В тот день, когда зажглась звезда

Я проснулась резко, как от удара. Глаза распахнулись сами собой, и я уставилась в потолок, не понимая, где нахожусь. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватило, и я хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Всё тело было мокрым от пота — футболка прилипла к спине, волосы прилипли ко лбу, простыни сбились в комок подо мной. Я села на кровати, и мир перестал кружиться. Светильник со звездой всё ещё горел на тумбочке, отбрасывая мягкий золотистый свет на стены. Луна смотрела в окно, и её холодное сияние смешивалось с тёплым светом звезды. Всё было как прежде. Всё было спокойно. Но в голове всё ещё бушевало то, что я видела. Я закрыла глаза, и картина встала передо мной с пугающей ясностью. Большое здание посреди моря. Остров, окружённый бесконечной тёмной водой. Высокая башня — треугольная в сечении, серая, мрачная, с толстыми крепостными стенами. Азкабан. Я никогда не была там, но узнала его сразу — по описаниям, по рисункам в книгах. А потом она. Женщина в лохмотьях, с растрёпанными чёрными волосами, которые развевались на ветру. Её смех — дикий, безумный — заполнил всё пространство, эхом разнёсся по морю, по обломкам, по моей голове. Я открыла глаза. Дрожь била моё тело — мелкая, противная, от которой зуб на зуб не попадал. Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, но дрожь не проходила. — Это просто сон, — прошептала я. — Просто сон. Но внутри всё сжималось. Я встала с кровати. Ноги подкосились, и мне пришлось схватиться за тумбочку, чтобы не упасть. Светильник качнулся, звезда внутри шарика мигнула, но не погасла. Я сделала глубокий вдох, потом ещё один. В голове было пусто, но в груди — тяжело, как будто кто-то положил туда камень. Я вышла в коридор. Половицы скрипели под босыми ногами, и в тишине дома каждый звук казался оглушительным. Луна светила в окно, отбрасывая длинные тени на стены. Я шла на кухню — туда, где обычно по ночам сидел Сириус. Он не спал. Он никогда не спал по ночам. Кухня встретила меня запахом старого дерева и остывшего чая. Светильник над столом горел тускло, отбрасывая жёлтый круг на столешницу. Сириус сидел на своём обычном месте, сжимая в руках кружку, из которой уже давно не пил. Он поднял голову, когда я вошла, и его лицо — бледное, усталое — изменилось, когда он увидел меня. — Эстра? — спросил он, и в его голосе послышалась тревога. — Что случилось? Ты бледная как смерть. Я стояла в дверях, не в силах сделать шаг. Мои руки дрожали, дыхание всё ещё было неровным, и я чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но я не позволяла им течь. — Мне приснился кошмар, — сказала я, и мой голос прозвучал чужим, хриплым. — Про Азкабан. Про неё. — Про кого? — спросил Сириус, откладывая кружку и вставая. — Про Беллатрису, — выдохнула я. — Мне снилось, что Азкабан разрушается, что стены падают, а она стоит на обломках и смеётся. Так страшно смеётся. Я слышала этот смех, он был везде. Сириус подошёл ко мне и взял меня за плечи. Его руки были холодными, но крепкими. Он заглянул мне в глаза, изучая моё лицо. — Это был сон, Эстра, — сказал он мягко. — Просто сон. Ты здесь. Ты в безопасности. — Я знаю, — ответила я, но голос дрожал. — Но он был таким реальным. Я видела каждую трещину на стенах. Я слышала, как падают камни в воду. И её смех… он звучал так, будто она была рядом. Сириус обеспокоенно посмотрел на меня. Он провёл рукой по моим волосам, убирая их с лица, и его прикосновение было неожиданно нежным. — Ты не спала несколько ночей, — сказал он. — Переживания, праздник, всё это… твой разум просто устал. Кошмары приходят, когда мы слишком много думаем о том, что нас пугает. — Но почему именно этот сон? — спросила я. — Почему Азкабан? Почему она? — Потому что ты боишься её, — ответил Сириус. — Ты боишься, что она вырвется на свободу. Ты боишься, что она придёт за тобой. Это нормально. Но это всего лишь страх. Не пророчество. Я смотрела на него, и внутри меня постепенно утихала дрожь. Его слова были как тёплое одеяло, которым укрывают в холодную ночь. — Ты уверен? — прошептала я. — Уверен, — сказал он. — Азкабан — самая охраняемая тюрьма в мире. Оттуда никто не сбегал. Никто. Даже Беллатриса. Он обнял меня, и я прижалась к его груди, чувствуя, как его сердце бьётся ровно. Я вдыхала запах старого дерева и дыма, который всегда был с ним, и постепенно страх отпускал. — Пойдём, — сказал он, отстраняясь. — Я провожу тебя в комнату. Посижу с тобой, пока не уснёшь. — Не надо, — ответила я. — Я уже не маленькая. — Знаю, — усмехнулся он. — Но иногда даже взрослым нужно, чтобы кто-то посидел рядом. Он взял меня за руку и повёл обратно в мою комнату. Мы шли медленно, и луна освещала нам путь. В коридоре было тихо, только где-то далеко скрипнула половица. Я легла на кровать, и Сириус сел на край, укрыв меня пледом. — Спи, — сказал он. — Я буду здесь. — Обещаешь не уходить? — Обещаю. Я закрыла глаза и почувствовала, как его рука легла на мою голову, гладя по волосам. Это было так по-отечески, так тепло, что я почти забыла о кошмаре. — Это был просто сон, — прошептал он. — Просто сон. — Я знаю, — ответила я. И в этот раз я поверила. Потому что он был рядом. Потому что он не дал бы мне утонуть в страхе. Потому что даже самые страшные сны теряют силу, когда ты не один. Я уснула под ритмичное поглаживание его руки. И в этот раз мне ничего не снилось. Только тишина. И чувство, что всё будет хорошо. По крайней мере, сегодня. Утро наступило серым и промозглым. Свет едва пробивался сквозь тяжёлые портьеры, и комната казалась выцветшей, как старая фотография. Я лежала в кровати, уставившись в потолок, и чувствовала, как внутри всё ещё бьётся остатки ночного ужаса. Сириус ушёл под утро, когда я наконец уснула, но его рука, гладившая меня по голове, всё ещё помнилась теплом. Я не хотела вставать. Не хотела видеть никого. Не хотела говорить о том, что мне снилось. Но дом уже проснулся — я слышала шаги на лестнице, голоса, звон посуды. Где-то внизу Молли гремела кастрюлями, а Артур что-то говорил ей тихим, успокаивающим голосом. Я села на кровати, откинула спутанные волосы с лица и посмотрела на светильник со звездой. Он всё ещё горел, хотя за окном уже светало. Маленький шарик мерцал, и его свет успокаивал, но не до конца. Я оделась — натянула джинсы и свитер, который связала Молли. Тёплый, мягкий, цвета лаванды, он пах домом. Я провела рукой по вышитой букве «Э» и почувствовала, как к горлу подступает комок. Я не заплакала. Я не могла позволить себе плакать. Я вышла в коридор. Половицы скрипели, и этот звук казался мне слишком громким. Я спускалась по лестнице медленно, держась за перила, и с каждым шагом тревога внутри меня росла. Вчерашний сон не отпускал. Он въелся в кожу, в кости, в самую глубину. Внизу, у двери гостиной, я услышала голоса. Молли и Артур говорили тихо, но я разобрала отдельные слова. — …бедная девочка, — говорила Молли. — Сириус сказал, она вся дрожала. Кошмары её мучают. — Всё будет хорошо, — отвечал Артур. — Она сильная. Она справится. — Я знаю, но… Они замолчали, услышав мои шаги. Я вошла в гостиную, и Молли посмотрела на меня с такой теплотой, что у меня защипало в носу. — Доброе утро, милая, — сказала она. — Выспалась? — Доброе утро, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Да, спасибо. Я соврала. Но они не стали спрашивать. В гостиной уже было оживлённо. Джинни и Гермиона сидели на диване, листая какой-то журнал. Рон жевал бутерброд, сидя на подлокотнике кресла. А близнецы… близнецы носились по комнате, как ураган. — А теперь, дамы и господа, — объявил Фред, забираясь на спинку дивана, — специальный показ новой вредилки! — Внимание! — крикнул Джордж, стоя на противоположной стороне. — Мини-бомбочка «Тихая радость»! Испытание номер сорок семь! Они синхронно бросили маленькие чёрные шарики на пол. Раздался хлопок — не громкий, но отчётливый, — и комната наполнилась клубами разноцветного дыма. Джинни закашлялась и замахала руками. Рон подпрыгнул, уронив бутерброд. — Вы что, с ума сошли? — заорала Молли. — Эксперимент! — хором ответили близнецы, выскакивая из облака дыма с довольными ухмылками. — Мы же вас просили! — Молли вытирала лицо передником. — Не взрывайте ничего в доме! — Это не взрыв, мам, это творческий беспорядок, — сказал Фред. — Творческий беспорядок? — переспросил Артур, пряча улыбку в усы. — Да, папа. Это профессиональный термин. Джордж подбежал ко мне, протягивая маленькую бомбочку. — Держи, Эстра. Это на случай, если захочешь поднять настроение. Бросай под ноги и беги. — Я не хочу ничего взрывать, — ответила я, но взяла бомбочку. — Тогда просто смотри, — сказал Фред, подходя с другой стороны. Они продолжали носиться по дому, взрывая свои бомбочки и пугая всех, кто попадался на пути. Их озорной смех раздавался во всех уголках — в гостиной, на кухне, даже в коридоре на втором этаже. Молли ругалась, но беззлобно, а Артур только посмеивался. Я стояла у окна, сжав в руке маленький чёрный шарик, и смотрела на них. На их беззаботность, на их энергию, на то, как легко они превращают любой день в праздник. Я пыталась улыбнуться, но улыбка выходила натянутой. — Эй, — сказал Джордж, подходя ко мне и заглядывая в глаза. — Что-то ты сегодня не в духе. — Всё нормально, — ответила я. — Не нормально, — сказал Фред, подходя с другой стороны. — Ты бледная, как привидение, и глаза грустные. Мы это заметили. — Вы ничего не заметили, — попыталась отшутиться я. — Заметили, — хором сказали они. Джордж взял меня за плечи и развернул к себе. — Слушай, красивая девушка, — сказал он, и в его голосе не было привычной насмешки. — Не стоит грустить или тревожиться о чём-то. В крайнем случае, мы можем посплетничать, как бабки на базаре. — У нас есть отличные темы, — подхватил Фред. — Например, кто из профессоров носит самые уродливые носки. — Или почему Снейп до сих пор не женился, — добавил Джордж. — Или сколько раз в день Филч проклинает свою кошку. — Вы идиоты, — сказала я, но улыбнулась — на этот раз искренне. — Мы знаем, — ответили они. — Но мы — твои идиоты, — сказал Фред, обнимая меня за плечи. — И мы не дадим тебе киснуть. Я посмотрела на них. На их рыжие волосы, на веснушки, на озорные глаза. И почувствовала, как тревога отступает — не полностью, но достаточно, чтобы дышать. — Спасибо, — сказала я. — Не за что, — хором ответили они. *** Дни пролетели быстро. Мы собирали вещи, готовились к отъезду в Хогвартс. Кошмары больше не возвращались, но осадок остался — тяжёлый, липкий, как смола. Я старалась не думать о нём, забивая голову учебой, разговорами, шутками близнецов. Мы сели на Хогвартс-экспресс в последний день каникул. Поезд был полон учеников — кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то доедал сладости, купленные в Косом переулке. Мы с близнецами заняли купе в конце вагона, и Фред с Джорджем тут же начали рекламировать свои товары всем, кто заходил. — Подходите, не стесняйтесь! — кричал Фред, размахивая коробкой с блевальными батончиками. — Только сегодня — скидка на липучки Уизли! — добавлял Джордж. — Клей настолько сильный, что вы приклеите к потолку даже своего младшего брата! — Мы не гарантируем, что он оттуда слезет, — шептал Фред, подмигивая. Я сидела в углу, смотрела на них и чувствовала, как тепло разливается в груди. Они были такими — всегда в движении, всегда в поиске новых идей. Я знала их историю. Знаю, как они начинали, как взрывали свою комнату в Норе, как собирали деньги на магазин. Знаю, как Людо Бэгмен обманул их, расплатившись лепреконским золотом, которое исчезло через несколько часов. Но они не сдались. Они просто начали заново. — Эстра, — сказал Фред, садясь рядом. — Ты чего задумалась? — Думаю о том, как вы крутые, — ответила я. — Мы знаем, — усмехнулся он. — Но приятно слышать. Поезд прибыл в Хогсмид вечером. Мы сели в кареты, запряжённые фестралами, и поехали к замку. Хогвартс встретил нас знакомым величием — башни, шпили, светящиеся окна. Я чувствовала, как внутри растёт что-то похожее на надежду. Мы вошли в замок, и я направилась в свою комнату. Соседки уже разклали свои вещи, и визуально комната как будто изменилась — кто-то повесил новые шторы, поставил цветы на подоконник. Большое окно выходило на озеро, и солнце заливало комнату золотистым светом. Моя кровать стояла на том же месте, и на подушке лежал маленький свёрток — должно быть, от девочек. Я развернула его — там была записка: «С возвращением! Скучали!» Я улыбнулась. В гостиной Гриффиндора было шумно. Ученики собрались у камина, обсуждая новости, каникулы, профессоров. Близнецы уже развернули свою продукцию на одном из столов — они разложили товары, привлекая внимание всех, кто проходил мимо. — Смотрите! — кричал Фред. — Безголовая шляпа! Надеваешь — и не можешь сказать ни слова! Идеальный подарок для болтливого соседа! — Висельник многоразового использования! — подхватывал Джордж. — Прикрепите к потолку — и ваш враг повиснет вниз головой на целых десять минут! — Встряска электрическим шоком! — Фред потрясал маленькую коробочку. — Для тех, кто любит экстрим! Я стояла у окна, наблюдая за ними. Они были в своей стихии — энергичные, весёлые, неутомимые. Я видела, как блестят их глаза, как они жестикулируют, как зазывают покупателей. Я видела, как им верит, как смеются над их шутками. — Драчливый телескоп! — объявил Джордж. — Смотрит не на звёзды, а на соседа! И если ему что-то не нравится — бьёт в глаз! — Кусачая кружка! — Фред поднял кружку с торчащими зубами. — Напоите врага чаем — и он будет прыгать до утра! — Липучки Уизли! — хором сказали они. — Крепче, чем любовь! Я подошла к столу, где были разложены «Забастовочные завтраки» — блевальные батончики, кровопролитные конфеты, обморочные орешки, канареечные помадки, ириски «Гиперъязычки», лихорадочные леденцы. И даже съедобные чёрные метки — точная копия Метки Пожирателей смерти, но сделанная из шоколада. — Это же гениально, — сказала я, разглядывая чёрную метку. — Знаем, — ответил Фред, подходя ко мне. — Скоро весь магический мир будет покупать наши товары. — Ты в этом уверен? — Уверен, — сказал он. — Мы откроем магазин. Обязательно. — А как же школа? — Школа подождёт, — усмехнулся Джордж. — Бизнес не ждёт. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри утихает тревога. Они были такими — несмотря на все неудачи, несмотря на обманы, несмотря на запреты Молли. Они верили в себя. И я верила в них. — Ты тоже веришь? — спросил Фред, глядя мне в глаза. — В вас — да, — ответила я. — Тогда всё будет хорошо, — сказал он. Мы стояли у стола с товарами, и я смотрела на их продукцию. На безголовые шляпы, на драчливые телескопы, на липучки и блевальные батончики. На всё, что они создали своими руками. На всё, что они создадут в будущем. За окном темнело, и замок погружался в вечерний свет. А я стояла между близнецами и чувствовала, что этот семестр будет не таким, как все. Потому что мы были вместе. И это давало силы. Я сидела за столом Гриффиндора, между Джинни и Гермионой, напротив Гарри и Рона. Большой зал гудел, как растревоженный улей — сотни голосов сливались в один сплошной шум, звон тарелок, смех, обрывки фраз. Где-то в конце стола близнецы устроили свою обычную вакханалию. Я слышала их голоса — Фред что-то громко рассказывал, жестикулируя, а Джордж подхватывал, вставляя едкие замечания. Они сидели чуть дальше, в окружении своих однокурсников — семикурсников, которые уже готовились к выпуску и относились к близнецам с уважением пополам со страхом. Рядом с Джорджем сидела Анджелина Джонсон — темнокожая девушка с высоким хвостом и блестящими глазами. Она смотрела на Джорджа, когда он говорил, и в её взгляде было что-то большее, чем просто дружеское внимание. Она слушала его так, будто каждое слово имело значение, будто она ждала чего-то. Я заметила это краем глаза — её горящий взгляд, лёгкую улыбку, которая появлялась на её губах, когда Джордж шутил. Фред что-то сказал, и Анджелина рассмеялась, запрокинув голову. Я не придала этому значения. У меня были свои мысли. Вечер был обычным — после первого дня нового семестра все были уставшими, но довольными возвращением в замок. Я ковыряла вилкой жареную картошку, почти не чувствуя вкуса. Внутри всё ещё жил осадок после того кошмара, который приснился мне в Рождество. Азкабан, рушащиеся стены, смех. Я старалась не думать об этом. — Ты чего не ешь? — спросила Джинни, заметив, что моя тарелка почти полная. — Не голодна, — ответила я, стараясь улыбнуться. — Ты всегда не голодна в последнее время, — заметила Гермиона, откладывая вилку и внимательно глядя на меня. — Что-то случилось? — Всё в порядке, — соврала я. Они не поверили, но спрашивать не стали. Вдруг по залу прошёлся шёпот — сначала тихий, потом всё громче. Я подняла голову и увидела, как несколько сов влетели в Большой зал, кружа под потолком и сбрасывая газеты своим хозяевам. Обычно «Ежедневный пророк» приносили утром, но сегодня вечером было что-то необычное. Сов было слишком много, и они падали на столы, как чёрные снежинки. Невилл, сидевший через несколько мест от меня, взял газету, которую сбросила ему сова. Он развернул её, и его лицо побледнело. Его руки задрожали, и он посмотрел на меня с таким выражением, что у меня внутри всё оборвалось. — Эстра, — сказал он, вставая и подходя ко мне. Его голос был тихим, но в нём слышалась паника. — Ты должна это увидеть. Он протянул мне газету. Я взяла её, и первое, что бросилось в глаза, — огромный заголовок во всю полосу: «МАССОВЫЙ ПОБЕГ ИЗ АЗКАБАНА». Буквы были жирными, чёрными, они давили на глаза. Ниже были фотографии — десять чёрно-белых портретов. Лица, которые я никогда не видела, но которые узнала сразу. Они смотрели на меня с газетной страницы, их глаза были пустыми, жестокими, а губы кривились в усмешках. И среди них — она. Беллатриса Лестрейндж. Моя мать. Её чёрные волосы падали на плечи, растрёпанные, как в моём сне. Её глаза — такие же, как у меня — смотрели прямо в объектив, и казалось, что она смотрит на меня сквозь бумагу. Я пробежала глазами статью. Слова прыгали перед глазами, но я вцепилась в них. «Министерство магии подтверждает, что сегодня рано утром из тюрьмы Азкабан совершили массовый побег десять опаснейших преступников, Пожирателей смерти. Среди бежавших — Беллатриса Лестрейндж, Антонин Долохов, Огастус Руквуд и другие. По предварительным данным, организатором побега является Сириус Блэк — первый человек, которому удалось сбежать из Азкабана. Министр магии Корнелиус Фадж призвал магическое сообщество сохранять бдительность и не приближаться к беглецам…» Сириус Блэк. Организатор побега. Ложь. Я знала, что это ложь. Сириус не мог этого сделать. Он был с нами. Он был в доме на Гриммо, он сидел на кухне по ночам, он гладил меня по голове, когда мне снились кошмары. Но Министерству было всё равно. Им нужен был козёл отпущения, и они выбрали его. А Беллатриса… она сбежала. Она была на свободе. Где-то там, в мире, который стал для меня домом, бродила женщина, которая родила меня, которая спрятала в приюте, которая теперь, возможно, снова появится. Страх ударил в грудь, как молот. Тошнота подкатила к горлу, и я почувствовала, как кожа покрывается холодным потом. Голова закружилась, и перед глазами поплыли разноцветные круги. — Эстра? — услышала я голос Гарри, но он звучал так, будто из-за толстой стены. — Что там? — спросил Рон, заглядывая через плечо Гарри. — Побег, — ответила Гермиона, и её голос дрожал. — Массовый побег из Азкабана. Десять Пожирателей смерти на свободе. — И среди них… — начал Гарри и замолчал. — Беллатриса Лестрейндж, — закончила я. Мой голос был чужим, хриплым. Я смотрела на газету, и в голове билась одна мысль — это не сон. Это реальность. Стены, которые казались такими крепкими, рушились. Тьма, которая была где-то далеко, приближалась. И все это знали. Вокруг меня началась паника. Кто-то вскрикнул, кто-то зашептался, кто-то уронил стакан. Голоса накладывались друг на друга, создавая какофонию. — Это конец, — сказал кто-то за соседним столом. — Тихо вы, — ответил другой. — А что, если они придут сюда? — Не придут. Здесь Дамблдор. — Дамблдор не всё может. Я слышала эти голоса, но они доносились откуда-то издалека. Внутри меня всё сжималось. Я смотрела на фотографию Беллатрисы, на её улыбку, на её глаза, и чувствовала, как мир уходит из-под ног. — Эстра, — сказала Джинни, беря меня за руку. — Ты побледнела. — Я в порядке, — ответила я, хотя это было ложью. — Ты не в порядке, — сказал Гарри, глядя мне в глаза. — Сядь. Выпей воды. Я попыталась сделать глоток из стакана, но вода не лезла. В горле пересохло, и каждый вдох давался с трудом. Газета дрожала в моих руках, и я не могла оторвать взгляд от лица матери. Где-то в конце стола близнецы продолжали своё обсуждение. Я слышала, как Фред сказал: «Это просто безумие», — и как Джордж ответил: «Министерство врёт как дышит». Анджелина Джонсон что-то прошептала Джорджу, и он кивнул, его лицо стало серьёзным. Но я не могла сосредоточиться на них. Моё тело стало чужим, ватным, тяжёлым. Я чувствовала, как кровь отливает от лица, как пальцы леденеют, как сердце колотится где-то в горле. — Эстра, — позвала Гермиона. — Эстра, ты меня слышишь? Я кивнула, но не уверена, что это было правдой. — Надо увести её в гостиную, — сказала Джинни. — Да, — согласился Гарри. — Здесь слишком много народу. Я попыталась встать. Медленно, опираясь на край стола. Ноги дрожали, и я чувствовала, как пол уходит из-под ног. Я сделала шаг — и мир перевернулся. Я услышала крик. Кажется, это была Джинни. Потом — чьи-то шаги, топот, голоса. Всё смешалось в один сплошной гул. Перед глазами поплыли чёрные пятна, и я почувствовала, как теряю равновесие. — Эстра! — крикнул кто-то. Кажется, Фред. Я попыталась ответить, но не смогла. Тело перестало слушаться. Я падала — медленно, как в замедленной съёмке. Краем глаза я увидела, как близнецы вскакивают из-за стола, как Анджелина хватает Джорджа за рукав, как лица однокурсников расплываются в белые пятна. А потом — темнота. Тёплая, липкая, она накрыла меня с головой. Я не слышала ничего — ни криков, ни шагов, ни смеха Беллатрисы, который преследовал меня в кошмарах. Только тишина. Глубокая, как океан. И чувство, что я падаю в пустоту, из которой нет возврата. Последнее, что я запомнила, — холодный каменный пол, коснувшийся моей щеки. А потом — ничего. *** Мир проступал сквозь серую дымку — сначала как неясный гул, затем как отдельные звуки: чьё-то дыхание, тиканье часов, далёкий скрип половицы. Я не могла пошевелиться, но слышала, как кровь стучит в висках — ритмично, гулко, как маятник старых часов. Перед глазами плавали цветные пятна: алое, синее, жёлтое — они сталкивались и расплывались, как краски в воде. Постепенно очертания предметов стали чётче: край кровати, угол стены, тень на потолке. Я моргнула — и реальность наконец схватила меня за плечи, вытаскивая из вязкой темноты. Первое, что я увидела, — высокий потолок больничного крыла. Белый, с лепниной, по которой пробегали трещины, похожие на карту неведомой страны. Свет падал из высоких окон, занавешенных лёгкими шторами, и он был мягким, почти ласковым. Вокруг стояла тишина — не та, пугающая, которая бывает в одиночестве, а уютная, какая бывает в месте, где лечат и жалеют. Я лежала на узкой кровати с железными перилами, укрытая тонким одеялом, пахнущим лавандой и чем-то ещё — наверное, магическими травами. Рядом с кроватью стояла тумбочка, на которой лежала стопка чистых полотенец и графин с водой. А вокруг меня — белая ширма, лёгкая, почти прозрачная, но она скрывала меня от внешнего мира, оставляя только тени и голоса. Голоса доносились откуда-то из-за ширмы. Я слышала их отчётливо — они не были громкими, но в тишине больничного крыла каждое слово звучало как колокол. — …она уже час как должна была проснуться, — говорил кто-то, и я узнала голос Фреда. В нём не было привычной усмешки — только тревога. — Мадам Помфри сказала, что это от переутомления, — ответил Гарри. — И от шока. — Шока? — переспросил Рон. — Она упала в обморок прямо за столом. Перед всем Хогвартсом. Даже Амбридж выронила свою розовую кружку. — Рон, — шикнула Гермиона. — Не будь бестактным. — Я не бестактный, я просто… — Ты просто хочешь казаться важным, — перебил Джордж. — Как всегда. — А ты… — Тише, — сказала Джинни. — Она может проснуться. Я слушала их, и внутри разливалось тепло. Они были здесь. Все. Ждали меня. Я попыталась пошевелиться — тело было тяжёлым, как после долгой болезни, но я заставила себя согнуть руки в локтях. Кровать скрипнула — жалобно, как старая дверь, которую давно не смазывали. — Эстра? — раздался голос Джинни. Я не успела ответить — белая ширма дёрнулась, и в проёме показалась профессор Макгонагалл. Её лицо было обеспокоенным — я видела это по морщинам, которые стали глубже, по глазам, которые внимательно изучали меня. На ней была зелёная мантия, и она держала в руках палочку, но не угрожающе — скорее, на всякий случай. — Мисс Блэк-Лестрейндж, — сказала она, и её голос был мягче, чем обычно. — Как вы себя чувствуете? Я приподнялась на локтях, опираясь на подушку. Голова кружилась, но я заставила себя смотреть прямо. — Относительно терпимо, — ответила я. — Врать не буду, профессор. Макгонагалл кивнула, и на её губах появилось подобие улыбки. — А как же вы так упали? — спросила она. — Прямо за столом. Весь Большой зал видел. Я вздохнула. В голове всё ещё было пусто, но я нашла в себе силы усмехнуться. — Сама не ожидала от себя, профессор, — сказала я. — Наверное, я слишком впечатлительная. На моём лице появилась ироническая улыбка — кривая, но живая. Макгонагалл посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Впечатлительная, говорите, — сказала она. — Что ж, это не самый плохой недостаток. Из-за ширмы раздался голос Рона: — Её впечатлительность очень сильно впечатлила весь Хогвартс, профессор. Даже слизеринцы обсуждали. — Рональд! — рявкнула Макгонагалл. — Что? Я просто… — Ты просто будешь молчать, — закончила за него Гермиона. Я усмехнулась, и в этот момент за ширмой появилась мадам Помфри. Она была именно такой, как я её запомнила — невысокая, полноватая, с седыми волосами, собранными в пучок, и добрыми морщинками вокруг глаз. Её улыбка была тёплой, как летнее утро, и она смотрела на меня так, будто я была её собственной дочерью. — А вот и наша пациентка, — сказала она, подходя к кровати. — Ну-ка, покажите язык. Посмотрим, как вы тут. Я послушно высунула язык. Мадам Помфри кивнула, потом взяла меня за руку, проверяя пульс, и заглянула в глаза. — Всё в порядке, — сказала она. — Переутомление, плюс сильное эмоциональное потрясение. Но вы молодая, крепкая. Выпейте это. Она протянула мне маленькую белую таблетку и стакан воды. — Что это? — спросила я. — Успокоительное, — ответила она. — И восстанавливающее. Вы пролежали тут всю ночь, так что на занятия сегодня не пойдёте. Отдыхайте. Я проглотила таблетку, запивая водой. Она была горьковатой, но я не жаловалась. — И в следующий раз, — продолжала мадам Помфри, — не доводите себя до такого состояния. Если чувствуете, что голова кружится — садитесь. Не надо геройствовать. — Хорошо, — сказала я. Мадам Помфри улыбнулась и погладила меня по плечу. — А теперь, — сказала она, — можете идти. Но без резких движений. И если что — сразу ко мне. Она отошла, и Макгонагалл кивнула ребятам. — Забирайте её, — сказала она. — И проследите, чтобы она не переутомлялась. — Есть, профессор, — хором ответили близнецы. Ширма отодвинулась, и я увидела всех. Фред, Джордж, Гарри, Рон, Гермиона, Джинни — они стояли рядом, и их лица были обеспокоенными, но улыбающимися. — Ну что, героиня, — сказал Фред, подавая мне руку. — Идёшь? — Иду, — ответила я, принимая его ладонь. Мы вышли из больничного крыла. Коридоры Хогвартса были пустыми — занятия уже начались, и только мы шли по каменным плитам, нарушая тишину. — Ты как? — спросила Джинни, беря меня под руку. — Как под пленкой воды, — ответила я. — Всё слышу, всё понимаю, но будто не со мной. — Это пройдёт, — сказала Гермиона. — Главное — не зацикливаться. Мы поднялись в гостиную Гриффиндора. Там было пусто — все были на уроках. Я села на диван у камина, и ребята расселись вокруг. — Новости читали? — спросил Гарри. — Какие новости? — я нахмурилась. — О побеге, — сказал Рон. — Вся школа говорит. — Я знаю, — ответила я. — Я упала в обморок из-за этого. — Мы заметили, — усмехнулся Джордж. — Но мы не будем обсуждать это сейчас, — сказал Гарри. — Тебе нужно отдохнуть. — А когда собрание в Выручай-комнате? — спросила я. — Через пару дней, — ответил Гарри. — Успеешь восстановиться. Я кивнула. Внутри всё было пусто, но я чувствовала, как постепенно возвращаются силы. Эти дни пролетели незаметно. Я ходила на занятия, отвечала на вопросы преподавателей, получала похвалы за отличные ответы. Но душой я будто была не здесь. Я смотрела на доску, на профессоров, на однокурсников, и всё казалось мне чужим, далёким, как картинка в старом фильме. Я училась механически, на автомате, и только ночью, когда оставалась одна, чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное и тяжёлое. Мы собрались в нашем тайном убежище — там было тепло, горели свечи, и воздух пах магией. Гарри стоял в центре комнаты, а мы расселись вокруг — кто на подушках, кто на полу, кто просто прислонился к стене. — Сегодня будем учиться вызывать Патронуса, — сказал Гарри. — Это сложное заклинание, но вы уже знаете теорию. Попробуем на практике. Мы разбились на небольшие группки. Невилл первым поднял палочку — он сосредоточенно закрыл глаза, взмахнул ею, но из кончика вырвалась только слабая серебристая струйка, которая тут же рассеялась, не сформировав никакой фигуры. — Не получается, — вздохнул он. — Ничего, — сказал Гарри. — Попробуй ещё. Невилл пробовал снова и снова. На пятой попытке из его палочки выпорхнул маленький серебристый комочек, который через секунду растаял. На десятой — показались очертания чего-то похожего на пса. Но только после пятнадцатой попытки из палочки Невилла вырвался серебристый свет, который сформировался в фигуру. Это была собака — не очень большая, коренастая, с короткими лапами. Она потрусила по комнате и исчезла. — Получилось! — закричал Невилл, и его лицо расплылось в улыбке. Джинни подняла палочку. Ей потребовалось меньше попыток — на пятой из её палочки вырвался серебристый свет, который сформировался в изящную фигуру. Лошадь. Белая, с развевающейся гривой, она проскакала по комнате и растаяла в воздухе. — Красиво, — сказала Гермиона. Она взмахнула палочкой — и только на восьмой попытке перед ней появилась ласка. Маленькая, юркая, она металась по полу, пока не исчезла. Рон вызвал собаку — лохматого пса, который с лаем носился по комнате. Ему потребовалось десять попыток, но он был доволен. — Неплохо, — усмехнулся Гарри. Полумна Лавгуд, которая сидела в углу и наблюдала за происходящим, вдруг подняла палочку. После нескольких неудачных попыток из её кончика выпрыгнул серебристый кролик — он сделал несколько прыжков и растворился. — Отлично, — сказал Гарри. Близнецы стояли в стороне, скрестив руки на груди, и наблюдали за всеми с лёгкой усмешкой. — Ну что, брат, — сказал Фред, — покажем? — Покажем, — ответил Джордж. Они подняли палочки одновременно. С первой попытки у них ничего не вышло — только слабый серебристый туман. Со второй — тоже. На третьей из палочек вырвался свет, но он был неуверенным. На пятой — из палочки Фреда вылетела серебристая сорока. Она закружила под потолком, ловкая, быстрая, с длинным хвостом. Из палочки Джорджа в тот же миг выпорхнула вторая сорока — точная копия первой. Птицы закружили вместе, словно танцуя, их перья переливались серебром, и они были такими же озорными, как их хозяева. — Сороки? — удивился Рон. — А что? — Фред пожал плечами. — Красивые птицы. — И умные, — добавил Джордж. — Как мы. — И такие же невыносимые, — сказала Гермиона, но улыбнулась. Сороки покружили над нашими головами, а потом сели на люстру, свесив хвосты вниз. Они смотрели на нас блестящими глазами, и в их взгляде было что-то озорное, знакомое. Я стояла в стороне, в дальнем конце комнаты, прислонившись к стене. Я не хотела ни с кем разговаривать, не хотела, чтобы меня учили. Внутри всё ещё была та пустота, которая не проходила. Я сжимала палочку в руке, но не поднимала её. Мне казалось, что даже пробовать бесполезно. И вдруг я услышала шум. Лёгкое хлопанье крыльев. Я подняла голову и увидела двух сорок — они кружили под потолком, прямо над близнецами. Я заворожённо следила за их полётом, забыв о палочке, о заклинаниях, о побеге Пожирателей смерти. Сороки были свободными, лёгкими, они не знали страха. Они просто жили. — Эстра, — раздался голос Гарри рядом. Я вздрогнула и обернулась. Он стоял в двух шагах от меня, его зелёные глаза внимательно смотрели на меня. — Ты чего стоишь в стороне? — спросил он. — Ты же вызывала Патронуса раньше. В кабинете Дамблдора. — Вызывала, — ответила я. — Но сейчас… мысли в голову не лезут никакие. — Не думай, — сказал Гарри. — Просто вспоминай. Самое счастливое, что было в твоей жизни. То, что греет тебя изнутри. Я закрыла глаза. Сороки всё ещё кружили где-то надо мной, но я перестала их слышать. Вспоминай, сказал он. Я попыталась. Первое, что пришло в голову, — Молли. Её улыбка, её объятия по утрам, когда она называла меня «милая». Запах пирогов на кухне в Норе. Карты с ребятами — мы сидим на ковре в гостиной Гриффиндора, и близнецы спорят, кто кого обыграл, а Джинни смеётся, и Гермиона поправляет Рона, и Гарри улыбается. Завтраки в кругу семьи — Молли ставит передо мной тарелку и говорит: «Ешь, милая, ты слишком худая». Объятия Сириуса. Тот момент на кухне, когда я назвала его папой, и он замер, а потом прижал меня к себе так крепко, что я почувствовала, как бьётся его сердце. Первый поцелуй. Луна в окне, его губы на моих, вкус клубники. Его руки на моей талии, его дыхание на моей шее. Я открыла глаза и подняла палочку. — Экспекто Патронум! Из кончика вырвался серебристый свет — яркий, мощный, ослепительный. Он сформировался в фигуру. Волк. Большой, серебристый волк выпрыгнул из моей палочки, словно из моей груди. Он был размером внушительнее, чем собака Рона — выше, крупнее, с горящими янтарными глазами. Волк обежал комнату, заставив всех замереть, и остановился передо мной, глядя прямо в глаза. Сороки близнецов взлетели с люстры и закружили вокруг волка, но он не обратил на них внимания. — Ничего себе, — выдохнул Рон. — Это волк? — спросил Джордж. — Волк, — ответил Фред. — Огромный волк. — У неё волк, — сказал Невилл, и в его голосе слышалось уважение. Волк растворился в воздухе, оставив после себя серебристую пыль. Сороки близнецов покружили ещё немного и тоже исчезли. Я опустила палочку и почувствовала, как внутри становится легче. Не намного — но достаточно, чтобы дышать. — Ты молодец, — сказал Гарри. — Спасибо, — ответила я. Я посмотрела на Фреда. Он улыбался — той улыбкой, от которой у меня замирало сердце. — Твой волк, — сказал он, — даже круче, чем наши сороки. — Сороки тоже красивые, — сказала я. — Но волк — это волк, — добавил Джордж. — Настоящий хищник. — А вы — настоящие сороки, — усмехнулась я. — Такие же шумные и неугомонные. — Это комплимент? — спросил Фред. — Примите как хотите, — ответила я. Я улыбнулась, чувствуя, как внутри становится легче. И в этот момент всё пошло не так. Сначала я почувствовала вибрацию. Слабая, едва заметная, она шла откуда-то из-под пола, из стен, из самого воздуха. Мои ступни завибрировали, и я перевела взгляд на других — они тоже замерли, недоумённо оглядываясь. — Что это? — спросила Джинни. — Не знаю, — ответил Гарри, сжимая палочку. Вибрация усилилась. А потом раздался звук — глухой, ритмичный, похожий на удары. Кто-то долбился в стену. Сильно, яростно, с какой-то животной настойчивостью. БУМ. БУМ. БУМ. — Это из-за стены, — сказал Рон, указывая на большую стену, которая была сплошь покрыта старинными зеркалами. Близнецы мгновенно оказались рядом со мной. Я не заметила, как они подошли — просто вдруг Фред оказался слева, а Джордж справа, и их палочки были уже наготове, направлены на стену. Фред нашёл мою ладонь и сжал её — крепко, так, что я почувствовала тепло его пальцев сквозь свою холодную кожу. Он загородил меня собой, встав чуть впереди, и я видела его напряжённую спину, его рыжие волосы, его руку с палочкой, направленную в сторону стены. — Не отходи от меня, — сказал он тихо, но твёрдо. Я не ответила. Внутри всё сжалось от страха. И тут стена с треском разлетелась. Большое зеркало, которое занимало всю стену, пошло трещинами — они разбегались, как паутина, а потом стекло с грохотом рухнуло на пол, разлетаясь на тысячи осколков. В образовавшемся проёме, в облаке пыли и песка, стояла она. Долорес Амбридж. Её розовый кардиган был безупречен, на лице застыла приторная улыбка, а в глазах — холодное торжество. Рядом с ней топтался Филч, его морщинистое лицо расплывалось в злорадной ухмылке, а за их спинами маячили члены Инспекционной дружины — слизеринцы с блестящими значками на мантиях. — Ну-ну-ну, — пропела Амбридж, и её голос разнёсся по комнате. — Что же мы здесь делаем? Она взмахнула палочкой, и остатки стены с грохотом обрушились внутрь. Камни полетели в нашу сторону, поднимая клубы пыли и песка. Я зажмурилась, но Фред прижал меня к своей груди, закрывая от летящих осколков. Я чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, сильно, но его руки были твёрдыми и надёжными. — Всё тихо, — прошептал он мне в волосы. — Я здесь. А потом голос Амбридж — слащавый, торжествующий: — Какая интересная компания. И чем же вы здесь занимались, а? Я выглянула из-за плеча Фреда. Комната, которая ещё минуту назад была нашим убежищем, превратилась в руины. Стены были пробиты, повсюду валялись осколки зеркал и камни. Наша тайна раскрыта. — Вы арестованы, — сказала Амбридж, и в её голосе не было и тени сомнения. — Все. Филч подошёл к нам, потирая руки. Его глаза блестели. — Наконец-то, — прошептал он. — Наконец-то я вас всех накажу. Инспекционная дружина окружила нас, и я почувствовала, как чьи-то грубые руки схватили меня за плечо. — Не трогайте её! — крикнул Фред, но его оттеснили. — Фред! — закричала я, но меня уже тащили к выходу. Нас взяли буквально за шкирку — кто-то схватил за воротник мантии, кто-то за руку, и мы, спотыкаясь, побрели к выходу из разрушенной комнаты. В голове билась одна мысль: нашу комнату нашли. Наш секрет раскрыт. И что теперь будет? Что будет с Отрядом Дамблдора? Что будет с нами? Сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватывало. Я смотрела на Фреда — его тоже вели, и он оглядывался на меня, пытаясь улыбнуться, но улыбка выходила кривой и натянутой. — Всё будет хорошо, — сказал он одними губами. Я не верила. Но кивнула. Нас вели по коридорам Хогвартса, как пленных. Я чувствовала грубые пальцы на своём плече — член Инспекционной дружины, какой-то слизеринец с блестящим значком, сжимал мою мантию так сильно, что ткань впивалась в кожу. Я не сопротивлялась. Внутри было пусто и холодно, а в голове билась одна мысль: «Нас нашли. Наш секрет раскрыт. Что теперь будет?» Фред шёл впереди, и я видела, как его плечи напряжены, как он то и дело оглядывается на меня. Джордж шагал рядом, сжав зубы, его палочка была спрятана в рукаве, но он не пытался её достать — слишком много свидетелей. Гарри, Рон, Гермиона, Джинни, Невилл — всех нас вели в одну сторону. В кабинет директора. — Не дёргайтесь, — прошипел Филч, шедший сзади. — Вы все будете наказаны. Я ждал этого момента годами. Я не ответила. Мы поднялись по винтовой лестнице к горгулье. Она уже была открыта — видимо, Амбридж позаботилась. Кабинет Дамблдора встретил нас непривычной тишиной. Портреты бывших директоров не спали — они смотрели на нас с тревогой, перешёптываясь. Дамблдор стоял у своего стола, его лицо было спокойным, но в глазах я заметила напряжение. За его спиной, у камина, стоял министр магии Корнелиус Фадж — толстый, с растрёпанными волосами и вечно обиженным выражением лица. Он сжимал в руках шляпу и смотрел на нас так, будто мы были опасными преступниками. Амбридж уже была там. Она сидела в кресле, положив пухлые руки на колени, и улыбалась — той приторной, кукольной улыбкой, от которой у меня сводило зубы. — Проходите, — сказала она слащавым голосом. — Не стесняйтесь. Нас завели внутрь. Я оказалась между Фредом и Джорджем — они не отходили от меня ни на шаг. Гарри встал впереди, рядом с Дамблдором. — Итак, — сказал Фадж, тяжело вздыхая. — У нас здесь… незаконное собрание. Организация, созданная без ведома Министерства. И название… Отряд Дамблдора. Он произнёс это так, будто это было самое страшное проклятие. — Альбус, — он посмотрел на Дамблдора, — как вы это объясните? Дамблдор не ответил. Он смотрел на Амбридж, которая уже открыла папку с бумагами. — У меня есть доказательства, — сказала Амбридж, доставая пергамент. — Список участников. Подписанный собственноручно. — Она развернула его, и я увидела наши имена. Эстра Блэк-Лестрейндж — моё имя было там, выведенное моей собственной палочкой. — Как только я увидела в этом списке фамилию Поттера, мне стало ясно, с чем мы имеем дело. Фадж подошёл ближе, вглядываясь в список. — Гарри Поттер, — прочитал он. — Организатор? — Не Организатор, — подтвердила Амбридж. — И, как видите, название «Отряд Дамблдора» говорит само за себя. Фадж поднял глаза на Дамблдора. — Вы собираете армию, Альбус? Против Министерства? — Я ничего не отрицаю, — сказал Дамблдор, и его голос стал твёрже. — Я создал Отряд. Я поручил Гарри Поттеру обучать учеников. Вся ответственность лежит на мне. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он лгал. Дамблдор лгал, чтобы спасти нас. Я смотрела на его серебряную бороду, на его голубые глаза за очками, и внутри меня боролись страх и благодарность. — Вы? — переспросил Фадж. — Альбус, вы… — Я, — подтвердил Дамблдор. — Гарри действовал по моему поручению. Наказывать нужно меня. — Ах, — протянула Амбридж, и её улыбка стала шире. — Как благородно. Но, боюсь, это не меняет того факта, что вы, директор, собирали тайную армию против Министерства. — Армию? — Дамблдор усмехнулся. — Долорес, это были дети, которые учились защищаться. Не более того. — Свидетельница! — вдруг крикнула Амбридж. — Мариэтта! Я не заметила её раньше. Мариэтта Эджком — девушка из Когтеврана с заплаканным лицом и красными пятнами на коже — стояла у стены, вжавшись в угол. Её лицо было бледным, руки дрожали, и она смотрела на нас с ужасом. — Расскажите министру, что вы видели, — сказала Амбридж, подходя к ней. — Я… я… — Мариэтта всхлипнула. — Мы собирались. В Выручай-комнате. Гарри учил нас заклинаниям. Он говорил, что это для защиты. — Защиты от кого? — спросил Фадж. — От… от Волан-де-Морта, — прошептала Мариэтта. Фадж побледнел. Амбридж же, наоборот, расцвела. — Вы слышали? — сказала она. — Они готовились к войне. Под руководством Дамблдора. — Это не… — начал Гарри, но Дамблдор поднял руку, останавливая его. — Доказательства собраны, — сказал Дамблдор. — Я не буду спорить. — Вы отправляетесь в Азкабан. И тут все завертелось, директора как и не было, он исчез со своей жар-птицей. *** Хогвартс превратился почти за пол года в тюрьму. С тех пор как Амбридж стала директором, стены замка, которые всегда казались мне тёплыми и живыми, стали холодными и чужими. Везде висели её портреты — розовые, с приторными улыбками, они следили за нами отовсюду. По коридорам ходили патрули, ученики боялись говорить громко, а мы — те, кто состоял в Отряде Дамблдора, — были обречены на ежедневные наказания. Большой зал превратился в место пыток. Столы, за которыми мы когда-то весело обедали, теперь были расставлены в четыре длинных ряда — от самого начала зала до конца, на одного человека. Никаких разговоров, никаких взглядов. Только перья, пергамент и эта розовая жаба, которая расхаживала между рядами, цокая каблуками. — Пишите, — говорила она своим слащавым голосом. — Пишите, пока не поймёте. Я сидела за партой в третьем ряду. Моя рука болела — перо врезалось в пальцы, и каждый новый росчерк отдавался болью в запястье. На тыльной стороне руки уже проступили красные надписи — «Я не должна нарушать правила», «Я должна уважать директора», «Послушание — залог безопасности». Кровь засохла, но от этого не легче. А до этого мы писали экзамен СОВ. Внутри меня кипела злоба. Такая глубокая, такая древняя, что я почти физически чувствовала, как она обжигает грудь. Я ненавидела эту женщину. Ненавидела её розовый кардиган, её приторную улыбку, её маленькие злые глаза. Ненавидела то, как она смотрела на нас — как на мусор, как на препятствие на пути к её власти. Откуда в ней столько ненависти к детям? Я не знала. Может быть, у неё не было своей семьи. Может быть, муж не давал ей того, чего она хотела. Может быть, она просто была чудовищем — пустым внутри, как её розовый кардиган. Я никогда не узнаю. И, честно говоря, мне было всё равно. Я просто хотела, чтобы она исчезла. — Не останавливайтесь, — сказала Амбридж, проходя мимо меня. — Вы слишком медленно пишете, мисс Блэк-Лестрейндж. Я сжала челюсть и продолжила. Буква за буквой, слово за словом. Кровь капала на пергамент, смешиваясь с чернилами. Я не поднимала головы. Я не дам ей удовольствия видеть мою боль. А потом я услышала звук. Сначала это был далёкий грохот, похожий на гром. Но в небе не было туч — за окнами Большого зала светило солнце. Я подняла голову и посмотрела на высокие окна. Другие ученики тоже замерли, перестали писать. Амбридж нахмурилась. — Продолжайте писать! — крикнула она. Но было поздно. Окна распахнулись с грохотом, и в Большой зал влетели они. Фред и Джордж. На мётлах. С радостными криками, которые разорвали тишину, как ножом. Зал замер. Студенты, которые ещё минуту назад тупо уставились в пергаменты, подняли головы. Профессора, сидевшие за учительским столом, хватались за палочки. Амбридж вскочила, её лицо побагровело. — Что это? — закричала она. — Арестовать их! Немедленно! Но никто не мог их арестовать. Близнецы зависли в воздухе над центральным проходом, и Джордж достал связку фейерверков. Я узнала их — «Фантастический фейерверк „Фокус-покус“». Мы с ними тестировали их в Норе. — А теперь, — объявил Фред, — небольшое развлечение от «Всевозможных волшебных вредилок Уизли»! — Скидка пятьдесят процентов для всех, кто ненавидит розовый цвет! — добавил Джордж. Джордж взмахнул палочкой, и фейерверки взорвались. Зал наполнился светом, искрами, грохотом. Огненные драконы, изрыгающие искры, закружили под потолком. Розовые колёса размером с колесо кареты засвистели, как летающие тарелки. Ракеты с хвостами из серебряных звёзд метались по залу, оставляя за собой сверкающие следы. Хлопушки взрывались с грохотом, разбрасывая конфетти. Я смотрела на это и не верила своим глазам. Члены Отряда инквизиции — слизеринцы с блестящими значками — попытались сбить фейерверки заклинаниями. «Остолбеней!» — крикнул кто-то, и дракон взорвался с удвоенной силой, разлетевшись на сотню маленьких дракончиков. «Исчезни!» — закричал другой, и фейерверков стало в несколько раз больше. — Они умножаются! — заорал кто-то из слизеринцев. Амбридж металась по залу, пытаясь навести порядок. Один из драконов устремился за ней, и она побежала, подпрыгивая, её розовый кардиган развевался. Дракон настиг её у стены, где висели Образовательные декреты, и взорвался. Бумаги разлетелись в клочья, и Амбридж взвизгнула. Я видела, как дракон почти поймал Драко Малфоя — он уклонялся, но фейерверк врезался в дверь, оставляя на дереве отпечаток его испуганного лица. Даже слизеринцы, которые обычно поддерживали Амбридж, теперь смотрели на близнецов с ужасом и восхищением. Студенты, которые сначала спрятались под столами, начали вылезать. Кто-то аплодировал, кто-то свистел, кто-то показывал близнецам большие пальцы. Профессора делали вид, что пытаются навести порядок, но я видела, как Макгонагалл едва заметно усмехнулась, а Флитвик пожал плечами. Я стояла посреди этого хаоса и улыбалась. Улыбалась впервые за долгое время — искренне, от души, до боли в щеках. Фейерверки продолжали взрываться, эволюционируя. При столкновении разных видов появлялись новые формы — розовые крылатые поросята в блёстках, синие медузы, стреляющие звёздами, золотые птицы, оставляющие за собой радужные хвосты. — Магазин «Всевозможные волшебные вредилки Уизли» открывается в Косом переулке! — крикнул Фред, перекрывая шум. — Скидка пятьдесят процентов всем, кто использует нашу продукцию против режима Амбридж! Зал взорвался аплодисментами. Последний фейерверк взлетел к потолку и взорвался — в небе появилась огромная буква «W», сияющая всеми цветами радуги. Она висела над Хогвартсом, как знамя свободы. — Мы улетаем! — крикнул Джордж. — Не скучайте! — добавил Фред. Они сделали круг почёта над залом, помахали нам рукой и вылетели в открытые окна под оглушительные овации. Я смотрела им вслед, и внутри меня боролись два чувства: гордость и шок. Гордость за то, что они это сделали. Шок от того, как они это придумали — и скрыли от меня. Как? Как они умудрились организовать такое, не сказав ни слова? Я знала, что они что-то задумали — они всегда что-то задумывали, — но чтобы настолько грандиозное? Чтобы настолько смелое? — Они это сделали, — прошептала я. — Они это сделали, — повторила Джинни, стоящая рядом. Её глаза блестели. — Они гении, — сказал Рон, и в его голосе слышалось уважение. — Или безумцы, — добавил Гарри, но улыбался. Амбридж стояла у стены, в обгоревшем кардигане, с растрёпанными волосами. Её лицо было перекошено от злости, но она молчала. Фейерверки всё ещё носились по залу, и никто не мог их остановить. — Мы ещё встретимся, — прошипела она, но её голос утонул в шуме. Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри затихает злоба. Не потому, что я простила её. А потому, что близнецы показали — даже в самом розовом аду можно найти выход. И они нашли. Они дали отпор этой розовой женщине. И сделали это с таким юмором, с таким шиком, что весь Хогвартс запомнит этот день навсегда. — Спасибо, — прошептала я, глядя в окно, где уже исчезли их силуэты. — Спасибо вам. Фейерверки взрывались, студенты аплодировали, а я стояла и улыбалась. Я стояла на траве перед замком, задрав голову вверх, и чувствовала, как слёзы счастья текут по моим щекам. Небо над Хогвартсом горело. Буква «W» всё ещё сияла, переливаясь всеми цветами радуги, а вокруг неё кружили огненные драконы, розовые колёса и серебряные звёзды. Фейерверки взрывались, рассыпаясь на тысячи искр, и ученики аплодировали, свистели, кричали. Кто-то обнимался, кто-то танцевал, кто-то просто стоял и смотрел вверх, раскрыв рот. Внутри меня переполняла радость — такая сильная, такая чистая, что я не могла сдержать улыбки. Смех вырывался наружу — громкий, свободный, как те самые фейерверки. Фред и Джордж улетели. Они бросили школу, они начали свою новую жизнь в Косом переулке. И это было прекрасно. Они заслужили этот момент, эту свободу, этот триумф. Но посреди этого ликования, когда все вокруг ликовали, я вдруг поймала себя на мысли, которая оборвала мой смех. Как же мы теперь будем видеться? Как я буду видеть Фреда? Мы привыкли быть рядом каждый день — на уроках, в коридорах, в гостиной, в Выручай-комнате. А теперь он улетел. Улетел в свою новую жизнь, оставив меня здесь, в Хогвартсе, который теперь возглавляет эта розовая жаба. Грусть кольнула где-то под рёбрами, но я отогнала её. Не сейчас. Сейчас нужно радоваться. Я повернулась к Гарри, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Он упал. Внезапно, как подкошенный. Его ноги подкосились, он схватился за мою мантию, и я едва успела подхватить его, чтобы он не рухнул на землю. Его пальцы вцепились в ткань так сильно, что побелели костяшки. Мы опустились на колени, и я смотрела в его лицо — бледное, с расширенными зрачками, с глазами, которые смотрели сквозь меня, сквозь землю, сквозь само время. Вокруг всё ещё гремели фейерверки, ученики всё ещё кричали, но для меня всё замерло. — Гарри? — позвала я, но он не отвечал. Его губы шевелились, но звука не было. А потом он перевёл взгляд на меня — мутный, невидящий, и в нём застыл такой ужас, что у меня внутри всё оборвалось. — Он схватил бродягу, — прошептал он одними губами. Слова не сразу дошли до моего сознания. Бродяга. Сириус. Сириус — Бродяга. Его школьное прозвище. Мародёры. Земля ушла из-под ног. Я почувствовала, как мир переворачивается, как воздух становится плотным и тяжёлым, как сердце пропускает удар, а потом начинает биться где-то в горле, часто, гулко, как барабанная дробь. Звуки стали приглушёнными, краски — блёклыми. Фейерверки, которые ещё секунду назад казались такими яркими, превратились в серые пятна. Голоса учеников, которые ещё минуту назад пели о свободе, стали далёкими и чужими. Я слышала только стук своего сердца и слова Гарри, которые эхом разносились в голове: «Он схватил бродягу. Он схватил бродягу». Сириуса схватили. Волан-де-Морт схватил его. Он в Министерстве. В Отделе тайн. Он может умереть. Он может уже умирать. Внутри меня что-то оборвалось. Та ниточка, которая держала меня в этом мире, которая связывала меня с прошлым, с надеждой, с семьёй. Сириус — мой папа. Тот, кто искал меня пятнадцать лет. Тот, кто сидел со мной на кухне по ночам. Тот, кого я назвала отцом. Его схватили. Он в руках чудовища. — Мы должны идти, — сказал Гарри, пытаясь встать. Его голос был чужим, хриплым. — Я должен его спасти. *** Мы ворвались в Отдел тайн, и воздух вокруг стал другим. Не тем, к которому привыкли лёгкие — густым, тяжёлым, как перед грозой. Казалось, сами стены дышали древней магией, и этот воздух давил на плечи, на грудь, на виски. Я шла за Гарри, и каждый шаг отдавался в голове глухим стуком. Всё, что случилось до этого — фейерверки близнецов, обморок Гарри, его шёпот, бег через камин, полёт на фестралах, — смешалось в один сплошной комок, который застрял где-то в горле и не давал дышать. Зал с планетами поразил своей красотой. Луна сказала: «Как красиво», и я невольно замерла, глядя на парящие золотые сферы, на кольца Сатурна, которые вращались медленно, как во сне. Но красота эта была холодной, неживой. Как музей, где всё пропитано пылью и тишиной. Мы пошли дальше. В комнату пророчеств. Тысячи стеклянных сфер на бесконечных полках. Свет от них был тусклым, болезненным, он не разгонял тьму, а только подчёркивал её. Я шла по проходу, сжимая палочку, и чувствовала, как дрожит рука Джинни рядом, как тяжело дышит Гермиона. Гарри вёл нас, и я видела, как его спина напряжена, как он сжимает челюсть. А потом я увидела её. Свою сферу. Она стояла на полке прямо на уровне моих глаз. Стеклянная, мутноватая, внутри клубился серебристый туман. Я остановилась, и время будто замерло. Пальцы сами потянулись к холодному стеклу. Я коснулась его, и внутри зашептал голос — тихий, шипящий, он пробирался в уши, в сознание, в самую глубину. «Когда стены рухнут, а небо затянет дымом, ты встанешь на его пути… Но ты не удержишь. Ты увидишь, как его глаза ищут твои в последний раз, а потом гаснут. Смысл твоей жизни лежал в той холодной руке, которую ты держала под обломками…» Я не поняла. Я не хотела понимать. Слова пролетели мимо, не задев сознания, как ветер, который дует, но не холодит кожу. Я сунула сферу в карман мантии и пошла дальше, туда, где Гарри уже тянулся к пророчеству о Сириусе. — Гарри, не надо! Это ловушка! — крикнула Гермиона. Но было поздно. Он взял сферу. И в тот же миг из теней вышли они. Пожиратели смерти. Десятки чёрных фигур отделились от стен, от полок, от самого воздуха. Они шли медленно, уверенно, как хищники, которые загнали добычу в угол. — Спасибо, Поттер, — сказал Люциус Малфой. — Ты привёл нас прямо к цели. — Сириус не в опасности, — добавил он, и его голос был ледяным. — Это была ловушка. Для тебя. Я почувствовала, как внутри всё оборвалось. Ложь. Всё было ложью. Видения Гарри, его страх, наша спешка — всё это подстроил Волан-де-Морт, чтобы заманить нас сюда. Чтобы получить пророчество. — Отдай его, Поттер, — потребовал Люциус. — Нет, — ответил Гарри. В какой-то момент они загнали нас в угол, начали гонять как мышей по щелям. Все происходило как в замедленной съёмке, я не увидела даже кто бросил первое заклинание, но битва началась. Она была хаотичной, страшной, жестокой. Заклинания летели со всех сторон, освещая комнату вспышками красного, зелёного, синего. Я слышала крики, топот, звон разбивающихся сфер. Невилл опрокинул стеллаж, и тысячи стеклянных шаров посыпались вниз, разлетаясь осколками, выпуская на волю чужие судьбы, которые растворялись в воздухе серебристым дымом. Я сражалась. «Протего!» — щит вставал передо мной, отражая проклятия. «Экспеллиармус!» — чья-то палочка отлетала в сторону. Рядом бились Гарри, Гермиона, Рон, Джинни, Луна. Мы были детьми против взрослых убийц, и я чувствовала, как силы уходят, как палочка начинает вибрировать в руке от перегрузки. Пожиратели теснили нас. Они были опытнее, сильнее, безжалостнее. Мы отступали, перебегали от одной полки к другой, прятались за стеллажами, но они находили нас, атаковали, не давали передышки. — Бежим! — крикнул кто-то. Мы побежали в Зал смерти. Там было просторнее, но не легче. В центре зала стояла древняя арка — каменная, с полупрозрачной завесой, которая колыхалась, как будто за ней дул ветер. Завеса шептала. Тысячи голосов, неразборчивых, далёких. Я старалась не смотреть на неё. — Отдай пророчество, Поттер! — крикнул Люциус. — Или твой крёстный умрёт! И все, кто здесь находится, тоже умрут! Из теней снова вышли Пожиратели, окружая нас. А потом я увидела её. Беллатриса. Она вышла из темноты, и я почувствовала, как кровь стынет в жилах. Её чёрные кудри, такие же, как у меня, падали на плечи. Бледное лицо, острые скулы, тонкие губы, которые кривились в усмешке. И глаза — чёрные, глубокие, они смотрели на меня, и в них не было ничего, кроме пустоты и безумия. — Кровь от крови, — сказала она, и её голос был мягким, почти ласковым. — Ты ничего с этим не сделаешь, Эстра. Подумай и найди свой путь. Встань на сторону сильнейшего. Я не могла пошевелиться. Её слова впивались в сознание, как иглы, и я не знала, как от них защититься. Внутри всё кричало, но я молчала. — Она никогда не заберёт моих детей! — раздался голос Сириуса. — Гарри и Эстра останутся со мной! И ты, Белла, ничего с этим не сделаешь! Он появился из портала вместе с другими членами Ордена. Люпин, Тонкс, Кингсли — они ворвались в зал, как буря, и их заклинания ударили по Пожирателям, отбрасывая их назад. Сириус был прекрасен в этот момент. Он сражался яростно, с криком и смехом, и я видела его глаза — добрые, живые, они искали меня в толпе, и когда нашли, он улыбнулся. — Я же говорил, что приду! — крикнул он. Его глаза сияли. В них была надежда, любовь, обещание, что всё будет хорошо. Я поверила. Он начал сражаться с Беллатрисой, так будто это просто детская забава. Их заклинания сталкивались, разлетаясь искрами. Сириус смеялся, насмехался над ней, показывал, что она для него — ничто. — Не бойся, Гарри! — крикнул он, отбивая очередное проклятие. — Мы справимся! Пожиратели теснили нас. Тонкс и Люпин прикрывали подростков, отбивая заклинания. Невилл пытался помочь, но его отбросило взрывной волной. Я сражалась, отбивая проклятия, летящие в меня. Красные, зелёные, синие вспышки ослепляли, и я едва успевала ставить щиты. Я не поняла сразу. Всё случилось так быстро — и так медленно одновременно. Как в замедленной съёмке, когда каждое мгновение растягивается в бесконечность, а ты не можешь ничего изменить, не можешь крикнуть, не можешь даже моргнуть. Я видела, как Беллатриса подняла палочку. Видела, как зелёный свет сорвался с её кончика, как он полетел, как змея, скользящая в воздухе. Я видела это. Но не успела. Моё тело ещё не поняло. Мозг ещё не обработал сигнал. А зелёный свет уже ударил Сириусу в грудь. Он вскрикнул. Не громко — удивлённо, как будто его толкнули в спину. Его тело оторвалось от земли и полетело назад, прямо к арке. Я смотрела, как он парит в воздухе, как его руки разбросаны в стороны, как глаза расширяются от неожиданности. Всё это было на моих глазах. Я стояла и смотрела. А потом он ударился о каменную арку. Завеса колыхнулась, как живая, как занавес, за которым кто-то ждал. Она обняла его, приняла, поглотила. Он провалился в неё, как в воду, как в темноту, как в никуда. И только последний его шёпот донёсся до меня. — Жаль.... Жаль семьей не стали. Я смотрела на пустое место, где только что был он. На колышущуюся завесу. На тишину, которая вдруг стала оглушительной. — Папа, — прошептала я. Мой голос был чужим, далёким. Я не узнала его. А потом я закричала. Не тот крик, который можно изобразить в фильме. Не тот, который слышишь на улице и оборачиваешься. Это был дикий, первобытный вопль, который разорвал мою грудь изнутри. Он вырвался из самого сердца, из самой глубины, из того места, где жила надежда, где жила любовь, где жил он. Этот крик заполнил весь зал, отразился от стен, ударил в потолок, разбился о каменные своды и вернулся ко мне, многократно усиленный. Я упала на колени. Мои ноги подкосились, как будто кто-то выбил из-под меня землю. Я не чувствовала, как каменный пол врезается в колени. Не чувствовала, как осколки стекла впиваются в кожу. Я чувствовала только пустоту. Только эту дыру в груди, которая разрасталась, как чёрная дыра, засасывая всё светлое, всё тёплое, всё живое. Слёзы хлынули не сразу. Сначала — шок. Внутри была только эта пустота и этот крик, который никак не хотел заканчиваться. Я кричала, и крик переходил в вой, в рыдания, в хрип. Я не могла остановиться. Не могла вздохнуть. Воздух застревал в горле, смешиваясь с солёной влагой, и я задыхалась. Кто-то схватил меня за плечи. Я не видела кто. Всё расплывалось — арка, завеса, лица, стены. Всё тонуло в пелене слёз. Кто-то звал меня по имени, но я не слышала. Только стук крови в ушах, только этот бесконечный, разрывающий душу вой. Я царапалась, билась, отбивалась. Я не хотела уходить. Не могла. Как я могла оставить его там, одного, за этой проклятой завесой, откуда никто не возвращается? Как я могла уйти, когда он только что смотрел на меня? Его глаза. Я видела их до сих пор. Серые, как у меня. В них была грусть. Бесконечная, глубокая, разрывающая сердце. «Жаль, что мы не стали семьёй». Эти слова врезались в память, как ножом вырезанные. Чьи-то сильные руки обхватили меня, прижали к чьей-то груди. Люпин. Я узнала его запах — старый свитер, травы, пыль. Он прижал меня к себе так крепко, что я почти не могла дышать. Его рука легла на мой затылок, вдавливая моё лицо в его плечо. Он пытался заглушить мой крик, успокоить, спрятать от этого мира, который только что рухнул. Но мне уже ничего не помогало. Я кричала в его свитер, и мои крики превращались в глухие, сдавленные всхлипы. Мои пальцы вцепились в его мантию, и я не отпускала. Я дрожала — мелко, противно, так, что зуб на зуб не попадал. А внутри была только пустота. Холодная, бесконечная пустота, которую не могли заполнить ни слёзы, ни крики, ни чьи-то руки. Я не знала, сколько мы так простояли. Минуту. Час. Вечность. Я не видела, как ушли Пожиратели. Не видела, как Волан-де-Морт появился и исчез. Не видела Дамблдора. Всё, что я видела, — это арка. Колышущаяся завеса. Там, где исчез он. Кто-то — наверное, Тонкс или Кингсли — помог Люпину поднять меня на ноги. Мои колени не держали, и меня вели, поддерживая с двух сторон. Я шла, не чувствуя ног. Не чувствуя ничего. В голове крутились одни и те же слова. «Жаль, что мы не стали семьёй». Он хотел быть моей семьёй. И я хотела. Я назвала его папой. Всего один раз. На кухне, когда он сидел напротив, и чай остывал в кружках. Я назвала его папой, и он замер, а потом обнял меня так крепко, что я почувствовала, как бьётся его сердце. Теперь это сердце не билось. Теперь его не было. Слёзы не прекращались. Они текли и текли, застилая глаза, и я не вытирала их. Не могла. Руки висели плетьми, и меня вели, как тряпичную куклу. Мы вышли в коридор. Я прислонилась к холодной каменной стене, и её холод пробился сквозь пелену. Но внутри было холоднее. Внутри была зима, которая никогда не закончится. Люпин стоял рядом, его рука всё ещё лежала на моём плече. Он что-то говорил, но я не слышала. Я смотрела в одну точку, на дверь, за которой осталась арка. За которой остался он. — Уведите её, — сказал чей-то голос. — Уведите отсюда. Меня повели. Я не сопротивлялась. Я ничего не чувствовала. Сириус ушёл. Его холодная рука, которую я держала под обломками, была теперь только в моей памяти. Только в воспоминаниях, которые будут жечь меня всю оставшуюся жизнь. А я осталась. И должна была жить дальше. Но как? Как жить, когда половина тебя осталась за той проклятой завесой? Я не знала. И, кажется, уже никогда не узнаю.