздно. Коридоры больницы казались бесконечными — холодный свет ламп, приглушённые шаги, запах лекарств и стерильности. Мать едва держалась на ногах, когда врач произнёс слова, которые невозможно было принять. Отец сжал её плечи, но его собственные руки дрожали. Они вошли в палату вместе. Мать сразу подошла к кровати, коснулась его щеки, словно пытаясь разбудить. — Джисон… — прошептала она, и голос её сорвался. Он не ответил. Конечно, не ответил. Отец стоял чуть позади, стиснув зубы так сильно, что заболела челюсть. Он смотрел на сына и не мог понять, как мир мог продолжить существовать после этого момента. Всё внутри него сопротивлялось этой реальности. Им нужно было забрать тело. Уже не живое тело… Слова звучали неправильно, чуждо. Как будто речь шла не о их ребёнке, а о ком-то далёком, незнакомом. Новость разлетелась быстро. Сначала тихие разговоры у подъезда, затем шёпот соседей, которые обсуждали произошедшее, не замечая, как их слова ранят тех, кто слышит. Друзья узнали именно так — не из звонка, не от родителей, а из чужих пересудов, случайно подслушанных фраз. — Ты слышал?.. — Говорят, ночью… — Не дожил до утра… Каждое слово било, как удар. Похороны назначили на 22 мая. День был серый, будто само небо решило скорбеть. Люди приходили молча, кто-то приносил цветы, кто-то не знал, куда деть руки. Говорили тихо, почти шёпотом, будто громкий звук мог нарушить покой. Присутствовали все. Кроме Минхо. Он не смог прийти. Не потому что не хотел — наоборот, именно поэтому. Чувство вины душило его, не позволяло сделать шаг за порог. Казалось, если он увидит гроб, если увидит лицо Джисона в последний раз, то окончательно поймёт: это правда. Это не кошмар, из которого можно проснуться. Он остался в комнате. Закрыл дверь. Сел в угол, подтянув колени к груди, словно пытаясь стать меньше, исчезнуть, спрятаться от реальности. Слёзы текли тихо, почти незаметно. Он даже не вытирал их. В руках у него была фотография. Старая, немного помятая по краям. На ней они с Ханом — на рыбалке. День тогда был тёплый, солнечный, и вода блестела так ярко, что приходилось щуриться. Минхо держал в руках большую рыбу — действительно большую, серо-зелёную, с тяжёлым, неподвижным телом. Он тогда смеялся. Громко, искренне. Джисон стоял рядом, тоже смеялся, что-то говорил, размахивая руками. Всё было живым. Минхо смотрел на эту рыбу на фотографии. Её глаза… пустые. Холодные. Безжизненные. Он помнил, как тогда это его даже немного напугало. Но он отмахнулся, рассмеялся, сделал вид, что всё нормально. Теперь он не мог отвести взгляд. Потому что эти глаза… были такими же. Такими же, как у Джисона теперь. Где-то там, под землёй. Минхо сжал фотографию сильнее, бумага тихо зашуршала в его руках. — Прости… — прошептал он, едва слышно. Слова повисли в комнате, но не нашли ответа. И тишина стала ещё тяжелее. Минхо уже ничего не слышал и ничего не чувствовал. Будто мир вокруг него выключили — резко, без предупреждения. Звуки исчезли, краски поблекли, время перестало двигаться вперёд. Осталась только тяжесть внутри, глухая, давящая, такая, от которой невозможно убежать. Он лёг на кровать, свернувшись калачиком, как будто пытался защититься от чего-то невидимого. Поджал колени к груди, уткнулся лицом в подушку. И тихо… почти беззвучно плакал. Слёзы впитывались в ткань, оставляя тёмные пятна, но он этого даже не замечал. Прошла неделя после похорон. Неделя — и одновременно вечность. Друзья Хана, Чонин и Сынмин, больше не разговаривали с Минхо. Они избегали его взглядов, проходили мимо, будто он стал чужим. Но хуже было не это. Хуже были их слова, брошенные однажды, почти в лицо, но достаточно громко, чтобы он услышал: — Если бы не он… Хан был бы жив. Эти слова застряли в голове Минхо, как заевшая пластинка. Он слышал их снова и снова, даже в тишине. Особенно в тишине. Феликсу стало лучше. Его организм справился с тем страшным вирусом, который чуть не забрал и его. Он снова начал выходить на улицу, говорить, улыбаться — пусть и не так часто, как раньше. Но самое главное — он не отвернулся от Минхо. Он не винил его. И за это Минхо был ему благодарен больше, чем мог выразить словами. В тот день они сидели на мосту, свесив ноги вниз. Вода под ними текла медленно, равнодушно, будто ничего не произошло. — Минхо, ты не был на похоронах… почему? — тихо спросил Феликс, глядя куда-то вдаль. Минхо не сразу ответил. Он смотрел вниз, на своё отражение, размытое течением. — Я виню себя… — наконец произнёс он. Голос был хриплым, почти чужим. — Я не должен был там быть. Феликс нахмурился и покачал головой. — Не верю. Хан, наверное, обиделся на тебя, что ты не пришёл. Минхо вздрогнул, но ничего не сказал. — Пойдём вместе, — продолжил Феликс, уже увереннее. — Ты должен пойти. В его голосе не было давления — только спокойная настойчивость. Та самая, от которой невозможно отказаться. Минхо долго молчал. А потом тихо кивнул. Они встали с моста. Феликс показал дорогу, и они пошли — медленно, почти не разговаривая. Дорога казалась длиннее, чем была на самом деле. Кладбище встретило их тишиной. — Вот… — сказал Феликс, присев на корточки. Минхо повторил за ним. На камне было лицо Хана. Знакомое. Слишком знакомое. И в то же время — чужое. Феликс попытался улыбнуться, разрядить эту тяжесть: — Ну и камень у тебя, конечно, Хан… Я бы лучше выбрал. Минхо чуть нахмурился. — Это не просто камень… — тихо сказал он. — Не помню, как называется… Феликс посмотрел на него, потом на могилу, и мягко кивнул. Минхо протянул руку и коснулся холодной поверхности. И в этот момент всё, что он держал внутри, прорвалось. Слёзы хлынули, будто их больше нельзя было сдерживать. Они текли по щекам, капали вниз, исчезая в земле. Феликс поднялся. — Я подожду тебя у выхода, — тихо сказал он. И ушёл, оставив Минхо одного. — Прости меня, Хан… — прошептал Минхо. Голос дрожал, ломался. — Прости… прости, я не хотел… честно… — слова путались, сбивались. — Лучше бы я был на твоём месте… Он опустился на колени. Руками закрыл лицо, будто хотел спрятаться даже от самого себя. — Друзья меня ненавидят… — выдохнул он. — И правильно… прости меня… Сколько бы он ни говорил, сколько бы ни просил прощения — этого было недостаточно. Потому что он сам не мог себя простить. Его рыдания были тихими, почти неслышными. Только ветер уносил их. И, может быть… Феликс, стоящий где-то у выхода. Минхо сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться, но голос всё равно дрожал: — Извини… — прошептал он. — Надеюсь… сейчас тебе лучше… Он провёл ладонью по холодному камню, будто гладил чью-то руку. — Люблю тебя… Хан. The end