Котов нельзя не любить

Джордж Расселл, британец с фасадом из ледяной вежливости и обаятельной улыбки, готовится к зимней сессии. В его идеальном мире царит хаос из конспектов, а по ночам — бессонница. Однажды ночью на его подоконнике появляется невероятный серо-черный кот с синими глазами породы девон-рекс. Это существо приносит с собой странное тепло, от которого у Джорджа сжимается сердце.

Макс Ферстаппен, вспыльчивый голландец, который ненавидит Джорджа Расселла. Всё началось с одной книги в библиотеке, а продолжилось колкими взглядами в коридорах университета. Макс обладает секретом: в моменты сильнейшего стресса (а сессия — это сплошной стресс) он превращается в кота. В этом обличье он находит убежище на подоконнике странного англичанина, чья квартира пахнет книгами и покоем.Проблема в том, что кот влюбляется в Джорджа без памяти. А Макс от этой мысли хочет провалиться сквозь землю.

***

Сентябрь в Лондоне пах мокрым асфальтом, корицей из уличных кофеен и той особенной тоской, которая приходит с первым осенним похолоданием. Библиотека университетского корпуса имени королевы Виктории гудела приглушенным эхом шагов, шелестом страниц и чуть слышным скрипом старых дубовых столов. Джордж Уильям Расселл сидел в дальнем углу третьего этажа — своем законном месте, которое он молча оккупировал еще на первом курсе. Его пальцы — длинные, с идеально ухоженными ногтями — скользили по страницам «Искусства программной архитектуры» с той ленивой грацией, которая была свойственна всем его движениям. Казалось, сам воздух вокруг него подчинялся невидимому порядку: стопка книг слева выстроена по высоте, ручки стоят в кожаном стакане под углом девяносто градусов к краю стола, телефон лежит экраном вниз — никаких отвлечений. Белый свитер крупной вязки сидел на его широких плечах так, будто был сшит специально для него, подчеркивая мощную фигуру, которую обычно скрывали строгие рубашки. Шелковые волосы падали на высокий лоб легкой волной. Голубые глаза, похожие на лед, медленно двигались по строчкам, не пропуская ни одной детали. Он был прекрасен той холодной, безупречной красотой, которая пугала и притягивала одновременно. Греческий профиль, тонкие губы, сжатые в привычной полуулыбке человека, который знает себе цену и не считает нужным это афишировать. Студентки шептались о нем в коридорах, парни пытались с ним дружить, и все неизменно натыкались на вежливую, но непроницаемую стену. Джордж Уильям Расселл был идеальным сыном, идеальным студентом и идеальным одиночкой. Он перевернул страницу, когда тень упала на книгу. — Извините, это место занято? Голос был низким, с хрипотцой, и в нем слышалось что-то неуловимо чужое — акцент, который Джордж определил как голландский за долю секунды. Он поднял взгляд и... И мир накренился. Перед ним стоял парень, который выглядел как ошибка природы — растрепанный, в спортивной кофте, слишком неправильный для этой тихой библиотеки. Светлые русые волосы были небрежно и наспех зачесаны, но глаза... Боже, эти глаза. Синие, как небо над Северным морем за секунду до шторма — насыщенные, глубокие, с крошечными золотыми крапинками, которые загорались, когда свет падал под определенным углом. Но еще более цепляющее было в его губах. Пухлые, с маленькой родинкой сверху. Верхняя губа образовывала изящный лук Купидона, нижняя была полнее и выглядела так, будто ее только что поцеловали — красная, чуть припухшая, будто он постоянно покусывал ее в задумчивости. Эти губы обещали вещи, о которых Джордж не позволял себе думать никогда. Он моргнул. Один раз. Второй. — Место занято, — голос прозвучал ровнее, чем чувствовал себя британец. — Как и весь этот стол. Он не собирался быть грубым. Он вообще никогда не был грубым без причины. Но этот парень — его абсолютно нетипичная и неуместная красота, его открытая манера стоять, слегка наклонив голову, как будто он был в праве требовать — всё это задело что-то глубоко внутри Расселла. — О, — губы парня дрогнули в усмешке, от которой хотелось или ударить его, или... нет. Не думать об этом. — Значит, в библиотеке теперь есть правила бронирования? Простите, не заметил табличку с вашим именем. Акцент становился явнее, когда он злился. Джордж заметил это с профессиональной отстраненностью человека, который анализирует всё. — Расселл. Джордж Уильям Расселл. — он закрыл книгу, но не сделал движения, чтобы встать. — Теперь заметили. Макс (а это, как позже выяснит Джордж с досадой, был Макс Эмилиан Ферстаппен, третий курс международного права) фыркнул. Этот звук, непочтительный и детский, разнесся по тихому залу, заставив нескольких студентов обернуться. — Ну конечно, — сказал Макс, и в его голосе появилась сталь. — Полный набор. Красивый, богатый, и ещё и с чувством собственной важности размером с эту библиотеку. — Я просто хочу спокойно подготовиться к семинару, — Джордж поднялся. Он был выше. На полголовы, но этого хватало, чтобы смотреть на голландца сверху вниз. — В отличие от некоторых, кто, видимо, ищет здесь приключений, а не знаний. Макс сделал шаг вперед. На его скулах заходили желваки. Вблизи Джордж заметил, что ресницы у него темнее волос — почти черные, длинные, создающие вечную тень на верхней части щек. Эти детали делали его одновременно уязвимым и раздражающе привлекательным. — Там моя книга, — сказал Макс и взглядом указал на стопку, которую Джордж даже не заметил. Там, под ворохом конспектов, лежал толстый том в темно-синем переплете: «Основы дипломатического права». Джордж проследил за его взглядом. И тут же захотел провалиться сквозь землю. Книга действительно была чужой. Он взял её случайно час назад, когда разбирал разрозненные тома на соседней полке, и машинально положил в свою стопку. Он сделал бы это при любых других обстоятельствах. Извинился бы. Возможно, даже предложил бы помощь в поиске дополнительных материалов, потому что, несмотря на внешнюю холодность, Джордж был воспитан джентльменом. Но сейчас, глядя в эти бушующие синие глаза, чувствуя, как от этого парня исходит волна чистой, незамутненной агрессии, он сказал: — Я не обязан следить за вашими вещами. Возможно, если бы вы не разбрасывали их где попало... — Не разбрасывал? — перебил Макс, и его голос сорвался на полтона выше. — Я отошел на две минуты! ДВЕ! А вы, мистер Расселл, видимо, решили, что весь мир принадлежит вам? Он резко наклонился через стол, выхватывая книгу перед Джорджем. Их пальцы соприкоснулись на секунду — и Джорджа словно ударило током. Кожа Макса была горячей, почти обжигающей. И слишком мягкой. Они замерли. В серых глазах Расселла отразилось удивление — мимолетное, подавленное мгновенно. В синих же вспыхнуло что-то похожее на панику, которую он тут же затушил яростью. — Вы... — выдохнул Макс, сжимая книгу так, что побелели костяшки. — Вы просто невыносимы. — Взаимно, — ответил Джордж, и его голос был ледяным. — Наслаждайтесь чтением, мистер... — Ферстаппен, — бросил тот через плечо, разворачиваясь. — Запомните это имя, Расселл. Оно будет появляться в вашей жизни чаще, чем вам хотелось бы. И он ушел. Быстро, почти бегом, оставляя за собой шлейф пряного одеколона с нотами кедра и чего-то сладкого. Джордж остался стоять, чувствуя, как его пальцы все еще горят от прикосновения. Он сел. Открыл книгу. Закрыл. Через три минуты он собрал вещи и ушел из библиотеки, так и не дочитав главу о паттернах проектирования.

***

Три месяца спустя. Декабрь ударил морозом, который в Лондоне назвали «собачьим холодом» — когда воздух становится колючим, а небо — бесконечным серым полотном, не пропускающим солнце. Джордж сидел за своим письменным столом в квартире на пятом этаже старого викторианского дома, и перед ним лежала картина, достойная апокалипсиса. Беспорядок. Не просто хаос, а настоящий мятеж материи против порядка. Конспекты по машинному обучению разлетелись веером по всему ковру. Три учебника по алгоритмам лежали раскрытыми в разных углах комнаты, словно в отчаянной попытке охватить всю программу сразу. Кофейные чашки — четыре штуки, если быть точным — образовали молчаливый круг на подоконнике. Лэптоп мигал низким зарядом батареи, на экране застыла половина курсовой работы по нейросетям. Джордж смотрел на этот хаос и чувствовал, как его внутренний перфекционист совершает самоубийство в реальном времени. Зимняя сессия. Это проклятое словосочетание вызывало у студентов всех возрастов одинаковую реакцию: смесь ужаса, бессонницы и кофеиновой зависимости. Но для Джорджа, человека, который привык всё контролировать, планировать, раскладывать по полочкам, сессия была личным унижением. Он потер переносицу. Часы на стене показывали половину третьего ночи. — Ты не выспишься, — сказал он сам себе голосом, в котором не было ни капли сочувствия. — Ты проспишь экзамен. Ты провалишь курс. Твои родители будут разочарованы. Стандартная тактика. Запугать себя до продуктивности. Обычно работало. Не сработало. Джордж откинулся в кресле и уставился в потолок, где трещина в штукатурке образовывала причудливый узор, похожий на карту звездного неба. В голове крутились формулы, алгоритмы, строчки кода. И сквозь них, как игла через ткань, пробивалось лицо. Синие глаза. Пухлые губы. Ферстаппен. За три месяца они столкнулись семь раз. Семь случайных встреч в коридорах, столовой, дважды в спортзале. Джордж считал. И каждый раз воздух между ними искрил так, будто кто-то включил высоковольтный провод. Макс смотрел на Джорджа так, словно тот был личным оскорблением, ниспосланным вселенной. Джордж отвечал ледяной вежливостью, которая была хуже любого оскорбления. В прошлую пятницу они застряли в лифте на три минуты. Три минуты в замкнутом пространстве, когда Джордж чувствовал запах кедра и ванили, исходящий от волос Ферстаппена, и видел, как тот нервно сжимает и разжимает кулаки, глядя в угол. Ни слова. Только тяжелое дыхание и тиканье секундной стрелки на часах Джорджа. Дверь открылась. Макс вылетел из лифта, как пробка из шампанского, и бросил через плечо: — Вы дышите слишком громко, Расселл. — А вы дышали слишком близко, — ответил Джордж, хотя на самом деле хотел сказать совсем другое. Но что именно... он не знал. Теперь, в три часа ночи, в окружении экзаменационного ада, Джордж думал об этих трех минутах чаще, чем следовало. Он встал, потянулся, хруст в позвоночнике отозвался приятной болью, и подошел к окну. Ночной Лондон спал редкими огнями фонарей и силуэтами машин, редких в этот час. Снег, который обещали метеорологи, так и не выпал, и от этого город казался особенно мрачным, застывшим в ожидании. И тут он увидел кота. Серо-черный силуэт сидел на внешнем подоконнике, прямо за стеклом. И смотрел на Джорджа. Это не было похоже на обычную кошачью наглость — мол, впусти, человек. Нет. В этом взгляде было что-то... осознанное. Пронзительные синие глаза, такие яркие, что казались неестественными для животного, смотрели прямо в душу. Британец замер. Кот был необычным. Породистый. Девон-рекс, понял он через секунду — крупная ушастая мордочка, короткая вьющаяся шерсть, которая переливалась серебром и графитом при свете уличного фонаря. Он сидел абсолютно неподвижно, только кончик хвоста слегка подрагивал, отбивая поверхность подоконника. — Как ты забрался на пятый этаж, чудо природы? — спросил Джордж вслух. Кот моргнул. Медленно. Почти насмешливо. — Ладно, — сказал Джордж, отодвигая задвижку. Холодный воздух ворвался в комнату, и кот скользнул внутрь с грацией. — Ты — медицинская загадка. Но останешься только потому, что мне лень спорить со странными котами. Кот прошелся по подоконнику, оставляя крошечные влажные следы на белом пластике. А потом спрыгнул на пол и, Джордж готов был поклясться, прошествовал к креслу с выражением королевского достоинства. А еще в комнате стало теплее. Это было странно. Джордж не включал обогреватель, батареи работали в обычном режиме, но воздух вдруг стал мягче, уютнее. Запахло чем-то знакомым — кедром? Или ему показалось? Кот устроился на спинке кресла, свернувшись в тугой клубок, и прикрыл глаза. Один глаз оставался открытым, следя за каждым движением Джорджа. — Не смотри на меня так, — устало пробормотал Расселл, садясь обратно за стол. — Я не собираюсь тебя гладить. У меня сессия. Кот фыркнул. Или показалось? Джордж взял ручку. Открыл конспект. Прочитал одно предложение. Перечитал. Не понял ни слова. — Блять, — выдохнул он. В комнате было тихо. Только мягкое дыхание кота и шум дождя, который наконец-то начался за окном. И это странное, необъяснимое чувство покоя, которое разливалось по телу, как теплое молоко. Джордж написал три страницы конспекта за двадцать минут. Без ошибок. Без перечитываний. Просто — поток. Он обернулся. Кот спал, свернувшись калачиком, и его бока мерно поднимались и опускались. Серебристая шерсть переливалась в тусклом свете настольной лампы, и Джордж поймал себя на мысли, что это самое красивое живое существо, которое ему повезло увидеть за последнее время. Он протянул руку и, сам не зная зачем, провел пальцем по мягкому уху кота. Тот не проснулся. Но прижался к ладони сильнее, вызывая на лице британца нежную улыбку.

***

Макс Ферстаппен проснулся в чужой квартире. Это был не первый раз, когда его способность, или же проклятие, как он называл её про себя, заносила его в неожиданные места. Но первый раз он оказался в чужой квартире, а точнее Джорджа Уильяма Расселла. Тело кота было одновременно знакомым и чужим. Обостренные чувства, гибкость, слух, который позволял различить сердцебиение человека в соседней комнате. И запахи. Боже, запахи. Квартира Расселла пахла деревом — дорогой мебелью, возможно, красным дубом. Кофе. Книжной пылью. И чем-то еще, неуловимым, что заставляло кошачье сердце Макса биться чаще. "Хозяин" Макс сидел на подоконнике, притворяясь спящим, и наблюдал сквозь ресницы. В голове застряла мысль, что кошачье нутро признало хозяином именно этого заносчивого высокомерного британца. А Расселл писал что-то в конспекте, его пальцы двигались быстро, уверенно. В три, мать его, часа ночи. Когда все нормальные люди спят. Да и сам Макс... Макс не мог спать уже третьи сутки. Стресс. Экзамены. И этот невыносимый, надменный, красивый до зубного скрежета британец, который заполнил все его мысли с сентября. Они ненавидели друг друга. Точно. Безусловно. Макс повторял это себе каждый раз, когда их взгляды встречались в коридоре, когда Расселл проходил мимо, не глядя, и его одеколон — бергамот, черный перец, древесина — ударял в голову сильнее любого алкоголя. «Он невыносим, — думал Макс, сворачиваясь клубком на спинке кресла. — Он думает, что весь мир вертится вокруг него. Он смотрит на меня как на пустое место». Но сейчас, в кошачьем обличье, он мог смотреть. Без вспыльчивости, которую он надевал, как броню, каждый раз, когда видел Расселла. Расселл был... другим, когда думал, что никто его не видит. И от клубка этих мыслей, а еще странного чувства, что этот человек сейчас тоже находится в состоянии стресса, кошачья натура выдала финт от которого Ферстаппен, будь он человеком, точно бы покраснел: он замурчал. Тихо, расслабляюще. Джордж, уловив это, поправил стопку книг, прежде чем сесть. Протер экран ноутбука рукавом свитера. И на секунду, всего на секунду, его лицо расслабилось, и Макс увидел эту усталость снова. Глубокую, выматывающую усталость человека, который слишком долго притворялся сильным. Инстинктивно ему хотелось заставить британца лечь, а самому свернуться калачиком на груди, где-то в области сердца. Макс вспомнил ту книгу в библиотеке. Свою реакцию. Свою злость, которая была на самом деле... чем? Страхом? Стыдом? Он тогда только поругался с отцом по телефону — очередной разговор, в котором его называли «неудачником» и «разочарованием семьи». И этот красивый британец с ледяными глазами просто оказался рядом. Направил на него весь свой холод, и Макс... взорвался. Как и всегда. Так отец учил его реагировать. Ярость. Агрессия. Удар на опережение. Теперь, в шкуре кота, Макс смотрел на Расселла и впервые задавал себе вопрос: «А что, если он не такой...?». Не зря ведь говорят, что кошки чувствуют, когда человек хороший, когда плохой? Не просто так ведь нутро быстро признало Джорджа, потянулось к этому программисту. Расселл, словно услышав мысли кота, встал, потянулся, и его свитер задрался, открывая полоску кожи на животе. Макс отвернулся. Кошачье тело реагировало иначе, чем человеческое. Инстинкты. Желание потереться о ногу хозяина, пометить его своим запахом, остаться. Макс подавил это с трудом, хотя жалобное "мяу" все же вырвалось. — Ты странный кот, — сказал Расселл, возвращаясь к столу. — Ты пахнешь кедром и еще чем-то сладким. Как... Он замолчал. Макс испуганно замер и мурчание прекратилось. — ...как один парень, которого я знаю, — закончил Расселл тихо и, кажется, сам удивился своим словам. — Глупости. Коты не пахнут людьми. Он снова взял ручку, покрутил ее в руках. Но через минуту отложил. — Сегодня была контрольная по дифференциальным уравнениям, — сказал он коту. Макс навострил уши в сторону парня. — Я решил всё. Но последнюю задачу... сомневаюсь. Аналитическое решение заняло бы слишком много, я использовал численные методы. Преподаватель этого не любит. Он разговаривал с котом. Нормально, буднично, без той ледяной вежливости, которой он встречал Макса в университете. «Ахуеть, — подумал Макс, — он, оказывается, реально может быть... нормальным». Джордж прошелся по комнате, перешагивая через разбросанные конспекты, и остановился перед окном. Дождь усилился, стекло запотело, и он провел пальцем по влажной поверхности, рисуя замысловатую кривую. — Моя мама говорит, что я слишком много работаю, — продолжил он. Голос был тихим, почти шепотом. — Она права. Но если я не буду работать, кто будет? Отец вовсе хотел, чтобы я был юристом или кем-то там еще... Он усмехнулся — горько, безрадостно. — Поэтому я должен быть лучшим. Иначе все его «я же тебе говорил» сожрут меня заживо, понимаешь? Хотя вряд ли, ты всего лишь чей-то кот, который странным образом оказался в моей квартире. Макс лежал неподвижно, боясь пошевелиться. Он знал это чувство. Давление родителей. Ожидания. Страх оказаться недостаточно хорошим. Он прожил с этим двадцать один год. Кот моргнул. И, не думая, спрыгнул с кресла, подошел к ногам Расселла и потерся о его лодыжку, снова издав мяуканье, словно пытался высказать хоть какую-то поддержку. Шерсть встала дыбом от собственной смелости. Что он делает? Зачем? Зачем показывать слабости этому человеку? Но Расселл замер. А потом опустился на корточки и, очень осторожно, будто боялся спугнуть, провел ладонью по спине кота. — Ты теплый, — сказал он удивленно. — Очень теплый. Его пальцы, длинные, сильные, с идеальными ногтями, погрузились в короткую, но густую шерсть, и Макс почувствовал, как по телу разливается волна удовольствия. Кошачьи инстинкты были беспощадны: мурлыканье вырвалось само собой, глубокое, вибрирующее. — Ты так громко мурлычешь, — голос Расселла стал мягче, почти нежным. — Это хорошо. Значит, тебе нравится. Он гладил его, пока по собственному телу разливалось умиротворение. Медленно, вдоль позвоночника, затем круговыми движениями за ушами кота. Макс прикрыл глаза и позволил себе просто чувствовать. «Я ненавижу его, — думал он, тая под прикосновениями. — Ненавижу. Ненавижу. Ненави... Господи, его руки, эти пальцы...» Джордж убрал руку слишком быстро, как показалось Ферстаппену. — Мне нужно готовиться, — тут же сказал он, но голос дрогнул. — Ты можешь остаться. Если хочешь. Но если твой хозяин придет ко мне и начнет предъявлять, то я без сомнений сдам тебя ему. Макс кивнул. Только потом понял, что коты не кивают, отчего быстро лизнул его пальцы шершавым языком. Расселл рассмеялся. Тихий, искренний смех, которого Макс никогда от него не слышал. Отвлечь британца получилось. — Хорошо, — сказал Джордж. — Договорились. Он вернулся за стол. Макс запрыгнул на подоконник (хотя кошачья половина так и подначивала пойти на колени Джорджа) и устроился так, чтобы видеть его профиль. Красивое лицо, подсвеченное лампой. Сосредоточенный взгляд. Губы, которые иногда шевелились, беззвучно проговаривая сложные термины и строки кода. «Что со мной происходит?» — подумал Макс. Задавленный густой путаницей мыслей, кот уснул под шелест страниц и тихий голос парня, который что-то бормотал про градиентный спуск и функции потерь. Ему снились пальцы. Длинные, теплые, которые гладили его шерсть так осторожно, будто он был чем-то драгоценным. Или не шерсть все же? А утром кота в квартире будто и не бывало. Может галлюцинации скосили Джорджа?

***

Следующая ночь. Джордж сидел за столом ровно до двух часов, перебирая материалы по компьютерной лингвистике, и с каждой минутой его взгляд всё чаще скользил к окну. Пустота. Только мокрое стекло, размывающее огни фонарей в желтые мазки, и черное небо без единой звезды — Лондон никогда не был щедр на небесные светила. Он поймал себя на том, что ждет чудного кота, в существовании которого уже сомневался. Это было абсурдно. Нелепо. Недостойно человека, который планировал каждую минуту своей жизни, который знал, что привязанность к чему-либо, кроме учебы и карьеры, — роскошь, которую он не может себе позволить. И всё же его пальцы барабанили по столу нервной дробью, а глаза возвращались к подоконнику каждые тридцать секунд. «Ты сошел с ума, — сказал он себе. — Ты ждешь животное, у которого явно есть хозяин, которое, возможно, уже забыло о твоем существовании». В 2:15 он встал, подошел к окну и открыл его. Холодный воздух ворвался в комнату, заставляя кожу покрыться мурашками. Джордж постоял минуту, вдыхая запах мокрого асфальта и выхлопных газов, а потом закрыл створку и вернулся к столу. В 2:47 он написал три строчки конспекта и перечеркнул их. В 3:12 — услышал легкий скрежет. Сердце пропустило удар. Джордж медленно повернул голову. Кот сидел на подоконнике. Тот же самый. Серебристо-черный, с огромными ушами-локаторами и глазами цвета зимнего неба в сумерках. Он смотрел на Джорджа с выражением, которое человек поневоле прочитал бы как укоризну: «Ты слишком долго, заставил меня ждать». — Ты вернулся, чудик — сказал Джордж, и в его голосе прозвучало то, чего он никак не ожидал. Облегчение. Кот фыркнул, будто говоря: «Конечно, вернулся, идиот. Где еще мне быть?». Он грациозно соскользнул с подоконника внутрь, оставляя влажные отпечатки лап на белом пластике, и направился прямо к креслу. Запрыгнул. Свернулся. И уставился на Джорджа. — Ты ведешь себя как хозяин, — заметил Расселл, прикрывая окно. — Это моя квартира, между прочим. Кот моргнул. Медленно. С явным презрением. Джордж не сдержал улыбки. Короткой, почти незаметной, но она обнажила ямочку на левой щеке, которую он обычно прятал за маской ледяного безразличия. — Хорошо, — сказал он, садясь за стол. — Будь по-твоему. Но не мешай. У меня завтра контрольная по базам данных. Кот, разумеется, не ответил. Но через пять минут он спрыгнул с кресла, подошел к ногам Джорджа и, устроившись прямо на его ступнях, свернулся клубком и замурчал, успокаивая. Тепло — невыносимое, живое тепло — разлилось по щиколоткам, проникая сквозь ткань домашних брюк. Джордж замер. — Это... — начал он, но не закончил. Ручка застыла в пальцах. Он смотрел на кота, на его мерно поднимающуюся спину, на серебристую шерсть, переливающуюся при свете лампы, и чувствовал, как напряжение последних дней начинает отпускать. Медленно, неохотно, будто ледяная корка, трескающаяся под весенним солнцем. Он написал конспект за час. Чисто, структурированно, без единой ошибки. И когда последняя строчка легла на бумагу, он откинулся в кресле и закрыл глаза. Кот по-прежнему лежал на его ногах, отчего Расселл боялся ими пошевелить даже на миллиметр. — Знаешь, — сказал Джордж тихо, почти шепотом, — я никогда не заводил домашних животных. Отец считал, что это отвлекает от учебы. Мама... мама хотела собаку, но папа сказал «нет», и она не спорила. Она вообще никогда с ним не спорила. Он помолчал. Кот не двигался, но Джордж почему-то знал, что тот слушает. Внимательно. С той особенной кошачьей сосредоточенностью, которая не оставляет места для сомнений. — Иногда я думаю, — продолжил он, и голос его стал еще тише, почти исповедальным, — что если бы я сказал «нет» хотя бы раз... всё было бы иначе. Но я не умею. Я говорю «да» отцу. «Да» университету. «Да» всем, кто чего-то от меня ждет. А сам... Он замолчал. Слова застряли в горле, как рыбные кости. Кот поднял голову. Его синие глаза, такие яркие, что казалось, они светятся изнутри, встретились с голубыми глазами Джорджа. И в этом взгляде было что-то человеческое. Что-то понимающее. — Глупости, — сказал Расселл, отводя взгляд. — Я разговариваю с котом. Следующая остановка — дурка. Он осторожно вытащил ноги из-под животного и поднялся. Потянулся, легкий хруст в спине отозвался приятной болью, и взглянул на часы. Половина пятого. — Мне нужно поспать хотя бы пару часов, — сказал он, обращаясь то ли к коту, то ли к самому себе. — Ты... снова можешь остаться... тебя хозяин выкинул что ли? Или ты сбежавший?.. Кот лишь моргнул. И запрыгнул на кровать. Джордж застыл на пороге спальни, наблюдая, как серебристое существо устраивается в ногах его кровати, аккуратно, почти церемонно, сворачиваясь в идеальный круг. — Наглость, — сказал он беззлобно. — Невероятная наглость, чудик. Он лег поверх одеяла, не раздеваясь, и закрыл глаза. Кот был приятным мурчащим источником тепла у его ног, и этот жар поднимался выше, по ногам, по позвоночнику, разливаясь в груди чем-то сладким и щемящим. «Мне нужно придумать ему имя», — подумал Джордж, проваливаясь в сон. Он не знал, что кот — Макс — не спал. Что синие глаза смотрели на него сквозь темноту, изучая каждый изгиб его лица, каждую морщинку на лбу, каждую видимую родинку. И что кошачье сердце билось так часто, как никогда не билось человеческое.

***

Третья ночь. Четвертая. Пятая. Кот приходил каждый раз. Ровно в половине третьего, Джордж проверил, заметил, запомнил. Раздавался тихий скрежет когтей по подоконнику, и серебристый силуэт появлялся за стеклом. Расселл перестал удивляться. Перестал задавать вопросы. Он просто открывал окно, впуская холод и чудоковатого кота, и возвращался к учебе с чувством странного, почти запретного спокойствия. С каждой ночью их ритуал становился всё более отточенным. Кот запрыгивал на спинку кресла, наблюдал за Джорджем ровно семь минут (Джордж засек однажды, когда скучал), а потом спускался и устраивался на его ногах. Принося тепло, а иногда — мурлыканье, низкое, вибрирующее, от которого по телу шли мурашки. Джордж разговаривал с ним, Хотя не планировал этого. Слова срывались с губ сами собой, в тишине бессонных ночей, когда стены квартиры сужались, а тишина становилась слишком громкой. Он рассказывал коту о преподавателях, которые его не понимали. О курсовых, которые писались в кровь. Об отце, который звонил раз в неделю ровно в семь вечера по воскресеньям и никогда не спрашивал «как ты», только «какие оценки». — Он не плохой человек, — сказал Джордж как-то ночью, гладя кота за ухом длинными пальцами. — Он просто... не умеет иначе. Мы будто передаем холод по наследству, как фамильные драгоценности. Кот приоткрыл один глаз. Синий, пронзительный. — Но иногда, — голос Джорджа дрогнул, — мне кажется, что я мог бы быть другим. Если бы попробовал. Если бы кто-то... Он не закончил. Не смог. Кот вдруг поднялся, потянулся, длинная, гибкая спина выгнулась дугой, и забрался на колени к Джорджу. Устроился прямо на бедрах, подняв мордочку на Рассела, и замер. Джордж замер тоже, не сводя глаз с животного. — Что ты делаешь, чудик? — прошептал он. Кот смотрел на него снизу вверх. И в этом взгляде было столько... понимания? Человечности? Чего-то такого, что Джордж не мог назвать, потому что у него не было для этого слов. Он лишь опустил руку на мягкую шерсть и погладил кота. Медленно, от головы до хвоста. — Ты странный, — сказал он тихо. — Ты слишком человечный, чудик. Макс невозмутимо прикрыл глаза, хотя сердце пропустило удар от этой фразы британца. Мурлыканье стало громче. И в этой тишине, в этом тепле, Джордж Уильям Расселл впервые за многие годы почувствовал, что он не один.

***

Утро. Джордж вошел в университетский коридор с двумя стаканами черного кофе в одной руке и сумкой, набитой конспектами, в другой. Он спал три часа, хотя кот ушел в семь, когда рассвет пробился сквозь лондонские тучи, но Расселл чувствовал себя... отдохнувшим? Это было странно, почти пугающе. Неужели его спокойствие и самочувствие теперь зависит от чужого или, боже упаси, бездомного животного? Он свернул за угол и врезался в кого-то. Кофе полетел на пол. Горячая коричневая лужа растеклась по линолеуму, задевая ботинки — его собственные и чужие. — Блять, — выдохнул кто-то знакомым, с хрипотцой и акцентом голосом. — Расселл. Конечно. Кто же еще мог с утра пораньше испортить мне всё. Джордж поднял глаза. Перед ним стоял Макс Эмилиан Ферстаппен. И мир снова накренился. Но Макс сегодня был... другим. Не таким, как в библиотеке, не таким, как в лифте. Его светлые волосы были влажными, будто он только что вышел из душа, и падали на лоб небрежными прядями. Под глазами залегли синие круги, вероятно он почти или вообще не спал. Но… Губы. Они были все такие же красные, чуть припухшие и даже на вид невероятно мягкие. Как будто их только что целовали. На нем была простая белая футболка, которая обтягивала плечи и узкую талию, и джинсы, сидящие на бедрах так низко, что Джордж на секунду отвлекся от созерцания возмущенного лица. — Вы пялитесь на меня?… — спросит Макс, и его голос стал тише. — Прекратите. — Я смотрю на ущерб, который вы причинили моему кофе, — невозмутимо ответил Джордж, беря себя в руки. — Капучино с корицей. Макс скрестил руки на груди. Жест был защитным и таким детским? Это почему-то задело Джорджа сильнее, чем любое оскорбление. — Я не виноват, что вы носитесь по коридорам, как... — Макс запнулся, подыскивая слово. — Как лось в брачный период. — Элегантное сравнение, — Расселл наклонил голову, и его голубые глаза сузились. — Филологический факультет вас явно потерял. — А вы, видимо, посещали курсы остроумия для роботов, — огрызнулся Макс, и его щеки порозовели. — Никакой эмоциональной окраски, один сухой расчет. Вы вообще человек, Расселл? Или вас собрали в лаборатории? Джордж почувствовал, как что-то горячее поднимается из груди в горло. Редкое, почти забытое чувство. Гнев. Настоящий, живой гнев, а не та ледяная вежливость, которой он обычно отделывался. — По крайней мере, — сказал он, делая шаг вперед, сокращая расстояние между ними до опасного, — я не устраиваю истерик из-за каждой мелочи. Ваша вспыльчивость, Ферстаппен, известна всему университету. Слышал, на первом курсе вы разбили клавиатуру в компьютерном классе, потому что не смогли вовремя сохранить эссе. Макс побледнел, а потом покраснел — ярко, от шеи до корней волос. — Это была... — начал он, сжав кулаки, даже взгляд отвёл. — Это был несчастный случай. И вообще, откуда вы... — Университет — маленькое место, — перебил Джордж, и его губы изогнулись в холодной, но изящной усмешке. — Слухи распространяются быстрее, чем вирус в общежитии. Особенно такие вкусные. Он ожидал взрыва. Может быть, даже удара, он видел, как напряглись мышцы на руках Макса, как побелели костяшки. Но Ферстаппен вдруг... просто выдохнул. Шумно, дрожаще, будто сдувшийся воздушный шарик. — Знаете что, — сказал он тихо, и в его голосе не осталось ни капли прежней агрессии, только усталость. — Забейте на свой кофе. Я куплю вам новый. Только... только прекратите, прошу вас. Пожалуйста. Джордж опешил, глупо моргнул. Это было неожиданно. Настолько неожиданно, что он потерял дар речи на целых три секунды — рекордное время для человека, который всегда знал, что сказать. — Что? — выдавил он наконец. — Кофе, — повторил Макс, не глядя на него. Его взгляд был прикован к луже на полу, которая уже начала подсыхать. — Я куплю вам новый. Капучино с корицей. Потому что... потому что это я виноват. Шел слишком быстро. Не смотрел. Он поднял глаза, встречаясь с теми, что ошарашенно глядели на него. — Мир? — спросил Макс, и в его голосе прозвучало что-то неуловимо разбитое. Что-то, отчего сердце Джорджа сжалось. — Мир, — ответил он, не понимая, зачем и с чем соглашается. Они пошли в университетскую кофейню молча. Макс заказал два капучино с корицей и протянул один стаканчик Джорджу. — Держите. — Спасибо. Они стояли у стойки, глядя друг на друга, молчание было тяжелым, липким, как патока. Джордж заметил, что Макс держит свой стаканчик обеими руками, будто пытаясь согреться, хотя в кофейне было довольно тепло, даже жарко. И что его пальцы дрожат. Едва заметно, но дрожат. — Вы не спали, — сказал Джордж, не спрашивая. Макс вздрогнул, а губы приоткрылись в немом «о». — С чего вы взяли? — Круги под глазами. Реакция замедленная. И вы пьете кофе с сахаром, хотя я заметил в библиотеке, что вы предпочитаете без. Макс замер, снова опустил взгляд в пол, словно там написана подсказка для продолжения диалога. — Вы... следили за мной? — Наблюдал скорее, — поправил Джордж, и сам удивился, как это прозвучало. — Разница есть. Ферстаппен медленно поднял взгляд и кто-то из студентов толкнул Макса плечом, спеша к выходу, и тот качнулся вперед, прямо в грудь Джорджа. На секунду. Одно мгновение, когда нос Макса уткнулся в ключицу Расселла, и запах кедра, тот самый, с примесью ванили, ударил в британскую голову с утроенной силой. — Извините, — прошептал Макс, отступая. — Ничего, это не ваша вина…, — ответил Джордж, чувствуя, как горит кожа там, где прикоснулся к нему Ферстаппен. Они разошлись в разные стороны. Не попрощались. Не обменялись номерами. Но Джордж думал об этом запахе весь день. И о том, почему чудаковатый гость в его квартире пахнет так же. Возможно он сошёл с ума.

***

Макс Ферстаппен до септиков ненавидел себя. Это не было новым чувством. Он ненавидел себя с детства — за это проклятие, за слезы, за то, что не мог быть достаточно хорошим для отца, для матери, для всех, кто ждал от него величия. Но сейчас эта ненависть была острой, как битое стекло, и она впивалась в горло каждый раз, когда он вспоминал утро понедельника. «Я куплю вам новый кофе». Господи. Что за идиотская слабость? Предложить кофе, признать вину, которой не видел, после того, как этот британец на него слегка надавил? Макс сидел в своей комнате в общежитии, маленькой, тесной, с вечно скрипящей кроватью и видом на кирпичную стену, и смотрел на свои руки. Человеческие руки. Пальцы, которыми он полчаса назад нажимал клавиши на ноутбуке, пытаясь написать эссе по дипломатическому этикету. Пальцы, которые почти каждую ночь становились мягкими лапами. О его способности знали три человека: отец (к великому сожалению), мать, которая бросила всё и уехала, когда Максу было четырнадцать, и Шарль — его лучший друг, единственный человек вне семьи, которому он доверял этот секрет. «Это проклятие, — сказал ему отец однажды, когда Макс случайно превратился в кота, лет в восемь, перепугав репетитора, что выбежала из дома с криками: «я вызову экзорциста и священника!». — Ты должен скрывать это. Если кто-то узнает… тебя отправят в лабораторию. Будут резать. Изучать. Ты станешь подопытным кроликом или тебя просто убьют». Отец был жесток, но не глуп. И Макс верил ему, ненавидел себя за эту способность сильнее, чем за всё остальное. Но сейчас... сейчас он лежал на кровати, свернувшись калачиком, и вспоминал, как пальцы Расселла гладили его кошачью шерсть. Медленно. Осторожно. С такой нежностью, которую Макс никогда не получал от людей, которую вообще никогда не получал. «Ты теплый, — сказал тогда Расселл. — Очень теплый». Макс зарылся лицом в подушку и жалобно застонал. — Ты в порядке? — голос Леклера раздался из динамика телефона. Макс забыл, что они на связи, друг позвонил полчаса назад, и Макс слушал его вполуха, пока тот рассказывал о своем проекте по архитектуре. — Макс? Ты там че уснул и тебе эротика снится? — Нет, — прошептал Макс в подушку. — Шарль... я походу влип. А то и хуже, въебался. — В каком смысле? Макс перевернулся на спину, уставившись в потолок. Трещина в штукатурке напоминала очертания кота — иронично. — Помнишь… Тот парень, о котором я говорил? Джордж Расселл. Я... я превратился в кота и пришел к нему в квартиру. Ночью. Тишина. А потом Шарль расхохотался — громко, заливисто, с той особенной теплотой, которая делала его лучшим другом в мире. Но конкретно сейчас: худшим. — Ты че, серьезно? — сквозь смех спросил он. — Ты проник в квартиру парня, которого ненавидишь, в обличье котенка? — Я не проникал и вообще-то кота! — возмутился Макс, хотя знал, что это ложь. Он проник. — Я просто... забрался на подоконник. Случайно. Я был в стрессе из-за экзаменов, понимаешь? Иногда я теряю контроль, когда... — Когда ты в стрессе, ты превращаешься в кота и идешь к тому, кто вызывает у тебя ещё больший стресс? — перебил Шарль, и в его голосе появилось подозрительное веселье и стеб. — Это не стресс, Макс. Это... я даже не знаю, как это назвать. — Не называй никак, — огрызнулся Макс. — Просто... он гладит меня. Ну, кота. Меня в обличье кота. Ну ты понял. И ещё говорит со мной. Рассказывает о своей жизни. И он... он абсолютно другой, когда думает, что никто не видит. Не такой ледяной, не такой надменный. Шарль замолчал. Макс слышал, как он что-то печатает на клавиатуре компьютера, наверное, открыл очередной чертеж. — Похоже, на подростковую влюбленность, Макс, — сказал Шарль наконец, без тени насмешки. Просто констатация факта. — Ты че ебнулся? — огрызнулся Макс слишком быстро. — Я ненавижу его до кончиков пальцев. — Можно и то, и другое одновременно, — философски подметил Шарль. — Моя Алекс говорит, что грань между любовью и ненавистью очень тонкая. Она художник, она разбирается в оттенках. Особенно в оттенках чувств… — Твоя девушка учится на первом курсе и красит ногти в красный цвет, — проворчал Макс. — Не думаю, что она эксперт по человеческим чувствам. — Она эксперт по моим чувствам, — с теплотой сказал Шарль, явно улетевший в облака со своей любовью. — И она говорит, что ты слишком много времени проводишь в своем коконе. Тебе нужно с кем-то говорить по-настоящему. Кстати, поэтому я тебе и позвонил. Ты же даже от прогулки отказываешься. Макс закрыл глаза и тяжело вздохнул. Перед внутренним взором возникло лицо Расселла. Голубые глаза, которые умели быть льдом, но становились теплыми, когда смотрели на кота. Тонкие губы, которые иногда, очень редко, изгибались в настоящей улыбке. Длинные пальцы, которые гладили шерсть так осторожно, будто боялись навредить. — Я не могу, — сказал Макс. — Он меня тоже ненавидит. Всё сложно. — Или очень просто, — ответил Шарль. — Подумай об этом. Макс скинул трубку, положил телефон и уставился в потолок, чувствуя как сердце отбивает ритм в горле. В два часа ночи он снова превратился в кота. И снова оказался на подоконнике квартиры Джорджа Уильяма Расселла. В эту ночь Джордж был другим. Макс заметил это сразу, как только скользнул внутрь. Обычно Расселл сидел за столом, погруженный в конспекты, и только иногда бросал взгляд на кота. Сегодня же он стоял у окна, глядя на ночной город, и его плечи были напряжены так, будто на них лежала тяжесть всего мира. — Ты пришел, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был хриплым, будто он плакал. Или не спал несколько суток подряд. — Я уже думал... Макс запрыгнул на подоконник и сел рядом с ним, касаясь боком его руки. Тепло. Джордж опустил ладонь на его спинку и погладил. Рассеянно, механически, как человек, который делает это не потому, что хочет, а потому, что ему просто нужно к чему-то прикоснуться. — Сегодня звонил отец, я ещё удивился почему он не позвонил в воскресенье…, — выдавил он наконец. — Сказал, что я должен взять дополнительные курсы по управлению проектами. Чтобы «расширить горизонты». Иначе он полностью прекратит финансирование. Кот замер, чувствуя как шерсть становится дыбом. — Это не проблема денег, нет…, — продолжил Джордж, и его голос дрогнул. — У меня есть сбережения. Стипендия. Я мог бы выжить без его помощи. Но дело не в этом. Дело в том, что он... он никогда не спрашивает, чего хочу я. Он просто говорит, и я киваю. Я даже не пытаюсь... Он повернулся к коту, и в свете уличных фонарей Макс увидел это лицо. Бледное. Уставшее. С красными глазами — да, он плакал. Джордж Уильям Расселл, мраморный принц программной инженерии, плакал в одиночестве своей идеальной квартиры. — Иногда мне кажется, — сказал он едва слышно, — что я стал котом. В смысле... я смотрю на людей, а они на меня, и я чувствую, что мы говорим на разных языках. Я слышу их слова, но не могу понять эмоций. А они не понимают меня. А ты понимаешь меня? Макс вдруг понял, что его лапа лежит на руке Расселла. Он не помнил, когда положил её туда. Инстинкт. Животный. Глупый. Джордж удивленно посмотрел на кошачью лапу, на выпущенные когти, которые царапали его кожу — не больно, просто ощутимо — и вдруг рассмеялся. Тихий, надломленный смех. — Ты меня утешаешь? — спросил он. — Серьезно? Кот утешает человека, который выше его в десять раз по интеллекту? Макс мурлыкнул. Громко, настойчиво, вкладывая в этот звук всё, что не мог сказать словами, даже несмотря на то, что его только что обозвали тупым котом. Инстинкт утешить хозяина оказался выше. Джордж вдруг опустился, высокий, широкоплечий, на коленях перед котом, и обхватил его мордочку ладонями. Большими, теплыми, пахнущими кофе и бумагой. — Ты пиздец какой странный, — в сотый раз за все эти дни повторил он. — Ты слишком похож на человека. Иногда мне кажется, что ты понимаешь каждое мое слово, понимаешь больше чем все эти люди вокруг… Он наклонился и поцеловал кота в лоб. Маленькое сердечко забилось с бешеной скоростью, готовое выпрыгнуть из грудиной клетки. Губы Расселла… мягкие, чуть шершавые от обветривания, прижались к его кошачьему лбу на долгую для животного секунду. И в этой секунде Макс напрочь забыл, как дышать. — Спасибо, что ты есть, — прошептал Джордж, отстраняясь. — Даже если ты просто кот. Даже если завтра ты не придешь. Спасибо за эти ночи. Он вытер глаза тыльной стороной ладони и осел на пол, облокотившись спиной об стену. Макс остался сидеть на подоконнике, чувствуя на лбу тепло поцелуя, и понимал, что пропал. Окончательно. Бесповоротно. Он не ненавидел Джорджа Расселла. Он боялся его. Потому что этот человек, холодный, недосягаемый, идеальный, был всем, чем Макс хотел быть. И всем, чего он боялся захотеть. «Боже, — подумал Макс, инстинктивно спрыгивая с подоконника и направился к парню, автоматически запрыгивая тому на колени, сворачиваясь клубком. А тот лишь прижал кота к груди. — Боже, что ты со мной делаешь, Джордж». Расселл сегодня заснул первым — сидя на полу, прислонившись спиной к стене, с котом на руках. Его дыхание стало ровным от мурлыканья Макса, который изо всех сил пытался расслабить Джорджа. А сам Макс не спал. Он смотрел на лицо человека, которого хотел ненавидеть, и гладил его щеку своей пушистой мордочкой. «Я не могу ненавидеть тебя…», — подумал он. И испугался этой мысли так сильно, что чуть не превратился обратно в человека прямо на руках у Расселла. Только чудом удержал контроль. Но это чудо было последним.