В тот день, когда зажглась звезда

Восстановление было болезненным, трудным, но рядом с близкими оно становилось выносимым. Как только девочек помыли — каждую в маленькой тёплой ванночке, которую Флёр принесла из своей ванной, — их закутали в мягкие белые пелёнки и положили рядом со мной, под грудью. Я сразу уснула. Долгим, крепким сном, в котором не было ни снов, ни боли, ни страха — только тепло их маленьких тел у моей груди и ровное дыхание Фреда где-то рядом. Целительница Миранда Бранстоун, уставшая, но довольная, давала рекомендации Молли и Фреду. Говорила, как ухаживать за новорождёнными, как часто кормить, как купать, как пеленать. Молли, вырастившая семерых детей, слушала внимательно, кивала и не перебивала. Она знала всё это лучше любой целительницы, но уважала чужую заботу. Фред сидел рядом, сжимая мою ладонь, и запоминал каждое слово — я видела это по его сосредоточенному лицу, по тому, как он чуть хмурил брови. — Смесь для первого питания я оставлю, — сказала целительница. — Молоко придёт постепенно, дня через три. Пока кормите из бутылочки. И следите, чтобы малышки срыгивали. И вы, Эстра, пейте много, ешьте бульоны, спите. Ваш организм перенёс огромную нагрузку. Я кивнула, уже проваливаясь в сон. К слову, как только меня принесли в дом на руках, меня сразу положили в эту комнату — светлую, с окнами на море, с деревянными стенами, которые пахли сосной и солью. Около суток я просто мучилась, по словам Флёр. Металась, теряла сознание и приходила в себя. Только потом, на вторые сутки, когда боль стала невыносимой, когда схватки скрутили меня в бараний рог, всё случилось. И во время рождения новых членов семьи в комнате была только Молли, Флёр, Фред и целительница. Больше никого. Даже Артур ждал за дверью, и я слышала его шаги. Но знаете что? Я рада, что опять оказалась дома. Мне всё равно на неизвестные светлые деревянные стены, которые я не знала. Дом — это не стены. Дом там, где близкие. А мои близкие были здесь — в этой комнате, в этом доме на берегу моря, среди шума волн и крика чаек. Молли постоянно была рядом. Она давала мне пить воду, поила тёплым куриным бульоном, заставляла больше спать, поправляла подушки и постепенно раскладывала вещи, которые привезла из Норы. Её тихая, ненавязчивая забота согревала меня, когда я чувствовала себя разбитой и беспомощной. А за уходом за девочками взялись другие. Джинни с радостью водилась с племянницами — она брала их на руки, подолгу сидела с ними, говорила что-то шёпотом и улыбалась, даже кормила их из бутылочки. Ночами, когда все спали, я сидела на краю своей кровати и укачивала близняшек. Они были тихими, только немного кряхтели во сне, и этот тихий, утробный звук успокаивал меня. Моя ночная сорочка — белая, хлопковая, подарок Молли — уютно прилегала к телу, а рука Фреда всегда была рядом. Даже сейчас, глубокой ночью, он лежал, посапывая, и его рука лежала на моей подушке, в ожидании меня. Он не спал — просто дремал, чутко, настороженно. Фред как-то сказал мне, что боится снова потерять меня. Он теперь шарит рукой по постели, если я без предупреждения ухожу. Проверяет, на месте ли я, жива ли, рядом ли. Вот это и называется настоящая любовь — не громкие слова, не клятвы, не подарки. А эта рука, которая ищет тебя в темноте, этот вздох облегчения, когда находит. Как от детства в приюте я перешла к такому? Как вместо того чтобы перед сном гладить потрёпанного медведя, которого я прижимала к груди в холодные ночи, мои руки проходятся по чуть рыженькой макушке, пахнущей молоком и мятой? Как я оказалась здесь, в этом доме, с этими людьми, с этими двумя чудесами, которые даже не представляют, как сильно их ждали? Даже сейчас, когда им несколько дней отроду, было заметно — они переняли самое яркое у своих родителей. Рыжие волосики, вьющиеся мелким бесом, торчали в разные стороны, и я уже представляла, как скоро буду воевать с такими локонами. Представляла их подростками, с копной непослушных рыжих волос, с веснушками на носу, с огнём в глазах — такими же, как у Фреда. За спиной зашуршала постель. Я знала, что бояться нечего. Фред тихо встал, заспанный и уставший, его рыжие волосы торчали в разные стороны не меньше, чем у дочек. Он сел рядом со мной на край кровати, потёр глаза и посмотрел на люльку. Рыжее чудо в своей кроватке опять закрыхтело — старшая, всегда просыпалась первой. Фред взял её на руки, осторожно, как самую хрупкую драгоценность в мире, и прижал к груди. Она сразу затихла, уткнувшись носиком в его футболку. И так мы сидели молча — держа по одной у себя на руках. Я укачивала младшую, которая сопела тихо и ровно. Фред гладил малыша по спинке, и его движения были такими нежными, что у меня щемило в груди. — Не спится? — спросила я тихо, чтобы не разбудить девочек. — Нечестно, когда одна мама водится, — ответил он, не отрывая взгляда от дочери. — Я тоже хочу побыть в роли няньки. Я тихо улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается в груди. — Ты все восемь месяцев меня обхаживал, — напомнила я. — Приносил чай, массажировал ноги, бегал за каждой моей прихотью. Думаешь, я забыла? — Это была моя обязанность, — сказал он просто, и в этом «обязанность» было столько любви, что я не нашла слов. Кроватку смастерил Артур. Деревянную, с резными ножками, с балдахином из белой ткани. Он перенёс её из Норы сюда, поставил у моей кровати, и его тихая забота — такая ненавязчивая, такая искренняя — тронула меня до слёз. Добрые глаза Артура, его неловкие попытки поддержать, его улыбка, когда он впервые увидел внучек — всё это было для меня чем-то неизвестным. У меня никогда не было отца. Но если бы я могла выбрать, я выбрала бы Артура Уизли и Сириуса. Фред перенял это у своего отца — быть рядом с семьёй, не на словах, а на деле. Я даже подумать не могла, что из того шутника, который взрывал кабинет Снейпа, подкладывал лягушек в суп и превращал чужие волосы в зелёные перья, может получиться любящий отец. Курица-наседка, бегающая за детьми и женой. И вот он сидит рядом с младенцем на руках, и его глаза светятся таким счастьем, что я чувствую себя самой везучей женщиной на свете. — Как мы назовём дочерей? — спросил он, прерывая мои мысли. Я тоже думала об этом много. Перебирала варианты, шептала их вслух, когда укачивала девочек, пробовала на вкус, как пробуют новое блюдо. Но я обязана была назвать своих детей по традиции рода Блэк. Это была не дань уважения — это было моё личное, кровное. — В роду Блэк всех рожденных детей называли в честь звёзд, — сказала я, глядя на младшую, которая спала у меня на руках. — Сириус. Регулус. Беллатриса — в честь звезды Беллатрикс в созвездии Ориона. Андромеда. Нарцисса — цветок, но всё равно из созвездий. Фред улыбнулся — тихо, понимающе. — И как же мы назовём наших звёздочек? — спросил он, и в его голосе слышалась нежность, от которой моё сердце сжималось. — Одну я хочу назвать в честь Сириуса, — сказала я. — Он был единственным из кровных родственников, кто меня искал. Кто не бросил. Кто пришёл за мной в приют. Он научил меня, что фамилия — это не приговор. Что я могу быть другой. И я хочу, чтобы одна из девочек носила его имя. Хотя бы частичку. Фред кивнул. — Старшая — Адара, — сказал он после паузы. — Это звезда в том же созвездии, что и Сириус. Большой Пёс. Адара — одна из звёзд. И она звучит красиво. Адара Сириус Уизли. Я попробовала имя на вкус, прошептала его в тишине комнаты. — Адара, — повторила я. — Адара Сириус. Хорошо. А младшая… я думала о Фелис. Это звезда из созвездия Гидры. Оно мягкое, нежное. — Фелис, — Фред произнёс имя медленно, будто пробуя его на языке. — Фелис Нимфадора Уизли? Я подняла на него глаза. Я не говорила ему про Нимфадору. Не объясняла. — Ты помнишь, — тихо сказала я. — Я помню всё, что ты говорила, — ответил он. Так просто и по родному. — Если бы не Нимфадора, — сказала я, чувствуя, как ком подступают к горлу, — я, наверное, сделала бы глупость. Испугалась бы. Решила бы, что не смогу. Что война не место для ребёнка. Фред замолчал, покачивая Адару. Его лицо было серьёзным, задумчивым. — Фелис Нимфадора, — повторил он. — Она будет знать, в честь кого её назвали. Мы сидели молча, и я думала о том, как странно устроена жизнь. Всего то почти 3 года назад я была одна в этом мире, с двумя фамилиями, которые пугали взрослых, и с кольцом с рубином, которое никто не объяснял. — Знаешь, — сказал Фред, не отрывая взгляда от Адары, — я думал, что буду плохим отцом. Что не смогу. Что я слишком… шутник, слишком легкомысленный. А теперь смотрю на них и понимаю — я всё сделаю. Всё, что нужно. — Ты уже делаешь, — ответила я. — Ты здесь. Ты с ними. Это и есть отец. Фред улыбнулся — той своей улыбкой, от которой я влюбилась в него много лет назад. Только теперь в ней не было мальчишеской беззаботности. Она стала глубже, взрослее, но такой же тёплой. — Адара уже копия меня, — сказал он вдруг, разглядывая старшую. — Посмотри. У неё две родинки ближе ко рту. Как у меня. Я их тебе показывал. Я пригляделась. На маленьком личике Адары, у самого уголка губ, виднелись две крошечные родинки — почти незаметные, но они там были. Точно такие же, как у Фреда. — А у Фелис родинка около левого глаза и на подбородке слева, — добавила я, вспоминая. — Как у Джорджа. Я заметила, когда их пеленала. Фред усмехнулся. — Близнецы Уизли передают свои метки дальше. У старших в паре — одинаковые, у младших — тоже. И вот, смотри — Адара в меня, Фелис в Джорджа. Как будто природа решила пошутить. — Природа знает, что делает, — ответила я. — Они будут неразлучны, я уже чувствую. Мы замолчали, глядя на девочек. В комнате было тихо, только море шумело за окном да где-то внизу скрипела половица. — А что, если бы ты осталась в приюте? — спросил Фред вдруг, и в его голосе послышалась такая пустота, что я вздрогнула. — Я не осталась, — сказала я твёрдо. — Сириус меня нашёл. Орден забрал. Я попала в Нору. И это изменило всё. — А если бы нет? — Фред, — я повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза. — Не надо. Я здесь. Мы здесь. Наши девочки здесь. И это единственное, что имеет значение. Он кивнул, успокаиваясь. Его рука легла на мою, поверх одеяла. — Я теперь мама прекрасных девочек, — сказала я, глядя на Фелис, которая спала у меня на руках. — Адара Сириус Уизли и Фелис Нимфадора Уизли. Это звучит как заклинание. Как самая сильная магия, которую я знаю. — Потому что это любовь, — сказал Фред. — Самая сильная магия. За окном светало. Море шумело, чайки кричали, и где-то в доме уже гремела посудой Молли — начинала готовить завтрак. А мы сидели на краю кровати, держа на руках двух маленьких рыжих звёздочек, и ничего больше не имело значения. — Я люблю вас, — прошептала я. — Всех троих. — А я вас, — ответил Фред. — Больше всего на свете. И это была правда. Самая настоящая, самая простая и самая важная правда, которую я когда-либо знала. Знаете, что я еще поняла? Что больше не смогу спать, есть, жить в целом без этих розовых щёчек, без этих маленьких пяточек. Я не смогу просто заснуть, не увидев их тихо спящими. Это не страх — это что-то другое. Будто они стали частью моего дыхания, моего сердцебиения, моего самого естества. Я просыпаюсь ночью и первым делом тянусь рукой к люльке, нащупываю тёплую спинку, слышу ровное сопение — и только тогда выдыхаю. Однажды, уже через несколько дней после рождения девочек, я вышла на кухню попить воды. Было далеко за полночь, в доме стояла та особенная тишина, которая бывает только на берегу моря — волны шумят где-то внизу, а внутри всё замирает. И я увидела Молли. Она сидела в старом кресле-качалке, укрытая клетчатым пледом, и держала на руках обеих близняшек. Они спали, уткнувшись в её мягкие плечи, а она тихо напевала что-то старинное, волшебное — наверное, ту самую колыбельную, которую пела всем своим детям. Я замерла в дверях, не решаясь нарушить эту картину. Месячный свет падал на её седые волосы, на рыжие макушки девочек, и всё это выглядело как картина, которую кто-то написал специально, чтобы напомнить мне: есть вещи, ради которых стоит жить. — Иди спать, милая, — прошептала Молли, заметив меня. — Я присмотрю. Я хотела сказать что-то — спасибо, или что я тоже могу посидеть, — но она покачала головой, и я послушно пошла в комнату, потому что знала: с ними всё будет хорошо. Странно, но мне рассказали, что теперь какое-то время мы будем жить в доме Билла и Флёр. Я рада, конечно — здесь тепло, светло, пахнет морем и йодом, — но хотелось домой. В свою комнату в Норе, с косым потолком и скрипучей половицей, которую Фред так и не починил. Я скучала по тому беспорядку, по стопкам книг на полу, по горшку герани на подоконнике. Но Молли сказала, что пока опасно, что Пожиратели ищут нас, что нужно переждать. Я не спорила. Спорить не было сил — все силы уходили на то, чтобы просто держать этих маленьких рыжих чудес на руках. Джордж, кстати, прямо вжился в роль новоиспечённого дяди. Он появлялся каждое утро с новой игрушкой — то с погремушкой, которая сама укачивалась, то с плюшевым драконом, который тихо урчал, как кот, то с мобилем над кроваткой, где звёзды двигались в такт дыханию ребёнка. Их с Фредом изобретения теперь ждали, пока девчонки хоть чуть-чуть подрастут. — Им нужно самое лучшее, — говорил Джордж, поправляя очки и склоняясь над люлькой. — Мои племянницы будут расти на передовых технологиях волшебного розыгрыша. — Они не будут розыгрышами заниматься, — возражал Фред. — Будут. Это в крови. — Они ещё говорить не умеют. — Скоро научатся. А потом — взрывать туалеты. Я слушала их перепалку и улыбалась. Но мне здорово помогала другая вещь — радио-няня, которая стояла в комнате Молли. Она знала, когда девочки просыпались, и, чтобы нас не будить, Молли сама забирала их. Я просыпалась, слышала тихие шаги в коридоре и понимала — всё хорошо. Можно спать дальше. Я стала замечать счастливую атмосферу в доме. Такую тихую, но родную. Все ходили на носочках, говорили шёпотом, даже дышали, казалось, осторожнее. Не было того гогота за столом, что в Норе, когда собиралась вся семья. Все знали: тишина теперь — дорогой подарок от девочек. Если они спят — весь дом замирает. Если бодрствуют — все по очереди берут их на руки, носят, укачивают, и никто не смеет повысить голос. К слову о них. Старшая, которую мы назвали Адарой, была такой шабутной. Она устраивала концерты — периодически, без предупреждения, просто начинала громко требовать внимания. И младшая, Фелис, подхватывала и продолжала. Вдвоём они создавали такой шум, что, казалось, стены дрожали. Но никто не жаловался. Мне реально казалось, что они — вылитые копии Фреда и Джорджа. Та же искра, тот же огонь в глазах, которые я полюбила много лет назад, когда впервые увидела этих двух рыжих мальчишек, взрывающих коридоры Хогвартса. — Они будут неразлучны, — сказал мне однажды Фред, глядя, как Адара тянет ручку к сестре. — Как мы с Джорджем. — И так же будут воевать за игрушки? — спросила я. — И так же будут защищать друг друга. Флёр помогала. Она забирала девочек к себе, чтобы дать мне время помыться и привести себя в порядок, что стало настоящей роскошью. Я помню, как в первые дни после родов я боялась оставить их даже на минуту. Мне казалось, что если я перестану их видеть, они исчезнут, растворятся, как дым. Но Флёр была такой нежной, такой терпеливой, что я постепенно начала доверять. — Иди, иди, — говорила она, вынимая у меня из рук Фелис. — Вода уже горячая. Я присмотрю. Они спят, ты успеешь. Я смотрела на её серебристые волосы, на её спокойное лицо и верила. Ванная Флёр была аккуратной и большой по сравнению с Норой. Белая плитка, на которой не было ни трещинки, полотенца мягче облака, и большое зеркало в пол, где отражалась я. Я подошла к нему в тот день, когда впервые осталась одна в ванной. Полотенце лежало на краю, ароматное мыло пенилось в руках, пар поднимался к потолку, запотевая стёкла. А я стояла перед зеркалом и смотрела на себя. Маленькая. Худая, но уже не та испуганная девочка из приюта. Не та бледная, дрожащая Эстра, которая боялась собственной фамилии. На меня смотрела женщина с тёмными кругами под глазами, с родинками, которых раньше не замечала, с телом, которое изменилось до неузнаваемости. Волосы я подстригла на днях. Их длина достигала на тот момент ниже ягодиц — это мешало. Когда кормишь двоих, когда носишь их на руках, длинные волосы вечно лезут в лицо, путаются, цепляются за пуговицы на футболке. Я отрезала их чуть ниже талии. Флёр помогла — взяла ножницы, отмерила ровно, и массивная коса упала на пол. — Жалко? — спросила она. — Нет, — ответила я. И это была правда. Теперь мои волосы всё ещё были длинными, но ухоженными. Флёр подарила мне масла и шампуни, пахнущие яблоками и корицей, и я с удовольствием пользовалась ими. Вода стекала по шее, по ключицам, по груди, и я чувствовала, как грязь и усталость уходят вместе с паром. Грудь стала в разы больше из-за кормления. Я смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Округлились бока, живот покрылся растяжками — словно молнии, как будто кто-то нарисовал на моей коже карту всех страхов и боли, через которые я прошла. Сначала я стеснялась их. Прятала под одеждой, отворачивалась от зеркала. Но Фред, заметив это однажды, тихо сказал: — Тигриц не бывает без полос. Я тогда замерла. Подняла на него глаза. — Что? — Тигрицы, — повторил он, улыбаясь. — У них есть полосы. Это их красота. Их сила. Ты — тигрица. А это, — он провёл пальцем по одной из растяжек на моём боку, — твои полосы. Они не уродство, Эстра. Они — память. О том, что ты выносила двух детей в этом маленьком теле. Не прячь их. Его шутки возвращались в повседневное русло, и это радовало больше, чем я могла признать. Он снова мог пошутить над неловкой ситуацией, мог рассмешить меня, когда я готова была разрыдаться от усталости. — Фред, — сказала я тогда, — ты стал мудрее. — Это от недосыпа, — ответил он. — Когда не спишь трое суток, начинаешь выдавать гениальные мысли. В тот вечер, вымывшись и одевшись в чистое — мягкую белую футболку и свободные штаны, — я не стала задерживаться в ванной. Вытерла волосы полотенцем, расчесала их и вышла в коридор. Тишина. Значит, девочки не плачут. Я прошла по коридору в гостиную. Там горел мягкий свет — настенные бра с оранжевыми абажурами, которые Флёр называла «уютными» и очень ими гордилась. Море за окном уже потемнело, но белые барашки волн ещё виднелись в сумерках. Флёр и Билл сидели на диване. Они о чём-то тихо беседовали, и их голоса были такими мягкими, будто они боялись разбудить кого-то. Флёр держала на руках Адару, Билл — Фелис. Обе девочки были закутаны в вязаные пелёнки с зайчиками — Молли постаралась, связала их ещё до родов, в те долгие зимние вечера. Я села тихо в кресло напротив них, поджав под себя ноги, и спросила: — Не устали? Флёр подняла на меня глаза. Её серебристые волосы были распущены, лицо — спокойное, почти счастливое. Она покачала головой и поправила край пелёнки, укутывая Адару. — Это только в радость, — сказала она с лёгким французским акцентом, от которого её русская речь становилась особенно мягкой. — Такие маленькие булочки. Я тоже надеюсь на таких же прекрасных детей. Но уже своих. Она посмотрела на Билла через плечо — медленно, с улыбкой, которая была только для него. Билл ответил тем же — уголками губ, чуть склонив голову. — Всё будет у нас хорошо, — сказал он, и в его голосе не было сомнений. — И дети будут. И всё получится. — Ты так говоришь, будто знаешь будущее, — заметила я. — Не знаю, — он переложил Фелис на другую руку и поправил одеяльце. — Но верю. Это разные вещи. Мы сидели, укачивали малышей, и я чувствовала, как напряжение, которое копилось во мне долгие недели, понемногу отпускает. Это был не разговор, а скорее тихое присутствие — будто мы все вместе держали что-то очень важное, хрупкое, что нельзя было уронить. — А помнишь, — сказала я, — как мы с тобой, Флёр, впервые встретились? В Хогвартсе, на Турнире Трёх Волшебников? Ты смотрела на меня как на врага. — Ты была очень подозрительной, столько слухов ходило про тебя, — ответила она, не обижаясь. Её пальцы гладили спинку Адары. — Я думала, ты шпионка. Дочь Беллатрисы, племянница Сириуса… кто ты? Но потом я поняла — ты просто хочешь семью. Как и все мы. — Ты была права, — сказала я. — Я хотела семью. И нашла. — У тебя теперь большая семья, — заметил Билл, кивая в сторону люльки, где спали девочки. — Две дочери. Рыжие, как мы. — Как я их теперь буду различать? — вздохнула я шутливо. — Подростут и будут заметны изменения, — сказал Билл. — Заметь, даже Фред и Джордж отличаются характерами. — Заметила. И боюсь. — Чего? — Что они вырастут такими же проказницами. Флёр тихо засмеялась. — Это неизбежно. Уизли — они такие. Потом я спросила Билла о том, что будет дальше. О войне, об Ордене, о том, когда мы сможем вернуться в Нору. Я задала этот вопрос небрежно, почти между прочим, но его лицо как будто переменилось. Стало жёстче, старше. Он переложил Фелис на диван — там было расстелено мягкое одеялко, — и встал. — Почему ты спросила? — он посмотрел на меня внимательно. — Потому что не могу вечно здесь прятаться, — ответила я. — Потому что хочу домой. Потому что война не кончилась, и я хочу знать, что мы делаем. Билл помолчал, потом тихо подошёл к старинному шкафчику в углу гостиной. Тёмное дерево, резные ножки — вещь, которую Флёр привезла из Франции. Он открыл дверцу, и я увидела внутри, среди каких-то бумаг и свитков, конверт. Обычный, пергаментный, без печати, без подписи. Билл взял его и вернулся ко мне. — Это пришло в начале сентября, — сказал он, держа конверт в руках. — Мы не знали, что делать. Показали профессору Макгонагалл. Она сказала, что почерк ей не знаком, но печать Хогвартса настоящая. — Как оно попало к вам? — спросила я. — Прислали совой. Обычной, не школьной. Без обратного адреса. Он протянул мне конверт. Я взяла его. Пальцы дрожали. Внутри лежал листок плотной бумаги, и на нём — несколько слов, написанных витиеватым, старомодным почерком. Я развернула его и прочитала вслух, тихо, почти шёпотом: — «К северу от Лондона. Семья в опасности. Смотрите за девушкой в Норе». Ни подписи. Ни даты. Только эта фраза и печать Хогвартса на обороте — красная, восковая, с гербом школы. — Кто это мог написать? — спросила я, глядя на Билла. — Мы гадали, — он сел на край дивана, положив руку на спинку. — Не Макгонагалл — у неё совсем другой подчерк, ты же помнишь её письма? Ровные, аккуратные, чуть наклонённые. Не Дамблдор — он умер. Не Снегг… — Почему не Снегг? — перебила я. — У него почерк острее, мельче, — сказал Билл. — Я видел его записи на уроках. И он не стал бы предупреждать. Скорее, доложил бы Пожирателям. Или использовал бы эту информацию для себя. — Тогда кто именно? — я перечитала письмо ещё раз. — Кто-то из Хогвартса? Кто знает наши имена, знает, что я живу в Норе? Кто хотел предупредить именно вас? Флёр покачала головой, поправляя пелёнку. — Мы не знаем. Но письмо пришло в начале сентября. Ты уже была беременна, уже жила с Уизли. Кто-то знал и хотел, чтобы мы присматривали за тобой. — Почему полгода ждали, чтобы я увидела это письмо? — спросила я прямо. В голосе прозвучала прямота. — Почему не показали сразу? Билл и Флёр переглянулись. Он чуть кивнул ей, и она ответила мягко, но твёрдо: — Тебе нужен был покой. Лишние волнения принесли бы только вред. Ты и так была на грани последние недели — Круциатус, побег, преждевременные роды. Мы решили подождать, пока девочки родятся. И пока ты окрепнешь. Я перевела взгляд на Адару, которая спала на руках у Флёр. На её розовые щёчки, на крошечный носик, на рыжий пушок. И согласилась. Лишние волнения не нужны и сейчас. Кто бы ни написал это письмо — он сделал это, чтобы помочь. И я должна быть благодарна, а не гневаться. — Ты права, — сказала я. — Сейчас — не время. — Мы выясним, — пообещал Билл. — Когда всё закончится. Когда можно будет задавать вопросы без страха. Я сложила письмо и положила его на столик рядом с креслом. — Пусть пока полежит здесь. В коридоре послышались шаги. Тихие, но уверенные, босые ступни по деревянному полу. Я узнала эту походку. Фред вошёл в гостиную, держа в руках стакан апельсинового сока — янтарного, с мякотью, с ломтиком лимона на краю. Он был в своей старой футболке и пижамных штанах, волосы растрёпаны, глаза ещё сонные, но он улыбался. — Тебе нужно пить, — сказал он, протягивая мне стакан. — Ты забываешь, когда кормишь. Я ласково улыбнулась ему. Он понял всё без слов — и мою усталость, и мою тревогу, и мою благодарность. Он подошёл сзади, положил руки мне на плечи и начал тихо поглаживать. Большими пальцами, круговыми движениями, разминая узлы, которые накопились за день. Я чувствовала тепло его ладоней через тонкую ткань футболки. Его дыхание касалось моей макушки. Его взгляд скользнул по комнате, остановился на Фелис, которая тихо посапывала на диване, закутанная в пелёнку с зайчиками. — Вязаные носочки, — сказал он, усмехнувшись. — И пелёнки с зайчиками. Мама постаралась. — Они смешные, — ответила я. — Но им идёт. — Им всё идёт, как и их маме. — он поцеловал меня в макушку. Билл, который всё это время смотрел на нас, улыбнулся — не широко, а как-то по-свойски, понимающе. — Не ожидал увидеть младшего брата — вечного шутника и клоуна — таким внимательным и взрослым, — сказал он. Фред не смутился. Только усмехнулся шире, пожав плечами. — Тебе ли не знать, Билл, о делах романтических, когда у самого жена — француженка, — ответил он, кивая на Флёр. — Я учусь. Стараюсь. Взрослею потихоньку. — Заметно, — сказал Билл. Флёр тихо посмеялась, прижимая Адару к груди. — Он хорошо учится, — добавила она. — Я одобряю. Редкий мужчина так заботится о жене и детях. — Редкий, — подхватил Фред. — Поэтому меня и любят. За редкость. — И за скромность, — вставила я. — И за скромность, конечно. Билл подошёл к Флёр, наклонился и поцеловал её в висок. — Ты всегда всё одобряешь, когда дело касается семьи, — сказал он ей. — Потому что семья — это главное, — ответила она просто. Я смотрела на них, на Фреда, на спящих девочек, и думала о том, что жизнь, наверное, и состоит из таких моментов — тихих, почти незаметных, но таких важных. А письмо… письмо подождёт. Кто бы его ни написал, он сделал это из добрых побуждений. И, может быть, когда-нибудь мы узнаем имя этого человека. Может быть, даже скажем ему спасибо. А пока я просто пила сок, чувствуя на плечах тёплые руки Фреда, и слушала, как за окном шумит море. Волны накатывали и отступали, и в этом ритме было что-то успокаивающее, вечное. И Адара, и Фелис спали, их грудки ровно вздымались, и я знала, что завтра будет новый день. И новый концерт старшей дочери. И новые шутки Фреда. Есть вещи, которые просто должны быть рядом. Но в голову как-то резко пришло воспоминание. Мой шар. Предсказание. В нём не было сказано про семью, оно было как вода сквозь пальцы — бессмысленным, пустым, не имеющим ко мне никакого отношения. Я не вспоминала о нём больше полугода. Я не думала, не искала ответы. Ответы знал скорее всего Гарри. Что если судьба уже изменена? Я поставила сок на стол с глухим звоном, обведя взглядом присутствующих. Флёр замерла с Адарой на руках. Билл поднял бровь. Фред перестал массировать мои плечи. — Где Гарри? — спросила я прямо, в лицо. Голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Он же был здесь пару дней назад. А теперь его нет. Исчез. Как и Рон с Гермионой. Билл и Флёр переглянулись. Он ответил, чуть помедлив: — Они скоро вернутся. Им нужно было… кое-что сделать. — Кое-что? — я не приняла такой ответ. — Билл, я не ребёнок. Я знаю, что они на задании. Но где конкретно? Вы что-то еще будете недоговаривать? Я перевела взгляд на Фреда. Он стоял за моей спиной, и его лицо было напряжённым, серьёзным. — Эстра, — начал он, но я перебила. — Не надо успокаивать. Я просто хочу знать. Если бы здесь был Сириус, он бы ответил на все мои вопросы. Не прятал бы, не отводил глаза. А вы… Я вздохнула, потёрла лоб. Голова гудела от недосыпа, от гормонов, от этой вечной неизвестности. — Вы боитесь меня расстроить. Но я уже расстроена тем, что меня держат в неведении. Тишину разорвал звук. Три глухих удара в старую дверь. Не громких, но отчётливых в вечерней тишине. Все замерли. Кто мог стучать в столь поздний час? Все почти спали. Мои руки сами сжались, и я быстро, но осторожно взяла Фелис на руки, прижимая её к груди. Не разбудить. Главное — не разбудить. Флёр так же тихо встала, обходя скрипучие половицы, и замерла за стенкой в коридоре — в тени. Я вытащила палочку из кармана штанов, держа её наготове, и тихо отошла за спинку дивана. Сердце колотилось. Фред и Билл, оба с палочками наизготовку, подошли к двери. Фред — с той стороны, где был кованый затвор. Билл — чуть сбоку, прикрывая. Они переглянулись. Билл кивнул, и на одном дыхании откинул щеколду, резко распахнув дверь. Моё сердце ухнуло вниз. Рука, прижимающая спящую Фелис, напряглась, придерживая её головку в чепчике. Девочка захныкала — тихо, жалобно, — и я машинально закачала её, зашептала: «Тш-ш-ш, всё хорошо, маленькая, всё хорошо, не плачь». На пороге стояли трое. Люпин — опираясь на трость, седой, уставший, с глубокими морщинами вокруг глаз. Тонкс — под руку с ним, её розовые волосы сейчас казались лиловыми в свете лампы, нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, как будто боялась опоздать на что-то важное. И Кингсли Бруствер — высокий, темнокожий, с бритой головой и хмурым, оценивающим взглядом, который за секунду обвёл всю гостиную. Из груди всех присутствующих вырвался тяжёлый, общий выдох. Я опустила палочку, улыбнувшись Фелис, которая уже успокоилась и снова задремала. Люпин первым перешагнул порог, перекатываясь с ноги на ногу, опираясь на трость. Тонкс вошла следом, её глаза сразу заметили меня, свертки на руках, и расширились. Кингсли закрыл дверь за собой, молча кивнув Биллу. Билл первый нарушил тишину. — Какого чёрта? — спросил он, не повышая голоса, но в нём слышалось напряжение. — Вы ночью заваливаетесь в дом без предупреждения? Вы хоть представляете, что мы могли перепутать вас с Пожирателями? — И угробили бы на месте, — подхватил Фред. Он всё ещё держал палочку, и его голос был жёстче, чем я привыкла. — Мы здесь с детьми, Римус. С двумя новорождёнными детьми. Если бы вы ошиблись дверью, или если бы за вами следили, или если бы… — Было бы славно повидаться с мертвецами, — перебил Кингсли с таким ледяным сарказмом, что Фред на секунду замолчал. — Мы уже достаточно мертвецов видели. Ради этого и пришли. — Кингсли, — Люпин положил руку ему на плечо, призывая к спокойствию. — Мы не хотели вас пугать. Но обстоятельства… они не терпят отлагательств. — Обстоятельства? — Фред убрал палочку, но не в карман — просто опустил руку. — Какие ещё обстоятельства? Вы могли прислать сову. Или патронуса. Или, я не знаю, постучаться нормально, а не так, будто за вами гонится сам Тёмный Лорд! — Фред, — тихо сказала я. Он взглянул на меня, потом на Фелис, которая вздрогнула во сне, и замолчал. Но его плечи были напряжены, как струна. Люпин, не обращая внимания на тон, прошёл в гостиную и сунул мне в руку плитку шоколада. Я узнала его запах — горький, тёмный, с орехами. «На, — сказал он. — не нервничай». Я кивнула, положила шоколад на столик. Тонкс же, не выдержав, подлетела ко мне, заглядывая в свёрток. — Эстра! Это правда? Ты родила? Я не верю своим глазам! — она почти подпрыгивала на месте, её голос звенел от восторга. — А где второй? Фред говорил, что двойня! — На руках у Флёр, — я кивнула в сторону, где Флёр стояла с Адарой. — И, пожалуйста, тише. Они только что уснули. — Ой, прости, прости, — Тонкс прижала руки ко рту, но глаза её сияли. — Они такие маленькие… такие рыжие… Люпин перевёл взгляд на меня, на Фелис, и с самоиронией, которая была ему свойственна, сказал: — Не потревожили ли мы новых членов Ордена? Смотрю, у вас тут пополнение. Серьёзное. — Пока что они только спят и едят, — ответила я. — Но в бой пока не рвутся. Тонкс уже кружила вокруг меня, восхищаясь торчащей из чепчика рыжей чёлкой Фелис. — Боже, какая прелесть! И волосики уже рыжие! — она провела пальцем по щеке девочки, и та чуть сморщила носик. — А вторая такая же? — Адара постарше будет, и у неё чёлка в другую сторону торчит, — улыбнулась я. — И родинки разные. Флёр вышла из-за стенки, держа Адару, и встала рядом с диваном. Кингсли окинул её взглядом, потом перевёл глаза на меня. — У нас, оказывается, два новоприбывших члена Ордена, — сказал он ровно. — Поздравляю. Надеюсь, они будут менее шумными, чем их отец. — Шансы невелики, — буркнул Фред. Люпин устало опустился в кресло, вытянув ноги. Тонкс села на диван с той стороны, где лежало мягкое одеяло, и с нетерпением похлопала по месту рядом. — Давай их сюда, — сказала она. — Я пока не надышалась. Я переглянулась с Фредом. Он понял меня без слов: подошёл, забрал Фелис, и начал укачивать её, чуть отойдя в сторону. Флёр же по-прежнему держала старшую, не собираясь отдавать. — Флёр, положи Адару на одеяло, — попросила я. — Пусть тут полежит, потом их вместе спать в комнату уложить надо. Флёр нехотя, но послушалась. Адара, оказавшись на мягком, чуть пошевелилась, вздохнула и снова затихла. Я опустилась на пол, на колени, и взяла ее за маленькие ручки. — Теперь выкладывайте, — сказала я, глядя на Люпина и Кингсли. — Зачем пришли? Люпин откинулся в кресле, поглаживая рукоять трости. — Проведать. И предупредить. Ситуация меняется, Эстра. Мы не можем оставаться на одном месте долго. — Предупредить о чём? — Фред шагнул ближе, всё ещё укачивая Фелис. Кингсли, который уже успел по-хозяйски уйти на кухню, вернулся с дымящейся кружкой кофе. Чёрного, крепкого, пахнущего на всю комнату. Он сел в другое кресло, отхлебнул и с сарказмом заметил: — О том, что скоро вам, возможно, придётся снова переезжать. Война не спит. И мы не спим. К сожалению. — Переезжать? — я почувствовала, как внутри всё сжалось. — Куда? Опять в Нору? Или ещё куда-то? — Пока не решено, — сказал Люпин. — Но мы думаем о безопасности. Вашей. И детей. Фред, не скрывая раздражения, фыркнул. — А вы не думали, что мы сами в состоянии позаботиться о своей безопасности? Мы не первые дни на этой войне. — Первые дни — нет, — парировал Кингсли, не поднимая глаз от кружки. — Но первые дни с двумя младенцами — да. С этим спорить будешь? Фред открыл рот, чтобы ответить, но я опередила его. — Хватит. — Я посмотрела на Люпина. — Римус, я очень надеюсь, что вы знаете чего добиваетесь. Люпин перевёл взгляд на близняшек, которые мирно спали на одеяле, прижавшись друг к другу. — Как вы их назвали? — спросил он. — Адара Сириус Уизли, — сказала я, — и Фелис Нимфадора Уизли. Тонкс, услышав своё имя, издала тихий, придушенный писк — почти завизжала, но вовремя прижала ладонь ко рту. Её глаза расширились. — Ты назвала младшую в мою честь? — прошептала она. — Эстра! Ты… я… это же… — Ты заслужила, — сказала я, улыбнувшись. — Если бы не ты, я бы, наверное, не решилась.Так что Фелис Нимфадора — это твоя заслуга. Тонкс выдохнула, и по её щеке скатилась актёрская слеза. Она быстро смахнула её, шмыгнула носом. — Я… спасибо. Я правда не знаю, что сказать. — Скажи «здравствуй, Фелис», — ответила я. Люпин посмотрел на меня долгим, тёплым взглядом. — А Сириус… — начал он. — Я буду помнить его всегда, — сказала я. — Он был первым, кто пришёл за мной. Кто не побоялся моей фамилии. Кто научил меня, что кровь — это не приговор. Так что Адара Сириус — это для него. Для них обоих. — Это похвально, — сказал Люпин, погладив рукоять трости. — Что ты помнишь. Что не забываешь. — Забывают только те, кому нечего помнить, — ответила я. Фред подошёл к дивану, осторожно положил Фелис рядом с сестрой. Потом выпрямился, потер переносицу и посмотрел на Кингсли. — Кофе будешь предлагать или так и будешь пить один? — Я вообще не предлагаю, — ответил Кингсли, не шелохнувшись. — Я варю только для себя. Если хочешь — сходи на кухню, там осталось. — Гостеприимный, — буркнул Фред. — Я не гость. Я тут по делу. — Ага, по делу. Ночью. Без предупреждения. Сделать нам нервный срыв. — Ты и без нас нервный, — парировал Кингсли. — С рождения. Я тихо рассмеялась, глядя, как Фред сжимает кулаки, но сдерживается — ради детей. Тонкс всё ещё смотрела на девочек, не в силах отвести глаз. — Можно я подержу одну? — спросила она. — Когда проснутся, — ответила я. — Сейчас пусть спят. — А имена прекрасные, — сказала Тонкс, не обижаясь. — Адара и Фелис. Звёздные. — Как и положено в роду Блэк, — кивнула я. Люпин отставил трость, сложил руки на груди и закрыл глаза — на секунду, чтобы передохнуть. — Война не кончилась, Эстра, — сказал он, не открывая глаз. — Но такие моменты — они дают надежду. Дети, семья, тишина. Это и есть то, за что мы сражаемся. — Знаю, — ответила я. — Поэтому я здесь. И никуда не уйду. За окном шумело море. Уже совсем стемнело, и волны стали невидны — только слышен был их мерный, тягучий рокот, который смешивался с дыханием дома. Мы с Фредом ретировались к себе в комнату, взяв малышей на руки. Адара, как всегда, начала капризничать ещё на полпути по коридору — её личико покраснело, кулачки сжались, и крупные, прозрачные слёзы покатились по пухлым щёчкам, оставляя мокрые дорожки. Она не умела ждать. Ни минуты. Ни секунды. Я села на кровать, привалившись спиной к подушкам, и взяла её, расстегнув пару пуговиц на ночной сорочке. Фред устроился рядом, на краю, и принялся покачивать младшую, тихоню Фелис, которая только кряхтела и тянулась ручками, но терпела без крика. В комнате горел только ночник — маленькая лампа под оранжевым абажуром, которую Флёр одолжила нам. Мы делали всё молча. Я смотрела, как Адара жадно ест, зажмурившись от удовольствия, как её крошечные пальчики сжимают ткань моей сорочки. Фред не отрывал взгляда от Фелис, и в его глазах было столько нежности, что у меня сжималось сердце. Он улыбался уголком губ — устало, но счастливо. Потом мы поменялись. Я взяла Фелис, а Адара, сытая и почти спящая, перекочевала к отцу. Он положил её на сгиб локтя, прижал к груди и начал тихонько напевать что-то бессловесное, низкое, утробное. Я почти не слышала звука — только чувствовала вибрацию. Адара тут же затихла. Когда обе девочки были накормлены и умиротворены, мы переложили их в кроватку. Я накрыла их тонким вязаным одеялом, поправила чепчики и постояла минуту, слушая их ровное, глубокое дыхание. Потом я скользнула под одеяло к Фреду. Он лежал на спине, ждал меня, и его рука тут же обняла меня за плечи, притягивая ближе. Моя голова устроилась у него на груди, и я слышала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, успокаивающе. Он гладил меня по голове, перебирая волосы, спутанные после душа, и от этого прикосновения всё напряжение, весь страх, накопленный за день, таял, стекал с плеч, растворялся в тепле его ладони. Я закрыла глаза и провалилась в сон — мягкий, тягучий, без сновидений. Только чувство, что я в безопасности. Но утро началось с мрачных вестей. Орден перестал собираться в доме Билла и Флёр. Слишком рискованно, сказал Кингсли. Слишком много глаз. Началась слежка. Я сама слышала шаги за зашторенными окнами — тихие, крадущиеся, которые замирали, когда я подходила ближе. Фред проверял, выходил с палочкой наизготовку, но никогда никого не находил. Только следы. Чужие. Я чувствовала, что что-то произойдёт. Рано или поздно. И мне было страшнее всего не за себя — за детей. Я не могла теперь просто выйти из дома, просто заняться своими делами. Даже на крыльцо выходила с оглядкой. Даже в сад, к бельевым верёвкам, просилась с кем-то. Я была прикована к ним, и все Уизли это понимали. Молли приносила еду в комнату, Флёр отпаивала меня успокаивающими отварами, даже Джордж поддерживал меня как мог. Я помнила слова собственной матери. Помнила, как она склонялась надо мной в том зале, в Малфой-мэноре, и шипела, обжигая дыханием: «Хочу, чтобы Тёмный Лорд увидел, какое отродье произвела на свет моя собственная дочь». Каждую ночь я просыпалась от этого шёпота. И каждую ночь проверяла, дышат ли девочки. Что нам делать? Я не знала. Однажды утром, когда Адара и Фелис только что уснули после кормления, я передала их Молли. Она сидела в кресле-качалке, закутавшись в плед, и с радостью взяла их обеих. «Иди, милая, — сказала она. — Подыши воздухом. Я присмотрю». Я вышла на крыльцо. Римус уже сидел там, на деревянных ступенях, положив трость рядом. Он жевал свой вечный шоколад и смотрел на море. Утро было серым, ветреным, но волны всё так же накатывали на берег, оставляя полосы белой пены, которые тут же таяли в песке. — Можно? — спросила я. — Садись, — он подвинулся, освобождая место. — Только не проси шоколад. Я тебе уже давал. — Я не прошу, — я опустилась рядом, поджав колени и обхватив их руками. Холодный ветер трепал мои волосы, и я пожалела, что не накинула шарф. — Ты один? А где Тонкс и Кингсли? — Уехали, — Римус откусил шоколад и прожевал, не торопясь. — Дел много. А я остался. Нужно дождаться Гарри. Он обещал вернуться. — Дождаться Гарри? — я удивилась. — Он знает, что ты здесь? — Он знает, где искать, — Римус пожал плечами. — А большего мне пока не нужно. Меньше знаешь — крепче спишь. Или что-то в этом роде. Хотя в нашем случае не спишь в любом случае. Я помолчала, глядя, как пена расползается по песку. — Римус, мне страшно, — сказала я наконец. — Знаю, — ответил он, не глядя на меня. — Всем страшно. — Нет, вы не понимаете, — я повернулась к нему, заглядывая в его усталое, изрезанное морщинами лицо. — Мне страшно не за себя. Я могу прятаться. Могу драться. Могу даже умереть, если придётся. Но я не могу… я не позволю им забрать моих детей. Ты знаешь, что сказала Беллатриса? Она хочет показать их Тёмному Лорду. Как отродье. Как доказательство моего предательства. — Слышал, — Римус отломил ещё кусочек, положил в рот, задумчиво жуя. — Фред рассказал. Он тогда был бледнее тебя, если верить описанию. — И что мне делать? — спросила я. — Мы не можем вечно прятаться. Но и выходить нельзя. — Ты права, — он поднял голову, посмотрел на горизонт, где серая пелена сливалась с водой. — Нельзя ни прятаться вечно, ни выходить. Значит, нужно действовать. — Как? — Если бы я знал, — в его голосе проскользнула знакомая горькая нотка. — Дай подумать. Я старый оборотень с проблемами с суставами, без работы, без дома, без доверия общества. И меня слушает почти восемнадцатилетняя мать двоих детей. Ты уверена, что хочешь советов от меня? Я невольно улыбнулась. — Ты лучше, чем никто. — Это низкая планка, — парировал Римус, но беззлобно. Он помолчал, потом заговорил серьёзно: — Орден рассредоточился. Пожирателей становится всё больше. Их видели в Косом переулке — там уже почти никого не осталось, только пустые витрины да пыль. Их видели в Хогсмиде. И в Лондоне. — В Хогсмиде? — я вздрогнула. — Но там же… там были дети. — Детей уже нет. Школу охраняют. — Римус отложил шоколад, повернулся ко мне. — Но Пожиратели ищут. Им нужен Гарри. Им нужны все, кто ему помогает. И им нужны мы — как приманка, как заложники, как пример. Ты понимаешь, что твоя мать не просто так сказала тебе это в лицо? Она хотела, чтобы ты боялась. И чтобы ты передала страх дальше. Это их метод. — Значит, я должна перестать бояться? — Нет, — он покачал головой. — Бояться — нормально. Но нельзя позволять страху управлять тобой. Иначе они уже выиграли. Я замолчала, обдумывая его слова. — А Хогвартс? — спросила я через минуту. — Те, кто там учится сейчас… они могут как-то помочь? Мы можем им помочь? Римус вздохнул. — Не знаю, Эстра. У нас нет связей. Макгонагалл делает всё, что может, но она одна. А Снегг… я не уверен, что он на нашей стороне. Хотя иногда мне кажется, что он играет какую-то свою игру. — Кто-то прислал письмо, — сказала я. — То, которое предупредило Билла и Флёр. С печатью Хогвартса, но не её почерк. Ты знаешь, кто это мог быть? — Возможно, кто-то из преподавателей, — Римус пожал плечами. — Или кто-то из учеников. Или сам Снегг, но не подписался, чтобы не светиться. Мы не знаем. — А если не мы? — я почувствовала, как внутри закипает злость. — Если кто-то из них, из Хогвартса, рискует жизнью, чтобы предупредить нас, а мы даже не знаем, кто это? Как мы сможем им помочь? — Никак, — жёстко сказал Римус. — Пока война не кончится — никак. Таковы правила. Анонимность спасает жизнь. И ты это знаешь. Я сжала кулаки, но промолчала. — А Сириус? — спросила я, сменив тему. — Если бы он был жив, он бы знал, что делать? Римус усмехнулся — горько, без веселья. — Сириус бы уже ворвался в Малфой-мэнор с криком «Где моя племянница?» и устроил бы там погром. Он никогда не умел прятаться. Даже когда должен был. — Но он прятался, — я вспомнила фотографии в Норе, те, что Молли показывала мне. — В пещере, после побега. Он прятался и ел крыс, по его рассказам конечно маловероятно. — Да, — голос Римуса стал тише, мягче. — Он прятался. И это его убивало — не физически, а изнутри. Он не был создан для подвалов и тени. Он был создан для неба, для свободы, для дурацких выходок, за которые его потом наказывали. Мы были молоды, Эстра. Джеймс, Сириус, Питер и я. Мы считали себя бессмертными. Шутили над смертью. Обгоняли её на метлах. — А теперь? — тихо спросила я. — А теперь, — Римус провёл рукой по лицу, — из всей четвёрки остался только я. И ты, кстати, очень похожа на него, когда злишься. Тот же взгляд исподлобья. Та же готовность спорить до хрипоты. — Это комплимент? — Это наблюдение, — он криво улыбнулся. — Можешь считать комплиментом, если хочешь. Я засмеялась — негромко, сквозь подступающие слёзы. — Я часто думаю, — продолжил Римус, — что если бы Сириус не бросился тогда в Отдел Тайн, если бы подождал Орден… но он не умел ждать. Он увидел тебя в опасности и побежал. Как всегда. Наперекор всему. — Он спас меня, — сказала я. — Он умер за меня. И я не могу… не могу позволить, чтобы его смерть была напрасной. — Тогда живи, — Римус посмотрел мне в глаза. — Живи и расти своих дочерей. Это лучшая память о нём. И о Джеймсе. И о Лили. И о всех, кто пал. Я кивнула, чувствуя, как слёзы всё-таки катятся по щекам. — Ты будешь с нами? — спросила я. — Ты не уйдёшь? — Я буду рядом, насколько смогу, — он потрепал меня по плечу, как когда-то, наверное, трепал Сириуса. — Обещаю. Но учти, я не нянька. И если твои дочери начнут превращаться в новых Фреда и Джорджа, я сбегу первым делом. — Не успеешь, — сказала я, улыбаясь сквозь слёзы. — Они уже рыжие. Ты обречён. — Знаю, — Римус вздохнул, но без горечи. — Знал, на что подписывался. Ветер с моря стих, но воздух оставался сырым и прохладным. Я сидела на деревянной ступеньке, прижимая колени к груди, и смотрела, как белая пена лижет песок, отступает, снова накатывает. Римус рядом жевал свой шоколад — медленно, задумчиво, будто это был не просто шоколад, а какой-то древний ритуал, помогающий думать. — Римус, — сказала я, не глядя на него. — А тот приют… ну, откуда меня забрали… что там сейчас? Как он? Он повернул голову, и я заметила, как его брови чуть приподнялись — удивился, наверное, что я вспомнила об этом месте. Не осуждающе, скорее с каким-то старым, усталым пониманием. — Такой же, как и тогда, когда тебя забирали, — ответил он, делая паузу между словами. — Может, чуть более обветшалый. Магловское заведение. Серые стены, высокие заборы, дети без родителей. Ничего не изменилось. — Как меня не могли найти пятнадцать лет? — в моём голосе прозвучала такая горечь, что я сама испугалась. — Меня искали же? Почему никто не мог меня найти раньше? Я сжала пальцы, вцепившись в подол платья так, что побелели костяшки. Римус вздохнул — долгий, глубокий вздох, какой бывает у человека, который тысячу раз объяснял одно и то же и устал от этого. — Потому что на приют было наложено заклинание, Эстра, — сказал он, и его голос стал мягче. — Очень старое, очень сильное. Не совсем как на доме Блэков, но похоже. Оно скрывало местонахождение этого здания от магического мира. Маглы его видели — ходили туда, работали, даже жили там. Но любой волшебник, который пытался найти этот адрес, видел только пустырь или старый склад. Сириус потратил годы, чтобы обойти эту защиту. И нашёл — случайно, через магловскую знакомую, которая работала в социальной службе. Он сам мне рассказывал. Я подняла на него глаза. — Значит, сейчас туда нельзя попасть? Совсем? — Не зная точного местонахождения — нет, — он покачал головой, и его поседевшие волосы качнулись. — Пройти можно, только если тебя проведут. Кто-то из тех, кто уже там был. Или кто знает дорогу. Я замолчала. Волны шумели. Пена набегала, таяла, исчезала — как время, как детство, как всё, что я когда-то потеряла. — Ты хочешь сказать, — я повернулась к нему всем телом, — что это самое безопасное место для Адары и Фелис? Прямо сейчас? Римус не отвёл взгляда. В его глазах не было радости от этого вывода — только тяжесть. — Я думал об этом ещё до того, как ты родила, — сказал он, откладывая шоколад в сторону и вытирая пальцы о колено. — Мы не можем вечно прятаться здесь. Даже в доме Билла и Флёр, даже с чарами. Нас найдут. Рано или поздно — найдут. Твоя мать не успокоится, пока не доберётся до вас. Пожиратели ищут всех, кто связан с Гарри. А вы, Уизли, у них на первом месте. И дети — это самое уязвимое. Их нельзя подвергать опасности. — Ты предлагаешь спрятать их в приюте? — мой голос дрогнул, и я почувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое, почти паническое. — В том самом месте, откуда меня забрали? В серых стенах? С чужими людьми? Без меня? — Временно, — он сказал это так мягко, как только мог, но слово всё равно ударило. — Пока война не кончится. Там маглы, там никто не будет искать двух рыжих младенцев. И заклинание сокрытия до сих пор работает. Я проверял. — А если их найдут? — я чувствовала, как слёзы подступают к горлу, но заставляла себя держаться. — Если Беллатриса узнает? — Не узнает, — Римус покачал головой, и в его голосе была такая уверенность, что я почти поверила. — Я не расскажу. Ты не расскажешь. Фред не расскажет. Им нужна будет твоя кровь, чтобы снять заклинание — или кто-то, кто знает дорогу. А таких, кроме нас, нет. Я закрыла глаза, прижав ладони к лицу. Голова гудела. В груди поселилась какая-то огромная, давящая тяжесть, будто кто-то положил мне на сердце мокрый камень. — Мне нужно поговорить с Гарри, — сказала я, отнимая руки и глядя на горизонт. — Срочно. Он слышал пророчество Сивиллы Трелони. Оно было записано, помещено в Зал пророчеств. Я знаю, что он знает. И я должна понять, как это связано со мной. С моим шаром. С тем, что я видела. — Ты думаешь, Трелони могла знать о твоём пророчестве? — спросил Римус, потирая подбородок — на его щеке хрустнула серая щетина. — Возможно, — я посмотрела на него. — Она создавала их. Записывала. Дамблдор хранил воспоминания. Может, она сама что-то помнит? Или её записи где-то остались? Римус задумался. Ветер трепал его волосы, и он, не замечая, убрал прядь со лба. — Трелони сейчас в Хогвартсе. Если она жива — а она должна быть жива, её не трогали, — то она действительно может что-то знать. Но связаться с ней почти невозможно. Школа под контролем, письма проверяют. Даже сову послать — риск. — Значит, ждать? — мой голос прозвучал глухо. — Значит, ждать, — он посмотрел на море, и его профиль стал похож на старую монету — вытертый, уставший, но всё ещё ценный. — Гарри вернётся. Он найдёт способ. Он всегда находит. — А если не найдёт? — Тогда будем думать сами, — Римус поднял трость, опёрся на неё и с усилием поднялся, хрустнув коленями. — Но пока — ждём. И готовимся. Я предлагаю тебе подумать о приюте. Не сейчас. Но имей в виду: это вариант. Я тоже встала. Ноги затекли от долгого сидения на холодных ступенях, и я переступила с одной на другую, чувствуя, как песок скрипит под подошвами. — Я уже думаю, — сказала я, глядя ему в спину. — И, кажется, я приму этот вариант. Потому что если это самое безопасное место для моих дочерей, я не имею права рисковать. Я увезу их туда. Скорее всего. В моём голосе не было решимости. Было отчаяние — такое густое, что его можно было резать ножом. Была тяжесть в груди — будто кто-то вынул сердце и положил на его место кусок свинца. Я понимала, что это правильно. Что Римус прав. Что дети важнее моей боли. Но внутри, где-то там, где жила та маленькая девочка из приюта, всё кричало: «Не отправляй их туда! Ты же знаешь, как это — быть одной, без семьи, без любви, без тепла». Римус повернулся ко мне. Он не сказал: «Всё будет хорошо». Не сказал: «Ты справишься». Он просто положил свою сухую, тёплую ладонь мне на плечо и сжал — один раз, сильно, почти до боли. — Тогда будем готовиться, — сказал он. — И не одна ты. Мы все поможем. Я кивнула, проглотив комок в горле. — Иди к девочкам, — Римус кивнул в сторону дома. — Молли, наверное, уже замучилась их укачивать. Я сделала шаг, потом другой. У двери обернулась. — Римус? — М-м-м? — Если бы Сириус был жив, он бы согласился с тобой? Насчёт приюта? Он усмехнулся — невесело, но с какой-то тёплой грустью, которая осветила его усталое лицо. — Сириус бы сказал: «Только через мой труп». — Он покачал головой, улыбаясь воспоминанию. — А потом сам бы отвёз их туда и всю дорогу матерился. Так что да — согласился бы. Но не без боя. — Значит, я тоже соглашусь, — сказала я. — Если придётся. И вошла в дом. За спиной осталось море, холодный ветер и тихий голос Римуса, который, наверное, смотрел мне вслед и думал о том, как рано мы становимся взрослыми. Как несправедливо быстро приходит время принимать такие решения. В доме пахло деревом, сушёными травами и чуть-чуть — молоком. Где-то в гостиной Молли тихонько напевала, готовя мой любимый пирог. Я прошла в нашу комнату, села на край кровати и уставилась на две маленькие рыжие головки в кроватке. Адара и Фелис спали, прижавшись друг к другу, их кулачки сжаты, губы чуть приоткрыты. Розовые щёчки, длинные ресницы — две одинаковые, но такие разные копии. Я смотрела на них и думала о том, что скоро им будет уже две недели. А через одиннадцать лет я буду провожать их в Хогвартс. Глазом не моргну, как пролетит время. Сейчас я просто гладила их маленькие животики через мягкую ткань пелёнок, чувствуя, как они ровно дышат, как их сердечки бьются — быстро, уверенно, как у тех, кто только начинает свой путь. Фред не задавал лишних вопросов. Он вообще в последние дни научился понимать меня без слов. Достал небольшую дорожную сумку — ту, что стояла в шкафу на верхней полке, — и аккуратно начал складывать из прикроватного комода вещички. Пеленочки, чепчики, носочки, соски и бутылочки — всё, что нужно для двух маленьких путешественниц. Его движения были спокойными, размеренными, но я видела, как напряжены его плечи. Сверху он положил вязаного светлого зайчика. Того самого, которого когда-то я подарила ему на первое наше совместное Рождество — когда мы впервые встретили праздник большой и дружной семьёй Уизли, и я ещё не знала, что этот рыжий шутник станет моим будущим мужем и отцом моих детей. Я тихо встала с края кровати, подошла к Фреду и положила руку ему на плечо. Моя вторая рука опустилась к сумочке, и я достала с полки мой светильник — шар с яркой звездой на подставке. Подарок Фреда. Тот самый, который он подарил мне, когда мне было страшно спать после кошмаров. Я положила его в сумку, рядом с зайчиком. И тут он заговорил. — Эстра, — его голос был тихим, почти шёпотом, но я слышала каждое слово. — А знаешь, я ведь не представляю, как буду засыпать, не посмотрев на их розовые щёчки. Он стоял, опустив голову, и его пальцы всё ещё перебирали край сумки, будто не решаясь её закрыть. Я обняла его со спины, прижалась щекой к его лопаткам, чувствуя, как под тканью футболки бьётся его сердце — часто, тревожно. — Фред, — прошептала я, — я так благодарна тебе. За эту семью. За них. За то, что ты есть. Он повернулся, взял моё лицо в ладони, заглянул в глаза. В его взгляде была такая серьёзность, какой я почти никогда не видела — только в самые ответственные моменты. — Это тебе спасибо, — сказал он. — За прекрасных детей. За то, что ты есть. И знаешь что? Если надо, я увезу их в самое безопасное место на земле. Я найду такое место, перерою все материки, обойду все уголки света, но найду. Никто и никогда не причинит им боль. Я клянусь. Я почувствовала, как к горлу подступает комок. — Я знаю, — ответила я. — Я знаю. Он обнял меня, прижал к себе, и мы стояли так посреди комнаты, среди собранных вещей и спящих дочерей, и я понимала, что этот момент — один из тех, которые остаются в памяти навсегда. — Фред, — сказала я, немного отстранившись. — Я знаю, куда их можно спрятать. Если придётся. Римус говорил со мной на крыльце. — В приют? — он догадался сразу. — Тот самый? Я слышал о чем вы разговаривали. Я кивнула. — Там до сих пор действует заклинание сокрытия. Почти как в доме Блэков, только иначе. Никто не найдёт это место, если не знает дороги. И маглы его видят, а волшебники — нет. Фред молчал. Его челюсть была сжата, желваки ходили под кожей. — Я не хочу, чтобы они росли там, — сказал я. — Даже временно. Но если это спасёт им жизнь… — Мы сделаем это, — закончил он за меня. — Вместе. И заберём их, как только всё закончится. Я тебе обещаю. Я прижалась к нему крепче. — Мы поговорим о Гарри, — добавил я. — Когда он вернётся. Он слышал пророчество. Может, он знает что-то, что поможет нам понять, как быть дальше. — Ты веришь в пророчества? — спросил Фред, гладя меня по голове. — Я верю в нас, — ответила я. — А пророчества — это просто слова. Пока мы не решим, как им следовать. За окном шумело море. Где-то в кроватке чуть кряхтела одна из девочек. Фред поцеловал меня в лоб. — Тогда идём, — сказал он. — У нас ещё куча дел, пока они спят. Я кивнула и взяла его за руку. Впереди была война, страх и неизвестность. Но рядом был он, и это было главное.