Забытый бал: Археология чувств

Ночь в Форксе была тихой, если не считать мерного стука дождя по крыше — звука, который обычно убаюкивал, но сегодня он стал фоном для моего личного ментального землетрясения. Я резко села в кровати, тяжело дыша. Сердце колотилось о ребра, как сумасшедшее. Перед глазами всё еще стояла картинка из сна, которая была слишком четкой, чтобы быть просто фантазией. Запах старой кожи, аромат векового вина и... испуганные, золотисто-карие глаза Маркуса, прижатого спиной к стеллажу с антикварными фолиантами. Маркус, который сидел в кресле в углу нашей спальни (я упорно игнорировала тот факт, что он просто неподвижно наблюдает за моим сном всю ночь), мгновенно оказался рядом. Его холодная ладонь легла мне на плечо. — Астрид? Кошмар? — его голос прозвучал как бархат, но в нем промелькнула тень тревоги. Я повернула к нему голову, чувствуя, как лицо заливает краска стыда. Боже, какая же я была... активная. — Маркус... — я сглотнула, глядя в его идеальное лицо. — А почему ты не сказал, что это я к тебе пристала? Он замер. Его брови медленно поползли вверх, а в глубине зрачков заплясали искорки, которые я раньше принимала за печаль, но теперь поняла — это была тщательно скрываемая ирония. — Пристала? — переспросил он, и его губы дрогнули в попытке сдержать улыбку. — Не прикидывайся! — я замахала руками, окончательно проснувшись. — Я вспомнила! Ту ночь после бала. Библиотека. Ты пытался буквально слиться со стеной в тени стеллажей, чтобы тебя никто не нашел, а тут вваливаюсь я... С бокалом! Я закрыла лицо руками, но слова уже было не остановить. — Я же буквально зажала тебя между «Историей Древнего Рима» и каким-то фолиантом по праву! Я еще спросила... Господи, какой позор... «А что такой высокий и красивый сомелье делает в тени библиотеки? И почему у него такой печальный вид, будто ему не дали продегустировать лучший урожай века?» Маркус, я же тебя за пуговицы камзола дергала! Маркус медленно опустился на край кровати. Он больше не скрывал улыбки — она расцвела на его лице, делая его пугающе прекрасным. Он взял мои руки в свои, мягко отнимая их от моего пылающего лица. — Астрид, дорогая... — он склонился ближе, и я почувствовала его холодное дыхание на своих губах. — Ты была... очень убедительна в своих доводах. Я три тысячи лет уходил от преследователей, скрывался от интриг Аро и войн, но я оказался совершенно безоружен перед англичанкой, которая заявила, что мой камзол «слишком застегнут для такой жаркой ночи». Он тихо рассмеялся — звук, похожий на шелест дорогого шелка. — Я не сказал тебе, потому что... мне хотелось, чтобы ты полюбила меня нынешнего, а не того «беднягу», которого ты едва не уронила на пол вместе с бесценными рукописями. К тому же, — он лукаво прищурился, — я до последнего надеялся, что ты не вспомнишь, как пыталась накормить меня оладьями, утверждая, что «голодный мужчина — это горе в семье». Я застонала, падая обратно на подушки. — И ты молчал... Ты просто стоял и смотрел, как я строю из себя приличную мать семейства перед твоими братьями! — Ты была великолепна, — прошептал он, нависая над моим ухом. — И, если честно, я бы не отказался от еще одной такой «реставрации» в твоем исполнении. Без лишних свидетелей и винного тумана.Я почувствовала, как внутри закипает та самая дерзкая энергия, которая тогда, в винном тумане Вольтерры, толкнула меня в его объятия. Смущение испарилось, уступив место чистому азарту. — Ах, значит, «безоружен»? — я хищно улыбнулась, и прежде чем он успел хотя бы моргнуть, я рванулась вперед. Одним резким движением я повалила этого древнего властителя на простыни. Маркус даже не сопротивлялся — он упал на подушки с тихим выдохом, глядя на меня с таким восторгом, будто я была самым ценным открытием в его бесконечной жизни. Я по-хозяйски оседлала его бедра, чувствуя под собой твердость его тела, холодного, как мрамор, но податливого моим рукам. — Ну что, «винтажный сомелье», — прошептала я, мои пальцы впились в пуговицы его рубашки. — Раз уж я тогда начала эту «реставрацию», пора бы её закончить по всем правилам. Я рванула ткань, и пуговицы с негромким стуком рассыпались по полу. Под рубашкой открылась его грудь — безупречная, белая, словно высеченная из цельного куска камня. Я провела ладонями по его плечам, чувствуя, как под кожей перекатываются стальные мышцы. Маркус глубоко вздохнул, его глаза потемнели, становясь почти черными от желания, а руки собственнически легли на мои бедра, сминая ткань моей ночной сорочки. — Посмотрим, — я наклонилась к самому его лицу, обжигая его своим дыханием, — выдержит ли наш драгоценный экспонат эту ночь без музейных смотрителей. Я прижалась к нему всем телом, чувствуя невероятный контраст между моим жаром и его ледяной кожей, которая в ту же секунду начала согреваться от моего тепла. Мои губы нашли его шею, я слегка прикусила кожу — там, где должна была пульсировать кровь, но где билась только его вечная страсть ко мне. Маркус издал низкий, гортанный звук — не то стон, не то рык. Его ладони скользнули выше, сминая мои «песочные часы», притягивая меня так близко, что между нами не осталось даже воздуха. Он перехватил инициативу, его губы накрыли мои с такой жадностью, будто он пытался выпить меня до капли, как то самое лучшее вино, которое он дегустировал тысячу лет назад.Это был момент истины. В ту самую секунду, когда «реставрация» перешла в самую горячую фазу, а Маркус уже был готов признать, что британские женщины — это самое мощное стихийное бедствие в истории, дверь нашей спальни с грохотом распахнулась. — Ма-ма-а-а! — звонкий, требовательный голосок разрезал интимную тишину, как скальпель. Я замерла, вцепившись в плечи Маркуса. Моё сердце, и так работавшее на пределе, едва не выскочило из груди. Маркус среагировал мгновенно: одним неуловимым движением он накинул на меня одеяло, прикрывая нас обоих, и обернулся к двери. На пороге, подсвеченная мягким светом ночника из коридора, стояла Лизи. Но это была не та крошка, которую я укладывала спать пару часов назад. Из-за своей полукровной природы её организм работал на каких-то реактивных скоростях. Она росла буквально рывками, и сейчас перед нами стояла девочка, которой на вид было уже года три-четыре — в пижамке с динозаврами, растрепанная и очень недовольная. — Лизи? — выдохнула я, выглядывая из-за плеча Маркуса. — Ты... ты когда успела так вырасти? — Страшно! — заявила наша «маленькая» Дикая Роза, игнорируя мой вопрос. Она протопала к кровати, волоча за собой одеялко. — Там в шкафу кто-то ходит и шуршит! Наверное, это тот злой дядя с масляными волосами! Маркус, чей вид сейчас был максимально далёк от образа сурового правителя Вольтерри (расстегнутая рубашка, растрепанные волосы и взгляд, полный заторможенной страсти), тяжело вздохнул и закрыл глаза рукой. — Кай... — пробормотал он. — Даже когда его здесь нет, он умудряется испортить мне лучший момент за столетие. Лизи, не дожидаясь приглашения, ловко вскарабкалась на кровать и втиснулась прямо между нами. Она уставилась на Маркуса, а потом перевела взгляд на его расстегнутую рубашку. — Папа, а почему ты такой сломанный? — она ткнула пальчиком в его открытую грудь. — Мама тебя лечит? Я почувствовала, как мои щеки начинают гореть так сильно, что на них можно было бы поджаривать те самые оладьи. — Да, Лизи... — выдавила я, пытаясь незаметно застегнуть хотя бы пару пуговиц на сорочке под одеялом. — Мама проводит... экстренную профилактику. Маркус посмотрел на дочь, потом на меня, и в его глазах вспыхнуло то самое нежное смирение. Он обнял Лизи одной рукой, прижимая её к себе, а другой нашел мою ладонь под одеялом. — Видимо, Астрид, — тихо сказал он, целуя дочь в макушку, — археология чувств официально переходит в фазу «воспитания подрастающего поколения». Наша реставрация откладывается до следующего дневного сна. Лизи довольно засопела, уже закрывая глаза и транслируя нам в головы образы розовых слонов, которые прогоняют Кая из шкафа. А мы с Маркусом так и остались сидеть в темноте, осознавая, что с такой скоростью роста нашей дочери, нам скоро придется планировать не только побеги от Аро, но и её первый поход в школу... и, судя по всему, это случится уже в этот четверг.Только Лизи устроилась поудобнее, как дверь влетела внутрь во второй раз за ночь. Я едва успела натянуть одеяло до самого подбородка. На пороге стоял папа. Вид у него был такой, будто он только что открыл гробницу Тутанхамона и обнаружил там пустые банки из-под пива. — Я на минутку! Не отвлекайтесь, — буркнул он, даже не глядя в нашу сторону. Он целеустремленно прошагал к шкафу в углу нашей спальни, начал там чем-то яростно греметь и, наконец, извлек на свет божий нечто среднее между ржавой лопаткой и погнутым ковшом. — Вот она, родимая! — просиял археолог. — Без неё стратиграфию не замерить. Извините! И он так же стремительно исчез, прикрыв дверь ногой. В комнате повисла звенящая тишина. Я чувствовала, как внутри меня начинает зарождаться истерический смех. Маркус сидел неподвижно, всё еще сжимая в руке край одеяла, а его лицо выражало крайнюю степень философского шока. Видимо, за три тысячи лет его еще никто так беспардонно не прерывал ради ржавой лопатки. Я уткнулась лбом в его холодное плечо, пытаясь сдержать ржач, который уже душил меня изнутри. — Маркус... — прошептала я сквозь смех. — Слушай, может, нам дом отдельно купить? Я тут видела один... чуть дальше, ближе к городу. Настоящий приют из дерева, в таком, знаешь, уютном стиле. Дерево ярко-рыжее, огромные окна и, что самое главное... замки на дверях, которые не открываются лопатками! Хм? Маркус перевел взгляд с пустой двери на спящую Лизи, которая мертвой хваткой вцепилась в его расстегнутую рубашку, а потом посмотрел на меня. В его глазах отразилось четкое понимание: либо мы переезжаем, либо завтра Аро приедет помогать папе копать траншеи в нашем саду. — Согласен, — коротко и веско ответил он, притягивая меня к себе. — Завтра же. И пусть это дерево будет таким же рыжим, как твоя энергия, Астрид. Главное, чтобы там был подвал для вина... и никакой археологии в радиусе пяти миль. Я улыбнулась, закрывая глаза. Наша «Археология винных чувств» наконец-то нашла свою тихую гавань. Впереди был новый дом, растущая не по дням, а по часам дочь и целая вечность, чтобы закончить ту самую «реставрацию», которую так беспардонно прервал папин ковш.