Свобода в Огне

Небо в тот день не просто покраснело — оно истекало кровью. Великое бедствие, змей Ашур, чья чешуя была тверже горного хрусталя, обрушил свой гнев на существ, что давно забыли о гармонии мира. Дракон считал, что люди не знают свое место в божественном порядке, и решил стереть их города в пепел. Битва у стен Цитадели длилась тридцать три дня. Воздух пропитался запахом жженой плоти и серы. Когда казалось, что человечество обречено, войны королевства Греймур, облаченные в доспехи из небесной стали, нанесли решающий удар. С молитвой на устах один из них пробил брешь в защите Ашура. Великий дракон пал, издав крик, от которого содрогнулись сами небеса.В этот самый миг, в подвалах Цитадели, раздался другой крик — первый плач новорожденного ребенка. Королева Греймур, израненная и слабая, прижала к груди дочь. В этот момент дух умирающего Ашура не исчез. Он разбился на тысячи осколков, и самый яркий из них, золотистая искра первородного пламени, слился с первым вдохом младенца. Но дитя было не одно. В ту же секунду в кладке драконьих яиц, спрятанной глубоко в горах, проклюнулось существо, чья судьба была навеки сплетена с этой девочкой. Пророчество свершилось: Великое Бедствие принесло Великую Победу, а вместе с ней — силу, способную либо спасти мир, либо окончательно его погубить.

***

Стены Собора богини Флоры были настолько толстыми, что заглушали даже самый сильный шторм. Но они не могли заглушить гул в голове Руны Дорч. Для обычного прихожанина аромат ладана в этих залах был символом святости, но для Руны он был запахом её тюрьмы. Сладковатый, тяжелый дым пропитывал её волосы и кожу, словно пытаясь подавить ту первобытную силу, что кипела в её жилах.Её комната обставлена с пугающей роскошью, но на окнах стояли решетки из «хладного железа» — металла, который, как верила Церковь, подавляет магию. Руна сидела на подоконнике, глядя на свою ладонь. Она часто так сидела пытаясь вспомнить лицо матери — королевы Греймур. Но всё, что осталось в её памяти, холодный блеск стальных доспехов и запах свежего молока, смешанный с едким дымом пожарищ. В три года её забрали из королевских покоев. Архиепископ Жан тогда еще не был седым; его волосы были цвета воронова крыла, а голос — еще более вкрадчивым. — Дитя слишком опасно для трона, — говорил он королеве, и Руна, прячась за тяжелой бархатной шторой, слышала каждое слово. — В ней спит гнев Ашура. Если она разозлится в колыбели, ваш замок станет её могилой. Позвольте Церкви усмирить этот шторм. Первое воспоминание о собственной силе было связано с холодом. Руне было пять лет. Её заперли в кладовой монастыря за то, что она отказалась учить заповеди Богини Флоры. — Богиня любит послушных, Руна, — сказала тогда сестра Тереза, закрывая тяжелую дубовую дверь. — Сиди здесь, пока твоё сердце не станет мягким, как воск. Но сердце Руны было камнем. Она чувствовала, как внутри неё что-то ворочается — огромное, чешуйчатое, древнее. Ей стало не просто обидно — ей стало гневно. Пространство кладовойказалось ей крошечным ящиком. — Выпустите меня! — закричала она, ударив маленьким кулачком по двери. В ответ — тишина. И тогда Руна перестала кричать. Она замерла. В её груди родилось странное чувство, будто она может дотянуться до самой сути стен. Она представила, как вода, скрытая в глубоких колодцах под собором, поднимается вверх по трубам, как она просачивается сквозь микроскопические трещины в камне. Сестра Тереза вернулась через час и застыла на пороге, выронив связку ключей. Кладовая была превращена в ледяной грот. Стены, пол и потолок покрывал слой чистейшего, прозрачного льда. Посреди этого замерзшего великолепия сидела маленькая Руна. Она не дрожала от холода — напротив, лед казался ей теплым одеялом. Она просто смотрела, как её дыхание превращается в крошечные снежинки, которые танцевали в воздухе по её воле. Это был первый раз, когда она увидела Жана по-настоящему напуганным. Спустя время, после того как Тереза забила тревргу, Архиепископ стоял в дверях, прикрывая рот платком, и его глаза метались от ледяных узоров к девочке. — Она объединяет стихии, — прошептал он тогда своему помощнику. — Она не просто управляет водой. Она меняет её структуру. Она создала это из ничего... К семи годам «обучение» стало жестче. Церковь быстро поняла, что обычные уроки не действуют. Жан ввел систему «Святых Испытаний». — Сегодня, дитя моё, мы будем говорить о Прощении, — сказал Жан, ведя её в глубокий подвал собора. Там стояла огромная чаша с сухой землей. Жан положил в центр чаши увядший цветок. — Оживи его, Руна. Не магией, но верой. Призови землю, чтобы она дала ему соки. — Я не умею «призывать верой», — огрызнулась семилетняя Руна. — Я просто чувствую, что земля хочет пить. — Тогда заставь её дать воды! — Жан резко перешел на крик. — Или ты останешься здесь без света, пока не поймешь, что твоя сила — это долг перед этим местом! Он ушел, забрав единственную свечу. В полной темноте Руна чувствовала себя в безопасности. Темнота была её союзницей. Она опустила руки в сухую, мертвую землю. Она чувствовала каждый комок, каждую песчинку. Она закрыла глаза и представила, как её вены превращаются в корни. Через час весь подвал был покрыт сочной, густой травой. Стены зацвели диким плющом, который пробивал древнюю кладку, а тот самый цветок превратился в огромный куст роз, шипы которых были острыми, как кинжалы. Когда Жан вернулся, один из шипов оцарапал ему щеку. Он не разозлился — он улыбнулся той самой улыбкой, которую Руна ненавидела больше всего. Улыбкой коллекционера, нашедшего редкий артефакт. — Превосходно, — сказал он, вытирая кровь с лица. — Но ты должна научиться контролировать этот гнев. Ты не должна разрушать стены собора. Ты должна стать их частью.

***

Вспоминая это, Руна, уже взрослая девушка, горько усмехнулась. Она сидела в своей комнате и вертела в руках серебряный кубок. — Ты снова ушла в себя, — раздался голос Жана с порога. Он вошел бесшумно, как всегда. — Вспоминаешь свои детские шалости? — Я вспоминаю, как вы пытались выдрессировать меня, как собаку, — ответила Руна, не оборачиваясь. — Но собаки кусаются, Жан. — Собакам надевают намордники, — парировал архиепископ. — Завтра приедет Инквизитор из столицы. Он слышал слухи, что Дитя Пророчества слишком капризно. Что ты не хочешь демонстрировать дары Божеств. — Мои дары это проклятие Ашура, разве не так вы говорите последователям? Жан подошел к окну, глядя на город внизу. — Для них это проклятие, которое мы держим в узде. Для меня... это единственный способ удержать мир от новой войны. Люди боятся тебя, Руна. Если я открою эти двери и скажу: Она свободна, через час у ворот будет стоять толпа с факелами. Они не видят в тебе девочку. Они видят в тебе крыло дракона, которое еще не успели отсечь. Руна встала, и воздух в комнате заметно сгустился. — А что видите вы, Ваше Святейшество? Когда смотрите на меня? Жан медленно повернулся. В его глазах не было ни тепла, ни ненависти — только холодный расчет. — Я вижу в тебе спасение этой Церкви. И если для этого мне придется держать тебя в золотой клетке до конца твоих дней, я это сделаю. Ты — моя высшая заслуга перед Богиней. — Ваша Богиня , должно быть, очень жестока, раз ей нужны такие жертвы, — прошептала Руна. — Богиня справедлива, — Жан направился к выходу. — Помни: завтра ты должна быть идеальной. Надень то платье, которое принесла Тереза. И не забудь спрятать свой оскал за смиренной улыбкой. Когда дверь захлопнулась, Руна сжала кубок. Металл под её пальцами стал мягким, как пластилин, а затем и вовсе превратился в горсть серого пепла. Солнце еще не взошло, но воздух в Соборе уже был пропитан ожиданием и потом тысяч людей, собравшихся на площади. Руна стояла перед зеркалом, пока сестра Тереза и еще три сестры затягивали на ней корсет белого платья. Ткань была такой плотной и расшитой жемчугом, что напоминала доспехи, лишая возможности глубоко дышать. — Стой смирно, — шипела Тереза, затягивая шнуровку. — Сегодня здесь будет кардинал Малахий, правая рука Инквизиции. Если ты опозоришь архиепископа Жана, молитвы тебе не помогут. — Малахий... — Руна попробовала имя на вкус. — Тот самый, который сжег еретиков в западных лесах только за то, что они лечили травами? — Он очистил землю от скверны, — отрезала монахиня. — А теперь надень это. Она протянула Руне венец из белого золота. Он был тяжелым и имел скрытые шипы на внутренней стороне, которые мягко, но настойчиво впивались в кожу головы, напоминая о смирении. Выход на балкон собора всегда напоминал Руне казнь. Только вместо эшафота был мраморный выступ, а вместо палача — архиепископ Жан в ослепительно белой митре. Когда они вышли, гул толпы внизу мгновенно стих. Тысячи лиц обратились вверх. Руна чувствовала их эмоции как физический удар: здесь был липкий страх, благоговение, переходящее в экстаз, и глухая, затаенная ненависть. Для них она была не человеком, а химерой — «святым чудовищем». В тени колоннады стоял высокий мужчина в темно-багряной сутане. Его лицо было бледным и острым, как бритва. Это был кардинал Малахий. Он не молился. Он наблюдал за Руной, как хищник наблюдает за добычей, оценивая объем угрозы. Жан сделал шаг вперед, воздев руки к небу. — Дети мои! — его голос, усиленный акустикой площади, разнесся над толпой. — Сегодня мы просим Небеса о милости! Посмотрите на это дитя. В ней — кровь врага нашего, Ашура, но дух её очищен нашей верой! Руна, яви им милость стихий! Руна почувствовала, как Жан незаметно сжал её локоть. Это был сигнал. Внутри неё вскипела ярость. Она ненавидела их всех: Жана за его ложь, Малахия за его холодный взгляд, толпу за их трусость. Она закрыла глаза. Ей не нужно было молиться. Ей нужно было просто позволить себе почувствовать то, что было внутри. Сначала пришел ветер. Он зародился ниоткуда, сорвав платки с голов женщин и заставив тяжелые знамена Церкви биться. Затем небо, до этого чистое, начало стремительно темнеть. Тяжелые, свинцовые тучи закрутились в гигантскую воронку прямо над собором. — Смотрите! — закричал кто-то в толпе. — Она призывает шторм! Руна подняла руки. Она чувствовала, как электричество пробегает по её пальцам. Это было упоительно. В этот момент она не была заложницей — она была бурей. Она хотела обрушить этот гнев на площадь, смыть их всех, разрушить стены... — Контролируй это, — прошептал Жан ей на ухо, его голос дрожал от напряжения. — Вода, Руна. Только вода. Не смей бить молнией. Руна стиснула зубы. Она перенаправила энергию. Вместо разрушительного разряда с неба хлынул дождь. Но это не был обычный дождь. Капли были теплыми и светились мягким золотистым светом. Они падали на иссохшую землю площади, и там, где они касались камней, начинал расти изумрудный мох. Толпа ахнула и одновременно опустилась на колени. Тысячи людей запели гимн прославления. — Довольно, — тихо сказал Жан через несколько минут. Руна опустила руки. Тучи рассеялись так же быстро, как и появились, оставив после себя лишь запах озона и мокрой земли. Она тяжело дышала, пот градом катился по спине под тяжелым платьем. Малахий вышел из тени. Он подошел к Руне и, не говоря ни слова, взял её за подбородок, заставляя смотреть на него. Его пальцы пахли старым пергаментом и кровью. — Впечатляюще, — произнес он сухим, надтреснутым голосом. — Но скажи мне, дитя... Когда ты призывала этот дождь, о ком ты думала? О спасении этих бедных душ или о том, как бы раздавить их этим небом? Руна не отвела взгляда. — Я думала о том, что небо не принадлежит Церкви, кардинал. Оно просто есть. Малахий прищурился. В его глазах вспыхнул опасный огонек. — Опасные мысли. Жан, ты плохо справляешься с её языком. Сила велика, но дух внутри... он всё еще чешуйчатый. Берегись, как бы она не переросла твою клетку. — Я всё контролирую, — быстро ответил Жан, но Руна заметила, как он напрягся. Позже вечером, когда её заперли в комнате, Руна чувствовала себя опустошенной. Каждое такое «чудо» выпивало из неё жизнь, оставляя лишь горечь. В дверь осторожно постучали. Это не был тяжелый стук стражи или шарканье Терезы. Стук был легким, ритмичным. — Руна? — послышался шепот. — Это Виви. Я принесла тебе мазь от ожогов... и еще кое-что. Виви была молодой послушницей церквии едва ли старше её. Она была единственной, кто осмеливался смотреть ей в глаза с сочувствием, а не со страхом. Руна подошла к двери и прижалась к ней лбом. — Уходи, Виви. Если Малахий увидит тебя здесь, он обвинит тебя в ереси. — Он занят ужином с архиепископом, — прошептала девушка. Она просунула в щель под дверью небольшой сверток. — Там хлеб, мазь и книга. Настоящая книга о временах до Ашура. Там сказано, что драконы не были врагами. Они были хранителями. Руна быстро схватила сверток. — Зачем ты это делаешь? — Потому что я видела твои глаза на балконе, — голос Виви дрогнул. — Ты не дитя пророчества. Ты просто девушка, которой очень больно. Я не хочу, чтобы ты была одна. Когда её шаги стихли, Руна развернула сверток. Книга была старой, с обгоревшими краями. На первой же странице был изображен дракон, обвивающий древо жизни, и надпись на забытом языке, которую она странным образом смогла прочесть: «Тот, кто дышит вместе с тобой, станет твоим мечом». — Завтра, — прошептала она себе. — Завтра я снова найду путь наружу.

***

После триумфального «чуда» на балконе, Жан не дал Руне покоя. Вечером в главном нефе Собора был устроен торжественный прием в честь приезда Инквизиции. Это было время для демонстрации власти — не только над стихиями, но и над умами. Руну заставили стоять на возвышении за спиной Жана, словно живое знамя. Она видела, как богатые горожане и наместники провинций целуют перстень Архиепископа, бросая на неё опасливые, жадные взгляды. — Посмотрите, — негромко говорил Жан наместнику восточных земель, указывая на Руну жестом хозяина, демонстрирующего породистую лошадь. — В её жилах течет пламя, способное испепелить ваши мятежные города. Но пока она под учениями Церкви, это пламя согревает лишь наши алтари. Наместник побледнел и низко поклонился. Жан наслаждался этим моментом. Для него Руна была высшим аргументом в любом споре о десятине или верности престолу. Он подошел к ней и, не оборачиваясь к гостям, прошептал: — Видишь их лица? Они ненавидят меня, но преклоняются, потому что боятся тебя. А тебя они ненавидят, потому что я сказал им, что ты их единственный шанс не сгореть заживо. Это и есть истинная власть, дитя. Не молнии, а страх перед ними. — Вы строите свою церковь на лжи, — так же тихо ответила Руна, чувствуя, как внутри закипает стихия земли, заставляя тяжелые колонны собора едва уловимо вибрировать. — Я строю её на человеческой природе, — отрезал Жан. — Молись, чтобы они никогда не узнали, насколько ты на самом деле слаба без моих стен. Когда прием закончился и Руну под конвоем отвели в комнату где её уже ждала Виви. Послушница делала вид, что натирает воском полы в коридоре, но как только стража скрылась за поворотом, она промыкнула. в комнату Руны. — Они сегодня особенно злые, — прошептала Виви, вытирая руки о передник. — Малахий приказал обыскать комнаты всех послушниц. Ищут любые признаки еретиков. — Тебе нельзя здесь быть, Виви. Если Жан узнает, что ты помогла мне выйти... — Он не узнает, — твердо сказала девушка. Её глаза, обычно пугливые, сейчас светились решимостью. — Сегодня ночью они будут праздновать в малом зале. Вино из погребов архиепископа сделает их сон крепким. Иди. Эйриан ждет тебя у старого алтаря. Руна подошла к своей «двери» в стене. Но в этот раз что-то пошло не так. Со стороны коридора послышались тяжелые шаги — не служанки, а подбитых железом сапог инквизитора. — Проверка! — прогремел голос за дверью. — Открывайте по приказу кардинала! Руна замерла, её сердце забилось в самом горле. Камни еще не успели разойтись полностью, она была в ловушке. — Уходи в проход! Быстро! — Виви толкнула её к щели в стене. — Я их задержу. — Что ты сделаешь? Они же... — Иди! — Виви сорвала с головы чепец и быстро распустила волосы, стараясь придать себе вид заспанной и испуганной девчонки. — Флора прикроет меня. Как только Руна исчезла в темноте лаза, Виви набросила на себя плащ Руны и села на кровать спиной к двери, опустив голову. Она знала, что инквизиторы не смеют прикасаться к «Дитя Пророчества» без приказа Жана, но могут зайти для осмотра. Засов лязгнул. В комнату вошли двое. — Спите, Ваше Высочество? — грубо спросил один из них. Виви не шелохнулась, лишь слегка втянула плечи, изображая безмолвную гордыню, которой так славилась Руна. — Кардинал желает убедиться, что святой сосуд на месте, — инквизитор сделал шаг к кровати, но в этот момент в коридоре раздался звон разбитого стекла и крик. Это была вторая часть плана Виви — она заранее подговорила кота из трапезной, привязав к его хвосту трещотку и выпустив его возле стойки с дорогими вазами. — Проклятье, что там еще? — стражники обернулись. — Сиди тихо, девка. Мы вернемся. Они выскочили из кельи, захлопнув дверь. Виви выдохнула, её трясло от ужаса. Она подошла к стене и прошептала в пустоту, где скрылась Руна: Благословит тебя Богиня. Первый раз выбраться наружу было невероятно. Руна в первые чувствовала себя живой. Мир был прекрсен. Перед ней раскрывались просторы Древнего Леса. Возможно ей не стоит заходить дальше, чем на сотню шагов от сточных канав Собора, но глубина леса манила её заставляя идти дальше. Она вышла к заброшенному каменному мосту через пересохший ручей. Воздух здесь был неподвижен, словно само время запуталось в ветвях седых ив. Руна присела на поваленное дерево, пытаясь унять дрожь в руках — магия стихий внутри неё в ту ночь вела себя странно: огонь обжигал легкие, а вода заставляла глаза слезиться. — Слишком много силы для такого хрупкого тела, — раздался голос из темноты под мостом. Руна подскочила, и из её ладоней непроизвольно вырвался сноп искр, осветивший пространство. В тени стоял мальчик. На вид ему было около пятнадцати, но в его позе не было подростковой угловатости. Он стоял так неподвижно, будто был частью самого ландшафта. — Кто ты? Инквизиторский пес? — Руна вскинула руку, готовясь обрушить на него поток воздуха. Мальчик вышел на свет. Его одежда была простой, серой, под цвет дорожной пыли, но глаза... Руна замерла. В этих глазах — золотых, с вертикальным зрачком — она увидела не врага, а зеркало. — Меня зовут Корч, — произнес он, и в его голосе послышался рокот обвала в горах. — И я не охочусь на тебя, Руна Дорч. Я ждал тебя. Все пятнадцать лет. С того самого момента, как мы сделали первый вдох. Руна почувствовала, как по спине пробежал холод. — О чем ты говоришь? Дракон пророчества... он погиб. Жан показывал мне его когти в сокровищнице. Корч сделал шаг вперед. Он не боялся её магии. Напротив, казалось, его присутствие упорядочивает хаос внутри неё. — Жан показывает тебе кости тех, кто сдался. Но дракон — это не только когти и клыки. Это дух. Он протянул руку и коснулся ладонью её щеки. Контакт был подобен удару молнии. В голове Руны вспыхнули видения: кровавое небо, крик матери, и огромное золотое око, закрывающееся в последний раз, чтобы открыться снова — уже в ней. — Ты... — выдохнула она, чувствуя, как стихия Земли под её ногами внезапно запела. До этого она всегда была тяжелой и неподатливой, но сейчас камни под её сапогами стали мягкими, как мох. — Мы были разделены, чтобы Церковь могла править, — Корч смотрел на неё с такой нежностью и грустью, что у Руны сжалось сердце. — Ты получила мощь четырех стихий, а я — память и облик зверя. Ты — королева без трона, я — дракон без крыльев. Но посмотри... Он медленно опустился на колени, и на глазах у изумленной Руны его тело начало плавиться, словно воск. Кости хрустели, кожа покрывалась мелкой, почти невидимой серебристой чешуей. Секунда — и перед ней в траве лежала маленькая, изящная змея. Она обвила её лодыжку, и Руна впервые за всю жизнь почувствовала, что она целая. Она опустилась на землю рядом с ним, и змея, скользнув ей на ладонь, снова начала превращаться в мальчика. Корч положил голову ей на колени, глядя вверх, на звезды. — Ты чувствуешь это, Руна? — прошептал он. — Это Богиня Флора дышит через нас. Жан называет это проклятием, потому что не может это контролировать. Он боится, что когда мы станем едины, его стены станут пылью. Руна осторожно коснулась его волос. Они пахли дождем и свежевыкопанной землей. — Он держит меня в клетке, Корч. Я заложница. — Клетка открыта, — ответил мальчик-дракон, закрывая глаза. — Тебе просто нужно осознать, что ты — не птица, запертая в ней. Ты та, на которой эта клетка построена. В ту первую встречу они просидели так до рассвета. Они не говорили много — их души общались на языке вибраций и стихий. Руна узнала, что Корч жил всё это время в лесах, скрываясь от инквизиторов, питаясь силой земли и тамясь надеждой, чтобы однажды его потеряная половина услышала его зов. Когда пришло время возвращаться, Руна почувствовала физическую боль от разлуки. — Я вернусь, — пообещала она. — Я всегда буду здесь, — ответил Корч, растворяясь в утреннем тумане. — Слушай землю, Руна Дорч, и тогда я буду всегда рядом с тобой... После той ночи мир для Руны раскололся надвое. Был мир «внешний» — холодный, пропахший ладаном и лицемерными молитвами Жана, и мир «внутренний» — тёплый, пульсирующий ритмом сердца Корча. Возвращение в комнату на рассвете после первой встречи было мучительным. Стены Собора, которые раньше казались ей просто каменной защитой, теперь ощущались как живые тиски. Она легла на кровать, не раздеваясь, и прижала ладонь к полу. «Ты здесь?» — мысленно позвала она. Ответ пришел не в словах. По её пальцам пробежала легкая вибрация, похожая на мурчание огромного кота. Земля ответила ей. Корч был там, в лесу, но часть его силы — та самая, что была в их общем первом вдохе — теперь всегда была рядом. Будни в Церкви превратились в бесконечный спектакль. Каждое утро начиналось одинаково: сестра Тереза входила с тазом холодной святой воды, в которой плавали лепестки белых роз. — Очисти помыслы свои, дитя, — монотонно повторяла монахиня, омывая руки Руны. Раньше Руна ненавидела эти ритуалы, они вызывали у неё лишь глухое раздражение. Но теперь она смотрела на Терезу с тихой жалостью. Монахиня верила, что вода смывает скверну драконьей силы, но Руна чувствовала, как стихия Воды в тазу радостно приветствует её, признавая свою хозяйку. Вода не была святой или грешной — она была просто силой, которую Церковь пыталась приручить. Завтраки проходили в малом обеденном зале под надзором Архиепископа Жана. Он сидел во главе стола, методично разрезая постный хлеб серебряным ножом. — Ты стала тихой, Руна, — заметил он однажды, пристально глядя на неё поверх кубка с разбавленным вином. — Твой гнев больше не обжигает воздух в коридорах. Неужели молитвы кардинала Малахия наконец подействовали на твою строптивую душу? Руна медленно подняла глаза. Она видела, как в зрачках Жана отражается страх, замаскированный под строгость. — Я просто поняла, что тишина громче крика, Ваше Святейшество, — спокойно ответила она. Жан прищурился. Его пальцы, унизанные перстнями, замерли на скатерти. — Тишина — это признак либо покорности, либо заговора. Надеюсь для твоего же блага, что это первое. Помни: Богиня Флора, о которой шепчутся глупые послушницы вроде твоей подружки Виви, — это лишь тень истинного порядка. Не ищи жизни там, где Церковь установила закон. Руна лишь склонила голову, скрывая усмешку. Она чувствовала, как под ногами Жана, глубоко в фундаменте, ворочается древняя сила. Камни собора были старыми, они помнили времена до Греймур, и теперь они начали шептать Руне свои секреты. Она узнала, где в стенах есть пустоты, где кладка ослабла от времени, и где пролегают тайные ходы, о которых забыл даже сам Архиепископ. Дни тянулись, как густая смола. Занятия по теологии сменялись уроками контроля стихий, которые больше походили на пытки. Малахий заставлял её часами удерживать над головой огромную глыбу льда, не давая ей растать, или поддерживать огонь в лампаде, используя лишь собственную ярость. — Ты должна страдать, чтобы созидать! — проповедовал Малахий, расхаживая вокруг неё. — Магия — это грех, который мы искупаем служением! Но Руна больше не страдала. Она закрывала глаза и представляла Корча. Она чувствовала, как он в этот самый момент, возможно, греется на солнце в облике змеи или бежит по лесу в облике мальчика. Эта связь давала ей опору. Она больше не была «Заложницей Церкви». Она была шпионом в тылу врага. Виви стала её единственной связью с человеческим миром внутри этих стен. По ночам, когда инквизиторы заканчивали обход, Виви проскальзывала к ней, и они вдвоем шепотом обсуждали план. — Ты должна уйти совсем, Руна, — говорила Виви, перебирая свои травы. — Корч защитит тебя в лесу. А я... я буду твоими ушами здесь. Я узнаю, что затевает Малахий. — Я не оставлю тебя здесь одну, Виви, — отвечала Руна, сжимая руку подруги. — Когда придет время, стены падут для нас обеих.

***

Руна стояла у окна своей комнаты, глядя на темную полосу Древнего Леса на горизонте. Её первый вдох был сделан в цепях, но каждый последующий приближал её к моменту, когда она выдохнет всё пламя, накопленное за пятнадцать лет. Она больше не боялась Ашура. Она не боялась Греймур. Она была Руной Дорч, и у неё было сердце дракона по имени Корч. Руна берет с подоконника сухой цветок фиалки, подаренный Виви. Она касается его кончиком пальца, и на глазах у наступающей ночи лепестки внезапно наливаются цветом и жизнью, расцветая вопреки всем законам Церкви. — Мы скоро встретимся, Корч, — шепчет она ветру. И ветер, ворвавшись в окно, доносит до неё едва слышное шипение, в котором слышится её имя.