В тот день, когда зажглась звезда

Я не помню, как закончился учебный год. Всё слилось в один серый, бесконечный туман, в котором не было ни начала, ни конца. Я ходила по коридорам Хогвартса, сидела на уроках, отвечала на вопросы преподавателей, но делала это на автомате, как заводная кукла, у которой вот-вот сломается пружина. Экзамены я сдала на отлично — профессора хвалили, ставили «превосходно», но я не чувствовала ни гордости, ни облегчения. Это были просто буквы на пергаменте, не имеющие значения. Я перестала есть. Молли, которая узнала о случившемся, присылала сов с пирогами и записками: «Милая, ты должна есть, ради меня, пожалуйста». Я читала эти записки, сжимала их в кулаке и откладывала в сторону. Пироги засыхали на тумбочке. Иногда Джинни приносила мне хлеб с маслом, и я жевала механически, не чувствуя вкуса, просто чтобы она отстала. Внутри была пустота. Такая глубокая, такая всепоглощающая, что я не могла дышать. Казалось, дементор высосал из меня все счастливые воспоминания, оставив только серую, липкую тоску. Я не плакала — не было сил. Я просто существовала, как тень, как призрак, который забыл, зачем вернулся в мир живых. Сны не шли. Я ложилась в кровать, закрывала глаза и смотрела в темноту. Часами. Бессонница стала моим единственным спутником. Я слушала, как дышат соседки по комнате — Джинни, Гермиона, другие девочки, — и чувствовала, как отдаляюсь от них, как ухожу в ту самую тьму, из которой не возвращаются. Ребята пытались меня растормошить. Гарри подходил, садился рядом, молчал. Он понимал. Он тоже потерял Сириуса. Но его горе было другим — он злился, он искал виновных, он хотел мстить. А я… я просто хотела, чтобы всё закончилось. — Ты должна поесть, — говорила Гермиона, пододвигая ко мне тарелку. — Я не голодна, — отвечала я. — Ты должна встать, — говорил Рон, протягивая руку. — Я встану, — отвечала я, но не двигалась с места. Они отстали. Не потому, что перестали заботиться. Потому что не знали, как до меня достучаться. Мы вернулись в Нору на поезде. Я шла на платформу, неся свою сумку, и не чувствовала её веса. Всё было как в тумане — голоса, лица, стены замка, который я покидала до осени. Молли встретила нас на пороге. Она обняла меня — крепко, по-матерински, и я почувковала, как её руки дрожат. — Милая, — сказала она, и в её голосе была такая боль, что у меня сжалось сердце. — Всё будет хорошо. Я не ответила. Я не могла врать. В Нору я ехать не хотела. Не потому, что не любила этот дом. А потому, что не могла вынести тепло, когда внутри меня была зима. Но и в дом Сириуса на Гриммо я не поехала. Не хватило духу. Слишком много воспоминаний. Слишком много его вещей, его запаха, его присутствия, которое витало в каждой комнате. Я не могла туда вернуться. Не сейчас. — Ты будешь спать в комнате близнецов, — сказала Молли. — Они теперь в Косом переулке. Над своим магазином. Квартира есть, и магазин. Они там живут. Я кивнула. Комната близнецов была пустой — две кровати, разбросанные чертежи на столе, запах пороха и чего-то сладкого, что всегда было с ними. Я легла на кровать Фреда. Его подушка пахла им — дымом, мятой, чем-то тёплым, что я не могла описать, но узнавала из тысячи запахов. Письма приходили каждый день. Фред писал — короткие, смешные записки, в которых рассказывал о магазине, о клиентах, о том, как Джордж чуть не поджёг витрину. Я читала их, и на губах появлялась слабая, призрачная улыбка, которая исчезала так же быстро, как появлялась. «Эстра, у нас новая вредилка — «Говорящие носки». Они начинают петь, когда их надеваешь. Джордж уже вторую неделю ходит в одних носках, потому что ему нравится, как они поют «Кабанью голову» в три часа ночи. Я его ненавижу». Я пыталась отвечать. Писала о своём состоянии — о том, что не могу есть, не могу спать, не могу дышать. О том, что скучаю. О том, что его подушка пахнет им, и я не могу заснуть, потому что боюсь, что запах выветрится. Писала о Сириусе. О том, как он смотрел на меня в последний раз. О том, что я не успела сказать ему, как сильно люблю. Бумага намокала от слёз. Я не могла их остановить. Они капали на пергамент, расплываясь, и я отправляла эти письма с мокрыми пятнами, зная, что он увидит их. Что он поймёт. Он не жаловался. Не говорил, что я слишком много плачу. Он просто писал в ответ: «Я здесь. Я жду. Когда будешь готова, мы увидимся». Ночью я лежала на его кровати, уткнувшись носом в подушку, и рыдала. В комнате было тихо, только луна светила в окно, отбрасывая серебряные блики на стены. Запах Фреда — дым, мята, порох — обволакивал меня, и я сжимала подушку, как будто это могло заменить его объятия. Я скучала. По его голосу. По его рукам. По тому, как он смотрел на меня — будто я была единственным чудом в этом мире. Я не видела его после того дня, когда они с Джорджем вылетели из Большого зала на мётлах, оставив за собой фейерверки и свободу. Мы переписывались, но это было не то. Мне нужно было чувствовать его тепло. Слышать его дыхание. Знать, что он рядом. — Я люблю тебя, — шептала я в подушку. — Пожалуйста, возвращайся. Скоро. Очень скоро. Подушка молчала. Только запах становился слабее, и я боялась, что однажды он исчезнет совсем. И тогда я останусь совсем одна. В этой комнате. В этом доме. В этом мире, который стал серым и холодным. Молли приходила каждое утро. Она садилась на край кровати, гладила меня по голове и говорила: — Ты должна встать, милая. Ради него. Он не хотел бы, чтобы ты так мучилась. Я знала. Но не могла. — Он хотел, чтобы мы стали семьёй, — отвечала я. — А теперь его нет. — Он всегда будет с тобой, — говорила Молли. — В твоём сердце. В твоих воспоминаниях. Я кивала, но внутри было пусто. Дни тянулись медленно. Я вставала, садилась за стол, ела через силу. Разговаривала с Джинни, с Гермионой, с Роном. Улыбалась, когда они шутили. Но внутри я была не здесь. Я была там — в Зале смерти, у арки, где колыхалась завеса. Я смотрела, как Сириус падает, как его глаза ищут мои в последний раз. «Жаль, что мы не стали семьёй». Я не могла простить себе, что не сказала ему тогда. Что не обняла крепче. Что не успела. Фред писал чаще. Его письма стали длиннее, серьёзнее. Он рассказывал о своих страхах, о том, что боится за меня. О том, что скучает так сильно, что не может спать. «Эстра, я знаю, что тебе больно. Но ты должна держаться. Ради нас. Ради будущего. Я не хочу тебя терять. Не сейчас. Никогда». Я сжимала его письма в руках и плакала. Слёзы текли по щекам, капали на пергамент, и я не вытирала их. — Я держусь, — шептала я. — Держусь. Ради тебя. Но внутри всё равно было пусто. И я не знала, когда эта пустота заполнится. Если заполнится вообще. Я не выдержала этой тоски. Она въелась в кожу, в кости, в каждый вздох, который я делала. Я лежала на кровати Фреда, сжимая его подушку, и чувствовала, как запах становится слабее, как время уходит, как я теряю последние ниточки, которые связывали меня с жизнью. А потом я встала. Молли была на кухне. Она месила тесто, её руки были в муке, и она напевала что-то себе под нос. Я остановилась в дверях, сжимая край футболки. — Молли, — сказала я, и мой голос дрожал. — Можно мне к близнецам? В Косой переулок? Она обернулась. Её лицо было обеспокоенным, но в глазах загорелась искра. — Конечно, милая, — ответила она, вытирая руки о передник. — Давно пора. Ты же скучаешь по ним? — Очень, — призналась я. — Без них совсем тоскливо. Молли улыбнулась — впервые за долгое время. Она подошла и обняла меня, пахнущая мукой и корицей. — Тогда собирай вещи. Я помогу. Я собрала небольшой рюкзак — сменную одежду, вещи личной гигиены, баночки для волос, которые Джинни подарила на Рождество. Заметила на столике духи Джинни — сладкие, с запахом манго. Пшикнула на запястье, и этот аромат наполнил комнату. Я взяла их с собой. — Готова? — спросила Молли. — Да. Мы подошли к камину. Я взяла горсть летучего пороха, бросила в зелёное пламя и чётко произнесла: — Косой переулок! Мир закружился. Камины, трубы, дым — всё смешалось в одно. А потом я вылетела в чужом камине, в чужой гостиной, и поняла, что я на месте. Я вышла на улицу. Косой переулок был оживлён, как никогда. Жаркий летний день — солнце пекло, воздух дрожал над мостовой, и толпы волшебников сновали туда-сюда. Я была одета в короткие джинсовые шорты голубого цвета и белую майку на бретельках. В этих вещах было видно, как я похудела. За год в Хогвартсе я наела формы — округлые ягодицы, появилась грудь, я перестала быть той худой, костлявой девочкой из приюта. А сейчас снова сбросила. Шорты висели свободнее, майка обтягивала, но не так, как раньше. Я провела рукой по животу — рёбра прощупывались, но не так остро, как в детстве. Мне было всё равно. Я шла вперёд. Яркая вывеска привлекла моё внимание. «Всевозможные волшебные вредилки Уизли». Она была фиолетовой, с золотыми буквами, которые переливались на солнце. Над входом висел смешной паренёк — манекен в цилиндре, который кланялся прохожим. Интересно, как они это сделали? Сам магазинчик был фиолетовым снаружи и разноцветным внутри. Я толкнула дверь, и колокольчик зазвенел — тонко, радостно. Но никто не обратил на это внимания. Внутри было настоящее безумие. Витрины были ослепительно полны ассортимента товаров, которые вращались, хлопали, вспыхивали, подпрыгивали и визжали. Коробки громоздились до потолка, и я едва могла разглядеть заднюю часть магазина. Дети различных возрастов бегали между стеллажами, хватали товары, примеряли, смеялись. У входа в поле зрения попадались коробки с закусками «Скивинг». На полке оставалась лишь одна потрёпанная коробка нуги «Кровь из носа». По пути к прилавку стояли контейнеры с палочками для фокусов, рядом с ними — коробки с перьями. У прилавка лежали многоразовые «палачи». В задней части магазина находился стенд с маггловскими волшебными фокусами, а рядом с ним — баночка со съедобными «тёмными метками». Более серьёзные товары, посвящённые Защите от тёмных искусств, были спрятаны за каким-то укрытием; их упаковка была более сдержанной и менее броской. Я пробиралась сквозь толпу, и вдруг услышала их. — …не забываем оплачивать на кассе перед тем, как опробовать товар! — кричал Фред, стоя на небольшом возвышении в конце зала. — А то у нас система безопасности, сами знаете! — Вредилки сами вас найдут! — добавил Джордж, размахивая коробкой с блевальными батончиками. — И не говорите, что мы не предупреждали! Они были на другом конце зала, окружённые детьми и взрослыми. Я пробиралась к ним, и сердце колотилось где-то в горле. Я не видела их с того дня, когда они вылетели из Большого зала на мётлах. С того дня, когда мир рухнул. Я подошла ближе, встала за спиной какого-то мальчишки, который пялился на драчливый телескоп, и тихо сказала: — Мне тоже оплачивать стоит? Фред обернулся первым. Его глаза расширились, на лице появилась улыбка — та самая, от которой у меня замирало сердце. Джордж тоже заметил меня и замер. — Эстра? — хором спросили они. А потом они подхватили меня для объятий. Фред — слева, Джордж — справа. Их руки обвили меня, прижали к себе, и я почувствовала их тепло, их запах — тот самый, которого мне так не хватало. — Ты здесь, — сказал Фред, и его голос дрожал. — Ты приехала. — Скучала, — ответила я, уткнувшись носом в его плечо. Он поцеловал меня в щеку — коротко, но так нежно, что у меня перехватило дыхание. — Почему не предупредила? — спросил он, отстраняясь, но не отпуская. — Я бы встретил. — Хотела сделать сюрприз, — ответила я. — Сделала, — усмехнулся Джордж. — Мы в шоке. Вокруг нас уже собирались люди. Дети тянули руки, чтобы рассмотреть близнецов поближе. Маленькая девочка лет пяти подбежала и уставилась на нас. — Вы женаты? — спросила она, глядя на меня и Фреда. — Вы так мило выглядите вместе! Я покраснела. Фред рассмеялся. — Пока нет, — ответил он. — Но работаем над этим. — А когда поженитесь, приходите к нам в магазин! — добавил Джордж. — Скидку сделаем. — На что? — спросил мальчик постарше. — На всё, — хором ответили близнецы. Я смотрела на них и впервые за долгое время чувствовала, как внутри оттаивает. Не полностью — но достаточно, чтобы улыбнуться. И только тогда я заметила, как они одеты. Фред был в строгом костюме — брюки наглажены, туфли блестели, пиджак сидел идеально, подчёркивая широкие плечи. Под пиджаком — жилетка и рубашка с галстуком, на котором был какой-то красный фонарик, мигающий в такт его движениям. Волосы были уложены, но не слишком строго — одна прядь всё равно падала на лоб. Он выглядел потрясающе. Не как тот мальчишка, который взрывал вредилки в Норе. А как мужчина — уверенный, успешный, красивый. Мой взгляд скользнул по его профилю — острый подбородок, прямая осанка, руки, которые держали коробку с товаром, но я знала, как они могут быть нежными. Он заметил мой взгляд. Тот самый — пожирающий, жадный, который не мог оторваться от него. — Эй, — сказал он, наклоняясь к моему уху. — Раздевать меня взглядом тут не стоит. Для этого потом выделим время. Я покраснела ещё сильнее. Но вместо того, чтобы смутиться, я вдруг почувствовала прилив той самой невыносимой смелости, которая просыпалась во мне только рядом с ним. Я посмотрела ему прямо в глаза, провела пальцем по его галстуку и тихо, чтобы слышал только он, сказала: — А можно раздевать, но не взглядом? Фред замер. Его улыбка застыла, а потом стала шире — дерзкой, почти опасной. Он перехватил мою руку, сжал её и прошептал в ответ: — Ты с ума сошла. — Возможно, — ответила я, не отводя взгляда. — Но ты меня за это и полюбил. Джордж, стоявший рядом, сделал вид, что не слышит, но его уши побагровели. Он отошёл к прилавку, громко кашлянув. — Вы двое, — сказал он через плечо. — У меня скоро аллергия на вас начнётся. — Завидуй молча, — хором ответили мы с Фредом. Дети продолжали задавать вопросы, покупатели требовали внимания, а я стояла посреди этого хаоса и чувствовала, как жизнь потихоньку возвращается в моё тело. Не вся — но хотя бы её часть. — Я скучал, — прошептал Фред, когда толпа на минуту отвлеклась. — Я тоже, — ответила я. — Оставайся, — сказал он. — Поживёшь у нас. Над магазином есть квартира. — А если я буду мешать? — Не будешь, — ответил он. — Ты нужна мне. Нужна. Я кивнула. И впервые за долгое время — поверила. Я осталась в магазине с самого утра и до самого вечера. Солнце за окнами поднималось всё выше, заливая витрины золотым светом, а я крутилась около близнецов, как тень, как маленький вихрь, который никак не мог насытиться их присутствием. Фред и Джордж не сидели на месте ни минуты. Они носились по магазину, обслуживая посетителей, показывая, где какие полки и что с чем сочетается. Фред подходил к маленькой девочке, которая боязливо сжимала в руках коробку с «канареечными помадками», и говорил: «Не бойся, они не кусаются. Только превращают в канареек на три минуты. Успеешь полетать?» Девочка засмеялась и побежала к кассе. Я быстро выучила расположение всех товаров. Блевальные батончики — слева у входа, драчливые телескопы — справа, на полке с палочками для фокусов. Съедобные тёмные метки — в задней части, рядом с маггловскими фокусами. Липучки Уизли — на видном месте, прямо у кассы, чтобы никто не забыл их купить. Я помогала, как могла. Перекладывала коробки, подсказывала покупателям, где что искать, улыбалась детям, которые тянули ко мне руки. Но когда я попыталась взять тяжёлую коробку с новыми вредилками, Фред тут же подскочил и отобрал её. — Ты что делаешь? — спросил он, убирая коробку на верхнюю полку. — Помогаю, — ответила я. — Ты и так калории сжигаешь стремительно быстро, даже когда дышишь, — сказал он, глядя на меня с укоризной. — Не надо таскать тяжести. — Я не хрупкая, — возразила я. — А я не хочу, чтобы ты ещё больше худела, — ответил он, и в его голосе была такая забота, что я замолчала. Дети в магазине полюбили меня. Наверное, потому что я смеялась над шутками близнецов и не боялась испачкаться в краске от взорвавшейся хлопушки. Одна маленькая девочка спросила, не продаюсь ли я тоже, потому что хочет такую же красивую старшую сестру. Фред ответил за меня: «Эта — не продаётся. Она — наша». Джордж всё время подкалывал брата. — Фред, ты сегодня пятый раз кружишь вокруг Эстры, как мотылёк вокруг лампы, — сказал он, протирая прилавок. — А ты завидуешь? — парировал Фред. — Я просто констатирую факт, — усмехнулся Джордж. — А ты не констатируй. — А я буду. Они рассказывали мне о своих планах. О том, как хотят расширить магазин, добавить новые отделы, выпустить линию товаров для Защиты от тёмных искусств. О том, что уже закупили новые станки и наняли помощника, который помогает упаковывать заказы. — Мы хотим стать лучшими в своём деле, — сказал Фред, глядя на витрину. — Чтобы весь магический мир знал: «Всевозможные волшебные вредилки Уизли» — это качество, юмор и немного безумия. — Много безумия, — поправил Джордж. — Хорошо, много, — согласился Фред. А ещё Фред зажимал меня по углам. Как самый настоящий подросток. Я проходила мимо стеллажа с любовными зельями, и он вдруг возник передо мной, преградив путь. Его руки упёрлись в полку по обе стороны от моей головы, и я оказалась в ловушке. — Ты чего? — спросила я, чувствуя, как жар заливает щёки. — Просто смотрю, — ответил он, наклоняясь ближе. — На что? — На тебя. Он поцеловал меня — коротко, украдкой, пока Джордж отвлёкся на покупателя. А потом отстранился и, улыбнувшись, убежал обслуживать следующего клиента. Так повторялось несколько раз за день. То в подсобке, то у витрины, то за прилавком. Фред находил меня везде, и каждый раз его поцелуи были нежными, торопливыми, как будто он боялся, что я исчезну. — Вы невыносимы, — сказал Джордж, когда Фред в очередной раз вынырнул из-за стеллажа с довольной улыбкой. — Мы знаем, — хором ответили мы. К вечеру магазин опустел. Последние покупатели разошлись, и близнецы закрыли дверь, повесив табличку «Закрыто» на стеклянную витрину. Я стояла у кассы, чувствуя, как усталость наваливается на плечи, но внутри было тепло и спокойно. — Идём наверх, — сказал Фред, беря меня за руку. — Покажу нашу квартиру. Мы поднялись по узкой лестнице, которая вела на второй этаж. Фред нёс мой рюкзак, а я шла за ним, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Квартира была маленькой, но уютной. Сразу за дверью — прихожая с вешалкой, на которой висели две куртки и одна шляпа. Потом — зал, совмещённый с кухней. Бежевые обои, деревянная мебель, старый диван, на котором, наверное, можно было спать. На стенах — плакаты с их продукцией и несколько семейных фотографий. На кухне — небольшая плита, раковина, холодильник, весь обклеенный магнитами и наклейками. А оттуда — две двери. В комнаты близнецов. Я разулась. Босые ступни коснулись тёплого деревянного пола, и я почувствовала, как усталость отпускает. Фред взял мой рюкзак и отнёс в свою комнату, а я осталась в зале, оглядываясь. Здесь пахло тем самым запахом — дымом, мятой, порохом. Родным. Я вдохнула глубоко, и внутри что-то щёлкнуло. Я была дома. — Идём, — сказал Фред, возвращаясь. — Покажу твою временную обитель. Я зашла в его комнату. Она была небольшой, но уютной. Кровать стояла у окна, застеленная тёмно-синим одеялом. На стенах —几张 плакатов с квиддичем и几张 чертежей новых вредилок. На столе — куча бумаг, несколько коробок с образцами, пара палочек. На полу — мягкий ковёр, на котором можно было сидеть и читать. Я подошла к кровати и села на край. Матрас прогнулся подо мной, мягкий, пушистый, и я сразу захотела утонуть в нём, закрыть глаза и не просыпаться. — Она мягкая, — сказала я, проводя рукой по одеялу. — Очень, — ответил Фред. — Я в ней иногда сплю. — Иногда? — Ну, когда не валяюсь на диване в зале. Я легла на спину, и кровать приняла меня, как давняя знакомая. Я смотрела в потолок, чувствуя, как тело расслабляется, как мысли уходят, как пустота внутри начинает заполняться чем-то тёплым. — Не засыпай, — сказал Фред, садясь рядом. — Мы будем готовить ужин. — Я не умею готовить, — ответила я. — А я умею, — усмехнулся он. — Джордж научил. Правда, один раз мы чуть не подожгли кухню, но теперь всё под контролем. Я улыбнулась. Села, потянулась и почувствовала, как хрустят суставы. — Ладно, — сказала я. — Идём готовить. Но если будет пожар, я скажу, что это ты виноват. — Справедливо, — ответил Фред. Он протянул мне руку, и я взяла её. Его пальцы сжали мои, и мы вышли в зал, где Джордж уже включал плиту и доставал кастрюли. За окном темнело, и Косой переулок затихал. А я стояла между близнецами и чувствовала, как жизнь потихоньку возвращается в моё тело. Не вся — но хотя бы её часть. И этого было достаточно. Мы сели ужинать на маленькой кухне. Тесной, уютной, где места хватало только для двоих — но нас было трое. Близнецы сами по себе были большими, высокими, и когда мы разместились за крошечным деревянным столом, наши плечи касались, локти сталкивались, и от этого становилось ещё теплее. Джордж поставил передо мной тарелку с рисом и овощами — он готовил, и у него неплохо получалось. Я взяла ложку, поднесла ко рту, проглотила несколько раз. Рис был рассыпчатым, овощи — мягкими, но вкус почти не чувствовался. Я съела пару ложек и отложила ложку. — Всё? — спросил Фред, глядя на мою почти полную тарелку. — Всё, — ответила я. — Я наелась. — Ты съела две ложки, — сказал Джордж, и его голос стал строгим, как у Молли. — Ты не выйдешь из-за стола, пока не съешь всё. — Это несправедливость, — сказала я, стараясь говорить возмущённо, но на губах уже расплывалась улыбка. — Я поражена до глубины души. — Мы тоже, — хором ответили близнецы. — Нам перед мамой отчитываться за твоё питание, — продолжил Джордж, пододвигая ко мне тарелку ближе. — И за проживание. Она будет спрашивать, хорошо ли ты ела, спала, не грустила ли. — И не дай боже, — добавил Фред, и его глаза блеснули, — Фред внесёт сюда свою лепту с приставаниями. Тогда нам вообще не сносить головы. — Какими приставаниями? — спросила я, стараясь сохранить невозмутимое лицо. — Всеми, — ответил Джордж. — Ты его знаешь. Он как увидит красивую девушку, так сразу забывает, что он бизнесмен, и превращается в подростка. — Я всегда был подростком, — парировал Фред. — И ты тоже. — Да, но я хотя бы не зажимаю девушек в подсобке, — сказал Джордж, и я почувствовала, как жар заливает щёки. — А ты не зажимаешь, потому что не умеешь, — ответил Фред. — Умею, просто не хочу. — Слабо. — Не при детях, — сказал Джордж, кивнув на меня. Я засмеялась и снова взялась за ложку. Рис показался вкуснее. — Ты слишком худая, — сказал Фред, глядя, как я ем. — Надо тебя откармливать. — Я не лошадь, — ответила я. — Ты красивее лошади, — сказал он, и Джордж закатил глаза. — Вы невыносимы, — вздохнул он. — А ты завидуешь, — хором ответили мы. — Завидую, — признался Джордж. — Белой завистью. Фред вздохнул, откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок с мечтательным выражением. — Вроде вот недавно вместе в ванной плескались, — сказал он. — А сейчас мальчик вырос. Отдельная квартира, собственный бизнес, девушка приехала. Красота. — Ты никогда не плескался со мной в ванной, — сказал Джордж. — А я не про тебя, — ответил Фред, и его взгляд скользнул по мне. Я подавилась рисом. — Фред! — воскликнул Джордж. — Что? — спросил Фред невинным голосом. — Я про детство. Мы же все вместе в Норе купались. Ну, когда маленькие были. — Ты специально, — сказал Джордж. — Ничего я не специально, — ответил Фред, но его улыбка говорила об обратном. Я доела рис. Всю тарелку. До последней ложки. Близнецы переглянулись и одобрительно кивнули. — Молодец, — сказал Джордж. — Можешь встать из-за стола. — Свободна, — добавил Фред. Я встала, собрала тарелки, отнесла в раковину. Включила воду — тёплую, почти горячую, — налила моющее средство и принялась мыть посуду. Пена пахла лимоном, и этот запах смешивался с ароматом ужина. — Ты помогать будешь? — спросил Джордж у Фреда. — Я буду морально поддерживать, — ответил Фред, устраиваясь на стуле с чашкой чая. — Ты будешь вытирать, — сказал я, оборачиваясь. — А если я не хочу? — Тогда ты спишь на диване, а я в твоей кровати, — ответила я. — Это шантаж, — сказал Фред. — Это справедливость, — ответила я. Он вздохнул, встал, взял полотенце и встал рядом со мной. Мы мыли и вытирали посуду молча, и это молчание было тёплым, как вода, которая текла из крана. Я вытерла стол, убрала продукты на места, поставила банку с крупой на полку, а хлеб — в хлебницу. Кухня засияла чистотой, и я почувствовала удовлетворение от того, что сделала хоть что-то полезное. — Ты умница, — сказал Джордж, наблюдая за мной. — Знаю, — ответила я. Я взяла большое, пушистое полотенце, которое висело на вешалке, и повернулась к близнецам. — Я в душ, — сказала я. — Предупреждаю, чтобы вы не подумали, что я сбежала. — Не подумаем, — ответил Фред. — Иди. Ванная была маленькой, но уютной. Белая ванна на ножках, умывальник, унитаз, большое зеркало во всю стену. Я закрыла дверь на щеколду и повернулась к зеркалу. Разделась медленно. Сначала сняла майку — белая ткань скользнула вниз, и я увидела свою грудь, плечи, ключицы. Потом шорты — они упали на пол, и я осталась в белье. Я смотрела на себя, и в голове крутились мысли. Худоба была выражена. Рёбра проступали, живот впал, бёдра потеряли округлость. Я провела рукой по животу, чувствуя каждую косточку. Надо было исправлять. Есть больше. Спать нормально. Не загонять себя. Я вздохнула, сняла бельё и шагнула под душ. Вода была горячей, почти обжигающей, и она смывала усталость, тревогу, пустоту. Я стояла, закрыв глаза, и чувствовала, как капли стекают по лицу, по шее, по груди. Когда выключила воду, комната наполнилась паром. Я вытерлась полотенцем, надела ночную футболку — длинную, белую, она доходила почти до колен. Волосы были мокрыми, и я накинула полотенце на плечи, чтобы вода не капала на пол. Я вышла из ванной, закутанная в большое пушистое полотенце, которое накинула на плечи. Волосы ещё были мокрыми, вода капала с кончиков, оставляя тёмные следы на светлой ткани. Я прошла мимо близнецов, которые сидели в зале, и почувствовала, как их взгляды скользнули по мне. — Спокойной ночи, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спокойной ночи, — ответил Джордж, отрываясь от блокнота. А потом добавил — с той особенной, слащавой интонацией, которая могла принадлежать только ему: — Я напоминаю о благоразумии, детишки. Я закатила глаза, но ничего не ответила. Фред, который сидел рядом с братом, молча встал и пошёл за мной. Я слышала его шаги — лёгкие, почти неслышные, но я знала, что он рядом. Я зашла в его комнату, и он зашёл следом. Джордж что-то ещё сказал из гостиной, но я не разобрала слов — дверь закрылась, щелчок замка прозвучал тихо, но отчётливо. Фред подошёл ко мне со спины. Я стояла у кровати, не оборачиваясь, и чувствовала, как его руки касаются моих плеч. Он аккуратно убрал полотенце — ткань скользнула вниз, открывая шею, плечи, ключицы. Я выдохнула, и этот выдох был громче, чем я хотела. Он повернул меня к себе лицом. Мягко, но уверенно. Мне пришлось запрокинуть голову, потому что он был на много выше меня, и в полумраке комнаты его глаза блестели — серые, с зелёными крапинками, они смотрели на меня с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание. Он не говорил ни слова. Его пальцы коснулись моей щеки — нежно, почти невесомо, как перышко. Я смотрела в его глаза, и шутки, которые были ещё минуту назад, исчезли, как дым. Не осталось ничего, кроме нас. Он наклонился, и его губы нашли мои. Поцелуй был тихим, медленным, и я выдохнула прямо ему в губы — тёплый воздух коснулся его кожи, и он чуть сильнее прижался ко мне. Его губы пахли мятой и чем-то сладким, и я хотела тонуть в этом вкусе бесконечно. Потом его губы скользнули по моей щеке, спустились к подбородку, и я почувствовала, как его дыхание щекочет кожу. Он положил пальцы мне на подбородок, приподнял его, открывая шею, и поцеловал там — тихо, нежно, не торопясь. Его губы касались моей кожи, как крылья бабочки, и я замерла, боясь спугнуть этот момент. Мои руки сами легли ему на грудь. Я чувствовала, как бьётся его сердце под тканью футболки — часто, сильно, как будто он тоже боялся. Я провела пальцем по его плечу, и он вздрогнул. По его коже побежали мурашки — я видела их, чувствовала под пальцами, как его тело напрягается от моего прикосновения. Я глубоко выдохнула и еле сдержала стон. Он услышал. Его губы оторвались от моей шеи, и он посмотрел на меня. В его глазах горел огонь, но на губах застыла лёгкая усмешка. — Ты с огнём играешь, — сказал он, и его голос был низким, хриплым. Я улыбнулась. И сама прильнула к его губам. Поцелуй стал глубже, смелее, жаднее. Я переместилась на его шею, целуя там, где бился пульс, и почувствовала, как он напрягся, как его руки сжались на моей талии. Мои руки поползли вниз по его впалому животу — я чувствовала каждую мышцу, каждое движение под кожей. Я задрала его футболку, потянула вверх, вынуждая его снять её. Он поднял руки, и ткань скользнула вверх, открывая его тело. Я смотрела на него. На его широкие плечи, на грудь, на живот, на мышцы, которые перекатывались под кожей. Он был красивым — не той картинной красотой, а настоящей, живой, с веснушками на плечах и шрамами на руках. Он знал, что я смотрю. Его улыбка выдавала его — дерзкая, уверенная, но в глазах была нежность, которая предназначалась только мне. — Нравится? — спросил он. — Очень, — ответила я. Он наклонился и снова поцеловал меня, и я забыла, где нахожусь. Забыла о боли, о пустоте, о страхе. Только он. Только его руки, его губы, его дыхание. И этот момент, который принадлежал только нам. Я пыталась ухватиться за его шею, когда он углубил поцелуй — мои пальцы скользнули по затылку, запутались в рыжих волосах, таких мягких, таких живых. Он навалился вперёд, и я почувствовала, как теряю равновесие, как мир переворачивается, как спина касается свежего хлопкового постельного. Кровать приняла меня, мягкая, прохладная, и я утонула в ней, а он навис надо мной, заслоняя свет, заслоняя всё, кроме себя. Его рука, которая лежала на моей талии, поползла вверх, задирая мою длинную ночную футболку. Ткань скользила по коже, открывая живот, бёдра, нижнее бельё — белое, кружевное, то самое, которое мы с Джинни покупали когда-то, смеясь от смущения на кассе. Теперь оно было на мне, и его глаза скользнули по нему, по моим тазовым косточкам, которые торчали острее, чем хотелось бы, по рёбрам, которые проступали под кожей. Я стеснялась. Хотелось прикрыться, отвернуться, спрятаться — моё тело казалось мне чужим, слишком худым, слишком острым, неправильным. Я потянулась к краю одеяла, чтобы натянуть его на себя, но он перехватил мою руку, прижал к кровати и покачал головой. — Не надо, — сказал он. И его голос был низким, тёплым, он шёл откуда-то из груди. — Ты прекрасна. Для меня — прекрасна. Он сказал это куда-то мне в шею, и я почувствовала, как его губы касаются кожи, как дыхание щекочет, как страх отступает. Он перекинул мои ноги на свои бёдра — легко, словно я ничего не весила, — и отстранился, чтобы посмотреть на меня. В его глазах не было нетерпения. Только вопрос. Он спрашивал взглядом, молча, и я поняла: он не сделает ни шага дальше, если я скажу «нет». Если я замру. Если отведу глаза. Я не отвела. Я смотрела на него, на его веснушки, на рыжие волосы, на губы, которые только что целовали мои. И кивнула. Он улыбнулся — той улыбкой, от которой у меня замирало сердце. И медленно, почти торжественно, снял с меня почти единственную вещь, которая меня скрывала. Ткань скользнула вверх, полетела на пол, и я осталась перед ним — вся, без защиты, без прикрытия. Он открыто любовался. Его взгляд скользил по моему телу — медленно, жарко, сжирая меня, как пламя. Я чувствовала, как моя грудь покрывается мурашками, как дыхание совсем спёрло, как сердце колотится где-то в горле. Я не могла дышать. Не могла думать. Только чувствовать его взгляд. — Ты красивая, — сказал он. — Самая красивая. И он опустился с поцелуями на мою шею — опять, но теперь ниже, переходя на ключицы, на грудь. Его ласка была нежной, почти невесомой, и я забыла, где нахожусь, забыла, что произошло всего месяц назад, забыла о боли и пустоте. Моё тело было с ним, а мысли плыли где-то в эйфории, в тёплой, сладкой дымке. Его тёплые руки коснулись моих бёдер. Пальцы скользнули по краю белья — белого, кружевного, которое так смешно выбирать с Джинни, краснея от каждой шутки продавщицы. А теперь оно полетело на пол, и я осталась полностью раздетая, открытая, уязвимая. Он был в спальных штанах — низко на бёдрах, и я видела его впалый живот, его широкие плечи, его руки, которые держали меня так, будто я была хрупкой, драгоценной. Я провела пальцами по его груди, по ключицам, по плечам. Он выдохнул, и этот выдох был таким же прерывистым, как мой. Его пальцы скользнули ниже, и я почувствовала, как всё внутри сжалось в ожидании. Тепло его рук было таким контрастным — горячие ладони на прохладной коже, и от этого каждый миллиметр моего тела горел, как будто под кожей зажгли тысячи маленьких огоньков. Он касался меня медленно, изучающе, и каждое его прикосновение отдавалось где-то в глубине, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться. Его дыхание стало глубже, тяжелее. Я чувствовала, как его грудь поднимается и опускается в такт движениям его пальцев, как его губы то прижимаются к моей шее, то отрываются, чтобы сделать вдох. Я задирала голову, утыкаясь затылком в подушку, и пыталась не издавать ни звука. Буквально за стенкой был Джордж. Я слышала, как он ходит по залу, как открывается холодильник, как он что-то напевает себе под нос. Обычные звуки обычного вечера — но они делали всё происходящее острее, запретнее. Моя поясница выгибалась от того, что он задевал чувствительные места. Я не могла это контролировать — тело жило своей жизнью, подчиняясь его рукам, его губам, его дыханию. Каждый раз, когда он касался особенно глубоко, я закусывала губу, чтобы не выдать себя. Внутри нарастало что-то горячее, тягучее, как мёд, который растекается по телу. А потом я почувствовала его пальцы на своём нутре. Я замерла. Внизу было влажно, горячо, и он скользнул внутрь легко, почти без сопротивления. Я посмотрела вниз, туда, где его рука исчезала между моих бёдер, и обомлела. Это было странное зрелище — его пальцы внутри меня, моё тело, принимающее его, раскрывающееся навстречу. Я подняла глаза на него, и в моём взгляде был страх, удивление и что-то ещё — доверие. Он поймал мой взгляд и улыбнулся. — Всё будет хорошо, — сказал он. — Я с тобой. Я здесь. Первые толчки были очень неприятными. Не больно — больно не было, потому что он был осторожным, потому что моё тело уже было готово. Но было дискомфортно. Чувство инородного тела внутри, которое не хотело принимать, которое сжималось, сопротивлялось. Я закусила губу, и он замер, давая мне привыкнуть. — Тш-ш-ш, — прошептал он, нависая сверху. Его лоб коснулся моего лба. — Дыши. Просто дыши. Я дышала. Глубоко, ровно, как учил Люпин. И постепенно напряжение спадало. Дискомфорт уходил, сменяясь чем-то другим — тёплым, тягучим, текучим. Его движения стали плавными, и я почувствовала, как наслаждение накрывает меня с головой, как волна, которая поднимается всё выше и выше. Я закусывала губы от этого плохо скрываемого наслаждения. Зубы впивались в кожу, оставляя следы, но я не могла остановиться. Каждое его движение отдавалось во всём теле, заставляя пальцы ног поджиматься, а бёдра приподниматься навстречу. И в этот момент мы услышали его. Джордж. Он открыл входную дверь в квартиру, и его голос разнёсся по залу. Он напевал какую-то дурацкую песенку — кажется, ту самую, «Кабанью голову», которую любил напевать по утрам. Его шаги прогрохотали по лестнице — он спускался вниз, в магазин, и его голос становился всё тише, тише, пока не стих совсем. Фреда пробрало на тихий смех. Я почувствовала, как его плечи затряслись, как он уткнулся носом в мою шею. — Засранец, — прошептал он. — Как вовремя. А потом он резко вошёл. Глубже, сильнее, чем до этого. Я выдохнула ему в шею, и из моего горла вырвался стон — тот самый, который я сдерживала всеми силами. Он был громким, неприличным, и я тут же зажала рот рукой, но Фред отвёл её. — Не надо, — прошептал он. — Пусть слышит. Завидует. Я выгнулась в пояснице от этого неожиданного момента, и мои пальцы вцепились в его плечи. Его движения стали резкими, глубокими, и они доводили меня до грани — но не переходили её. Каждый раз, когда я чувствовала, что вот-вот сорвусь, он замедлялся, дразнил, заставлял ждать. Терпения уже не оставалось. Я хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, и чувствовала, как всё внутри сжимается, пульсирует, требует разрядки. Мои ноги сами собой перехватили его талию, сжимая её, притягивая ближе. Я хотела его всего — без остатка, без границ, без этого мучительного ожидания. Он усмехнулся. Я почувствовала его улыбку на своей коже. — Так хочешь? — прошептал он. — Да, — выдохнула я. — Пожалуйста. Он ускорился. Движения стали быстрыми, отрывистыми, и в глазах у меня пошла рябь. Свет из светильника расплывался, превращаясь в золотистые круги, и я чувствовала, как мир сужается до одного — до его дыхания, до его рук, до его тела, которое двигалось во мне в такт моему сердцу. А потом меня накрыло. Волна была такой сильной, такой всепоглощающей, что я потеряла связь с реальностью. Моё тело выгнулось дугой, и я закричала — негромко, но отчаянно, и его имя застряло где-то в горле, не вырвавшись наружу. Я дрожала, сжимала его плечи, и чувствовала, как он напрягся, как его дыхание стало прерывистым, как он уткнулся носом в мою шею и замер. В комнате было тихо. Только наше дыхание — частое, сбивчивое — нарушало тишину. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я тебя тоже, — ответила я. И мы лежали так, сплетённые воедино, и я чувствовала, как его сердце бьётся в такт моему. Я проснулась оттого, что солнце било прямо в глаза. Оно пробивалось сквозь тонкие занавески, золотило пылинки в воздухе и ложилось тёплыми полосами на бежевые стены, на разбросанную одежду, на его лицо. Фред спал рядом — на спине, раскинув руки, его рыжие волосы разметались по подушке, и в утреннем свете веснушки казались россыпью золотых монет. За стеной я слышала бормотание Джорджа. Он что-то напевал — кажется, ту же дурацкую песенку, что и вчера, — и гремел посудой на кухне. Утро рабочего дня начиналось, и для меня оно было невероятно приятным. Несмотря на всё. Несмотря на вчерашнюю ночь, на его руки, на его губы, на то, как он шептал моё имя в темноте. Я лежала на нём — раздетая, закутанная в одеяло, как в кокон, но моё тело прижималось к его телу, и я чувствовала каждую мышцу, каждый вздох. Он был в тех же спальных штанах, что и вчера, но без верха. Его горячая кожа обжигала меня — через одеяло, через простыню, через ту тонкую грань, которая осталась между нами после вчерашнего. Я положила голову ему на грудь, и его сердце билось ровно, сильно, как барабан. Он не проснулся, но его рука сама обвила меня, прижимая ближе. Я провела пальцем по его ключице, и он вздохнул во сне, но не открыл глаза. А потом в стену забарабанили. — Фред! — крикнул Джордж. — Вставай, засранец! Сегодня рабочий день! Клиенты будут! А ты дрыхнешь, как сурок! Барабан продолжался. Фред вздрогнул, открыл глаза — мутные, сонные — и посмотрел на меня. — Это он? — прошептал он. — Он, — ответила я. — Убью, — сказал Фред, но улыбнулся. Он переложил меня на кровать — легко, как пушинку, — и я почувствовала, как одеяло сползает с моего тела, открывая его взгляду. Я лежала перед ним полностью обнажённая — без футболки, без белья, без защиты. Солнце светило на мою кожу, и я видела, как его глаза скользят по мне — медленно, жадно, сжирая. А потом он заметил следы на моей шее. Там, где вчера целовал, где оставлял свои метки. Фиолетовые, розовые, они расползлись по коже, как цветы, как клеймо, как обещание. Он наклонился, чтобы поцеловать мою шею, и я откинула её, подставляясь. Его губы коснулись засосов, и он присвистнул. — Вот это вид, — сказал он, отстраняясь. — Мама бы дала по шее за такие заслуги. — Ты первый начал, — ответила я. — Я ничего не начинал, — усмехнулся он. — Это ты такая нежная. — Это ты такой грубый. — Ты жаловалась? Я промолчала. Потому что не жаловалась. Ни разу. Он встал с кровати, потянулся, и я увидела его спину — широкую, с чёткими мышцами, с родинками, которые я хотела пересчитать губами. Он вышел за дверь и направился в ванную, а я осталась лежать, глядя в потолок и улыбаясь. Я накинула на себя его футболку — она пахла им, дымом и мятой, — и вышла на кухню за водой. Волосы были спутанными, на щеках горел румянец, засосы на шее не скрывала ни ткань, ни моя гордость. Я чувствовала себя немного неловко, но приятно. Джордж сидел за столом с чашкой кофе и смотрел на меня с такой улыбкой, что я сразу поняла — сейчас начнётся. — Доброе утро, — сказала я, открывая холодильник. — Доброе, — ответил Джордж. — Выспалась? — Да, спасибо. — А я вот нет, — сказал он. — Вы так громко разговаривали ночью, что меня слышно было даже в магазине на первом этаже. Я замерла с бутылкой воды в руке. — Что? — переспросила я. — Ну, — Джордж сделал глоток кофе и прищурился, — такое чувство, будто там кого-то избивали. Очень выразительно. И очень громко. Я почувствовала, как жар заливает щёки, шею, даже уши. Засосы, наверное, стали ещё ярче. — Мы не… — начала я. — Не надо, — перебил он. — Я всё понял. И ничего не хочу знать. Просто имейте в виду, что стены здесь тонкие, а я человек нервный. — Ты? Нервный? — раздался голос Фреда из коридора. Он вышел из ванной — мокрый после душа, в одних штанах, с полотенцем на плече. — Да, я, — ответил Джордж. — Между прочим, из-за вас я спать не мог. — А ты не подслушивай, — сказал Фред, садясь за стол. — Я не подслушивал. Я просто находился в своей комнате. Которая, напоминаю, находится по соседству. — И что ты слышал? — спросил Фред, и в его голосе появилась та самая дерзкая нотка. — Достаточно, — ответил Джордж. — Чтобы больше никогда не есть за одним столом с вами. — Будешь есть отдельно, — усмехнулся Фред. — Буду, — кивнул Джордж. — И вам советую. Вы невыносимы. — Мы знаем, — хором ответили мы с Фредом. Я села за стол, взяла чашку, налила чай. Фред положил руку мне на колено под столом, и я не убрала её. Его пальцы были тёплыми, и я чувствовала их даже через ткань его же футболки. — Ладно, — сказал Джордж, вставая. — Я вниз. Открывать магазин. А вы… вы тут, если что, потише. — Обещаем, — сказал Фред. — Не верю, — ответил Джордж и вышел. Мы остались вдвоём. Фред сжал мою руку и улыбнулся. — Ты как? — спросил он. — Хорошо, — ответила я. — Очень хорошо. — Тогда идём завтракать, — сказал он. — А потом поможешь мне в магазине. — А если я не хочу помогать? — Тогда будешь стоять у кассы и улыбаться. Это тоже помощь. — Я умею только улыбаться? — Ты умеешь много чего, — сказал он, и в его глазах снова появился тот самый огонь. Я засмеялась и отодвинула чашку. — Пошли, — сказала я. — А то Джордж без нас там всё разнесёт. — Пусть разносит, — ответил Фред. — Мы придём и починим. Мы встали из-за стола, и он обнял меня за талию, прижимая к себе. Я уткнулась носом в его плечо, вдыхая запах геля для душа и его собственный, родной. За окном светило солнце, и Косой переулок просыпался. А я стояла в его футболке, в его объятиях, с засосами на шее, и чувствовала, как жизнь возвращается. Не вся — но хотя бы её часть. И этого было достаточно.