Котов нельзя не любить

Макс возвращался в явь медленно, нехотя, словно выныривал из тёплой, вязкой глубины на поверхность. Первым, что он ощутил, было прикосновение — бережное, почти невесомое, чьи-то длинные пальцы скользили по его волосам, перебирая спутанные пряди с той томительной, гипнотической лаской, от которой хотелось мурлыкать. Он разлепил тяжёлые веки и тут же наткнулся взглядом на Джорджа. Тот сидел на самом краю постели, неестественно прямой, уже облачённый в безупречно отглаженную голубую рубашку, и держал в руке керамическую кружку, от которой поднимался тонкий, вьющийся парок. Кофе. Терпкий, густой аромат щекотал ноздри. Но куда сильнее, чем запах напитка, Макса поразило выражение, застывшее на точеном лице британца — сложное, многослойное, ускользающее от любых возможных определений. Нечто среднее между затаённой нежностью и той глубинной, почти болезненной задумчивостью, какая бывает у людей, принявших судьбоносное решение. — Доброе утро, — произнёс Джордж, и его голос, лишённый привычного льда, звучал непривычно мягко, обволакивающе, как тёплый кашемир, в который Ферстаппену хотелось укутаться. Макс сморгнул остатки сна и приподнялся на смятых простынях. Волосы его пребывали в живописном хаосе, старая футболка задралась до рёбер, обнажая бледную, незащищённую полоску живота, и он поспешно одёрнул её вниз, чувствуя, как к скулам приливает жар смущения, которого не должно быть. — Доброе, — отозвался он хриплым, ещё не проснувшимся голосом, пропитанным вибрирующим акцентом. — Который час? — Всего восемь, — Джордж протянул ему вторую кружку. — Я сварил тебе кофе, не знал точно какой ты любишь, но… почему-то мне вздумалось, что ты любишь послаще, поэтому тут две щедрые ложки сахара. — Да, ты прав, я люблю слаще. — с легкой улыбкой Макс сомкнул пальцы на тёплой керамике, и их руки неизбежно встретились. Прикосновение вышло мимолётным, но его хватило, чтобы лавина вчерашних воспоминаний обрушилась с головой: дурманящие поцелуи, лихорадочные объятия, его собственный, сорвавшийся на шёпот вызов, и краска на его щеках сделалась гуще, заливая шею и кончики ушей. — Я... — начал он, мучительно подбирая слова для этого абсолютно нового, хрупкого утра, которое в его голове отпечаталось лишь мечтаниями. — Не нужно, — склонив голову набок, мягко перебил Джордж, и в его интонации не было ни капли снисхождения. — Ничего не нужно. Всё, что случилось вчера... это было единственно верным на мой взгляд. Я не хочу, чтобы ты терзал себя сожалениями и пойму если ты захочешь оборвать это всё. Макс поднял на него глаза — на эту прозрачную, как арктический лёд, голубизну радужек, на влажные после душа тёмно-русые пряди, зачёсанные назад, на строгую линию тонких губ, которые минувшей ночью поклонялись каждому миллиметру его кожи с таким благоговением, что земля уходила из-под ног. — Я не жалею, — произнёс он твёрдо. — Ни об одной секунде. Они сидели на смятой постели, разделённые лишь парой десятков сантиметров, пили обжигающий кофе и смотрели друг на друга. И в этом молчаливом созерцании больше не осталось ни следа былой вражды, ни тени невысказанных обид. Только что-то совершенно новое, трепетное и пугающе невесомое — словно первый, ещё не растаявший от дыхания снег. Но еще между ними была пропасть. Пропасть длиной в тайну, которую хранит Ферстаппен и которая пугает его до мозга костей. — Сегодня у меня экзамен, — нарушил тишину Джордж, заставляя Макса вернуться в пучину реальности, где он все еще наглый «лжец». — В десять. Ты можешь остаться здесь, если хочешь и если у тебя нет занятий сегодня, конечно... Ключ лежит под ковриком, если все же решишь уйти. Макс просто коротко кивнул, смакуя возможность остаться в уюте квартиры своего объекта обожания. И плевать он хотел на подготовку к экзаменам, хотя, наверное, этого делать точно бы не стоило. — Я останусь, — четко отрезал он. — Приготовлю тебе обед, в качестве... в качестве благодарности за гостеприимство. Но! Я не даю гарантий, что это будет вкусно. Джордж улыбнулся — той редкой, подлинной улыбкой, которая преображала его аристократические, холодноватые черты, делая их почти мальчишескими. Она вспыхивала лишь в моменты абсолютного, ничем не замутнённого счастья. — Тогда договорились, — сказал он. Джордж склонился и поцеловал Макса в лоб — быстро, почти целомудренно, по-отечески бережно — и вышел за дверь, оставив после себя лишь гаснущий аромат бергамота и дерева. Макс остался в одиночестве, в сердце чужой квартиры. Он сидел неподвижно несколько долгих минут, вдыхая шлейф парфюма Расселла, словно тот ещё был внутри. Допил давно остывший кофе, а затем поднялся и, движимый каким-то необъяснимым магнетизмом, приблизился к подоконнику — к тому самому, на котором провёл бесчисленное множество ночных часов в обличье серебристого зверя. Стекло обожгло ладони ледяной гладью, и он прижался к нему пылающим лбом, вглядываясь в затянутое серой пеленой небо. «Я ведь бывал здесь, — пронеслось в его голове. — Я наблюдал за ним, видел, как он зубрит конспекты, как рассеянно пьёт крепкий кофе, как его длинные пальцы ласково чешут меня за ухом, пока я притворяюсь странным и заблудшим котом». Он зажмурился, и горький шёпот сорвался с его губ сам собой: — Прости, что я не открыл тебе правду, что я жалкий трус. Но я до чёртиков боюсь, что если ты узнаешь... ты больше никогда не посмотришь на меня с этим теплом. Где-то позади раздался глухой, едва уловимый стук. Макс резко обернулся, сердце пропустило удар. Видимо звук донесся из соседней квартиры. А на том самом кресле, где он привык спать, свернувшись пушистым клубком — в бледном утреннем свете сиротливо поблёскивали несколько тончайших серебристых шерстинок. Немые свидетели его ночных визитов, оставленные по преступной невнимательности. Он приблизился на негнущихся ногах, собрал улики дрожащими, непослушными пальцами и крепко зажал в кулаке, чувствуя, как к горлу подкатывает удушливый ком паники пополам с виной. «Я должен выложить ему всё, до последней детали». Он не представлял, хватит ли у него духу. Но знал абсолютно точно — врать и дальше немыслимо.

***

Джордж вернулся с экзамена в половине первого. За окнами моросил мелкий, нудный дождь, и его пальто пахло сыростью, мокрым асфальтом и той особенной, пронизывающей промозглостью, какая бывает только в Лондоне в конце семестра. Он чувствовал себя странно — опустошённо и в то же время наэлектризованно, словно по венам пустили ток малой мощности. Задания оказались зубодробительными: алгоритмы машинного обучения, нейронные сети — всё то, в чём он обычно разбирался с холодной, хирургической точностью. Он справился. Если не на высший балл, то на крепкий, уверенный. В иной день этого хватило бы для тихого, сдержанного удовлетворения — он бы налил себе чай, раскрыл бы следующую книгу и продолжил бы существовать в своём безупречно выверенном мире. Но сегодня всё его существо, каждая клетка, каждый нерв были сосредоточены не на формулах и алгоритмах, а на человеке, который остался в его квартире. На светлых, растрёпанных волосах, на пухлых губах, на синих глазах, которые вчера смотрели на него с мольбой и желанием. «Он остался у меня, — думал Джордж, поднимаясь по лестнице и перешагивая через ступеньку. — Согласился так легко и доверчиво, словно именно этого и ждал. А если бы на моём месте оказался кто-то другой? Если бы так же предложил ему ночлег, и он так же остался бы?» От этой мысли что-то внутри сжалось в тугой, ревнивый узел. Он одёрнул себя — это было иррационально, глупо, не в его правилах. Но ревность, однажды проснувшись, уже пустила свои тонкие, ядовитые корни где-то под сердцем, которое колотилось где-то в горле, когда он вставлял ключ в замочную скважину. Металл звякнул, механизм поддался с мягким щелчком, и дверь отворилась. Его встретил запах. Тёплый, густой, обволакивающий — жареный лук, чеснок, томаты, сушёный базилик и что-то ещё, сладковатое, похожее на мускатный орех. Запах еды. Запах дома. Запах, которого в этой квартире не было никогда — здесь всегда пахло лишь кофе, бумагой и его собственным одеколоном. Джордж на секунду замер на пороге, оглушённый этим ароматом, как ударом под дых. А потом он шагнул в гостиную, повернул голову в сторону открытой кухни, и сердце пропустило удар. Ферстаппен стоял у плиты с нечитаемым выражением на лице. В его фартуке, том самом светлом, льняном, который Джордж надевал ровно раз в год — на Рождество, когда по старой семейной традиции готовил индейку. Фартук, купленный три года назад в каком-то бутике из чувства перфекционизма, а не необходимости. Фартук, который висел на крючке забытый и ненужный — до этого самого мгновения. Сейчас он был на Максе. Завязанный на талии в два тугих узла, потому что иначе просто сползал бы, свисал почти до колен, делая фигуру голландца ещё более желанной, ещё более... домашней. Светлый лён оттенял бледную кожу Макса, и в этом контрасте было что-то невыразимо интимное, почти супружеское, словно это в порядке вещей видеть именно такого Ферстаппена на своей кухне. — Ты уже вернулся, — сказал Макс, не оборачиваясь, пока глаза упрямо следили за состоянием еды на плите. Его голос прозвучал ровно, даже буднично, но Джордж — уже умевший читать его интонации, как нотные знаки — мгновенно уловил напряжение. Оно вибрировало под поверхностью, точно натянутая до предела скрипичная струна, готовая лопнуть от одного неосторожного прикосновения. Плечи Макса были неестественно прямыми, а лопатка под тонкой тканью футболки проступала острым, беззащитным крылом. — Вернулся, — отозвался Джордж, закрывая дверь, вешая ключ на латунный крючок и неспешно стягивая мокрое от дождя пальто. — Как прошло твоё утро? — Нормально, — Макс помешал что-то в сковороде длинной деревянной лопаткой; густой томатный соус булькал и шипел, разбрызгивая крошечные алые капли. — Я решил приготовить пасту с томатным соусом. Надеюсь, ты не против, что я бесцеремонно рылся в твоём холодильнике и орудую на твоей кухне. — Абсолютно не против, — ответил он, чувствуя, как внутри разливается щемящее, почти болезненное тепло. — Не думал, что ты будешь прям готовить… — Я много чего умею вообще-то, — Макс наконец повернулся к нему, и Джордж увидел его лицо. И тут же понял: что-то было не так. Катастрофически не так. Пухлые, манящие губы, которые прошлой ночью он целовал, пока не онемели собственные, сейчас были сжаты в тонкую, белёсую линию. На скулах — ни румянца, ни той живой, тёплой краски, которая так шла ему. А глаза... смотрели куда угодно — на кастрюлю, на плиту, на собственные пальцы — но только не на Джорджа. Они избегали встречи, прятались, ускользали, словно сама мысль о зрительном контакте причиняла Максу физическую боль. — Макс, — Джордж сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Что-то случилось? — Ничего, с чего ты взял? — ответил Макс слишком быстро, резко и поспешно, отворачиваясь обратно к плите с той неестественной скоростью, какая бывает у людей, пойманных на лжи. — Всё нормально. Просто... я плохо спал. Чужая постель, всё такое. Это была откровенная, неприкрытая ложь. Джордж знал это — абсолютно точно, без тени сомнения. Он знал это по тому, как напряглись плечи Макса, как побелели костяшки на руке, сжимающей половник с такой силой, словно тот был оружием. Он чувствовал эту ложь кожей, нутром, каждой клеткой своего аналитического, высеченного годами учёбы мозга, умеющего распознавать паттерны, несоответствия, фальшь. — Ты спал как убитый, — сказал он спокойно, почти мягко. — и сопел к тому же, как младенец. Не поверю, что в общаге тебе спалось лучше. Макс замер. Половник остановился в воздухе. Соус тихо шипел на плите, заполняя паузу своим влажным, горячим звуком. — С чего ты взял, что я вру блять? — спросил он наконец, и в его голосе прорезались знакомые стальные, колючие нотки. Те самые, которые Джордж слышал в их первые столкновения — в библиотеке, в коридорах, во всех тех местах, где они сталкивались, как две планеты, сбивающие друг друга с орбит. — Потому что я тебя вижу, — ответил Джордж, подходя к кухонному столу и опускаясь на стул. — Вижу твоё напряжение, которое можно резать ножом. Ты не смотришь на меня, отводишь взгляд, как напроказничавший ребёнок. Ты сжимаешь этот несчастный половник так, будто хочешь переломить его пополам. Что-то произошло, пока меня не было. Скажи мне, что случилось… Пожалуйста. Макс молчал долгую, тягучую, как расплавленная карамель, минуту. В тишине было слышно только бульканье томатного соуса на плите, шипение пара над кастрюлей с пастой и неумолимое, методичное тиканье настенных часов — каждое «тик-так» отдавалось где-то в висках пульсирующей, глухой болью. — Ничего не произошло, — на выдохе сказал наконец Макс, выключая конфорку одним резким, почти яростным движением. — Я просто... много думал. — О чём же? — О нас, — Макс развернулся к нему всем корпусом, и в его глазах наконец сверкнула та смесь боли и вызова, от которой у Джорджа перехватило дыхание. — О том, что всё это происходит слишком быстро, стремительно. Слишком неправильно. О том, что ты меня толком не знаешь. О том, что если бы ты знал... — он осёкся, сглотнул, и кадык на его горле нервно дёрнулся, призывая взгляд Рассела на себя. — Если бы ты знал, ты бы, возможно, не стал... Джордж почувствовал, как ледяная волна нервов прокатилась по позвоночнику, оседая где-то внизу живота холодным, тяжёлым комом. — Что ты хочешь этим сказать? — спросил он, и его голос стал тише, ниже, опаснее — как затишье перед бурей. — То, что я совсем не тот, за кого ты меня принимаешь, — Макс рефлекторно отступил на шаг, упираясь лопатками в кухонный гарнитур, словно ища опору в безликой мебели. — Во мне есть странные и пугающие факторы. Такие, которые заставят тебя смотреть на меня иначе. С отвращением и ужасом. С той же ненавистью, с какой ты смотрел на меня в библиотеке три месяца назад. Джордж медленно сделал шаг к Ферстаппену, и небольшая разница в росте сейчас казалась пропастью, непреодолимой и красноречивой. Он возвышался над Максом, смотрел на него сверху вниз, и в его голубых глазах застыл лёд — тот самый, пугающий, непроницаемый, который люди видели на лекциях и в коридорах. — Тогда скажи мне, — потребовал он. — Не играй со мной в загадки. Я ненавижу, когда люди не договаривают. Я ненавижу неопределённость, неясность, эти твои «странные факторы». Говори прямо, Макс. Словами через рот, как человек. Что именно в тебе такого, о чём я должен знать? Макс сжал кулаки — так, что ногти впились в ладони, оставляя лунки на разгорячённой коже. Лицо его побледнело ещё сильнее, став почти прозрачным, как тончайший фарфор, но красные пятна вспыхнувшей ярости лезли по шее, создавая странный контраст, не предвещающий ничего хорошего. — Я не могу, — лишь выдохнул он. — Не сейчас. Ты не понимаешь, чего ты просишь. — А как? — Джордж подался вперёд, теперь их разделяло совсем немногое. — Мы целовались вчера, ты сидел у меня на коленях, прижимался ко мне, спал в моей постели. А теперь ты стоишь здесь, в моём фартуке, в моей квартире, и говоришь загадками о каких-то «странных факторах» блять, но не можешь назвать их вслух? Ты считаешь, это честно? По отношению ко мне? Ко всему, что между нами произошло? — А ты считаешь, честно давить на меня? — голос Макса сорвался на полтона выше, в нём прорезалась та самая хрипотца, которая появлялась, когда он злился или защищался. — Ты считаешь, честно требовать от меня откровенности, когда сам три чёртовых месяца притворялся, что меня ни во что не ставишь? Когда в библиотеке смотрел на меня как на пустое место, как на грязь под своими идеальными ботинками? Ты мое существование хотел отрицать, Джордж, а теперь вдруг тебе понадобилась правда? Вся, сразу и без остатка? Не тактично, джентельмен, не по твоему ебучему этикету. — прошипел Ферстаппен, словно злой кот, шесть которого стоит дыбом. — Я уже извинился за библиотеку! — Джордж почти кричал, и его голос, обычно такой ровный и сдержанный, сейчас звенел от эмоций. — Извинения ничего не меняют, извинения не порождают доверия, оно приходит, твою девизию, постепенно! — Макс шагнул к нему, сокращая последние сантиметры, и в его синих, как грозовое море, глазах полыхал настоящий огонь — яростный, обжигающий, но за ним, в самой глубине, прятался тот самый страх. — Ты понятия не имеешь, каково это — каждый день видеть тебя в коридорах, чувствовать твой запах, слышать твой голос, и знать, что для тебя я — пустое место. Что ты смотришь сквозь меня. Что я для тебя — никто. Я приходил в библиотеку не за книгой, Джордж! Я приходил туда, потому что там был ты. А ты даже не замечал моего существования, пока я не встал перед твоим драгоценным столом. — А теперь ты для меня — не никто, — Джордж схватил его за запястье — не сильно, не грубо, но достаточно твёрдо, чтобы не дать отступить или сбежать. — Теперь ты для меня — человек, который изменил всё. Который заставил меня чувствовать то, чего я не чувствовал никогда и не хотел чувствовать вовсе. Поэтому я и требую правды, Макс. Потому что ты мне не безразличен. Потому что я... — он запнулся, сглотнул ком в горле, и его пальцы чуть дрогнули. — Потому что я хочу быть с тобой. Но не с тем, кто мне врёт и прячется. Не с тем, кто говорит загадками, пока я схожу с ума от неизвестности. Макс вырвал руку резким, судорожным движением. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым, грудь под фартуком вздымалась часто и неровно, как у загнанного зверя. — Ты не понимаешь, — сказал он, и его голос предательски дрогнул. — Это не ложь. Ложь — это когда выдумываешь несуществующее. А это... это часть меня, понимаешь? Такая же, как мои глаза, как мои руки, как моё сердце. Это то, с чем я живу с детства. То, что сделало меня изгоем даже в собственной семье. То, из за чего меня собственный отец оклеймил чудовищем! Джордж замер. Слово ударило его наотмашь, лишив воздуха, а мысли спутались в клубок, пытаясь найти хоть какую-то версию. Не мог же Ферстаппен быть убийцей… Или ещё чего хуже? — Чудовищем? — переспросил он тихо, и его голос прозвучал почти шёпотом. — Макс... о чём ты говоришь? Я все меньше и меньше… — О том, что я... — Макс поднял на него глаза — влажные, полные отчаяния, такого искреннего и разбитого, что у Джорджа защемило сердце. Но слёз не было, Ферстаппен не плакал, скорее он сражался. Сражался с самим собой, со своим страхом, с проклятием, которое висело на нём тяжким грузом с восьми лет. — Я не знаю, как тебе это сказать. Я никогда никому не говорил. Кроме Шарля. И то лишь потому, что он сам заметил, сам догадался, сам пришёл ко мне и сказал: «Я знаю, кто ты, и мне всё равно». — Макс, — Джордж сделал шаг вперёд, протягивая раскрытую ладонь, как протягивают руку испуганному и выброшенному котенку. — Что бы это ни было, я... — Не прикасайся ко мне! — Макс отшатнулся, как от удара, вжимаясь спиной в холодный бок холодильника, и его голос сорвался на крик. — Если ты прикоснёшься... я не смогу... я потеряю контроль... — Какой контроль? — Джордж нахмурился, и его пальцы застыли в воздухе, не дотянувшись до плеча Макса. — Ты говоришь загадками, ходишь вокруг да около, а я ничего не понимаю! Просто скажи, блять, что происходит, Ферстаппен! И тогда Макс выкрикнул это. Выкрикнул так громко, так отчаянно, что его голос разнёсся по маленькой кухне, ударился о кафельные стены и вернулся эхом, полным боли. — Я КОТ! Я тот самый кот, который приходит к тебе каждую ночь! Серебристый! С синими глазами! Который спит у тебя на груди и слышит, как бьётся твоё сердце! Это я! Всё это время — я! Он не договорил. Это произошло не так, как обычно — не плавно, не под контролем, не по его воле. Это был взрыв, конвульсия, судорога, пронзившая позвоночник от копчика до самого затылка. Макс вскрикнул — от боли, от ужаса, от того, что проклятие, которое он так долго прятал, так тщательно скрывал, так отчаянно запирал внутри, вырвалось наружу в самый неподходящий, самый катастрофический момент. Фартук соскользнул с его плеч, упав на пол мягкой льняной волной вместе с одеждой. Джордж смотрел, расширенными до предела глазами, как человеческое тело Макса искажается, уменьшается, перестраивается — как перестраивается сама реальность, отказываясь подчиняться законам физики и здравого смысла. Как его синие, бесконечно синие глаза становятся огромными, вертикальными, светящимися в полумраке кухни, точно два сапфира, подсвеченные изнутри. Это заняло меньше трёх секунд. Трёх секунд, которые перевернули мир Джорджа с ног на голову и заставили усомниться в реальности. На полу, в луже бледного света от лампы, стоял кот. Серебристо-чёрный девон-рекс, с тонкой, волнистой шерстью, с большими ушами и пронзительными синими глазами. Тот самый кот, который приходил к нему каждую ночь на протяжении многих недель. Тот самый кот, которого он гладил долгими бессонными ночами, прижимая к груди и слушая его успокаивающее мурлыканье. Тот самый кот, которого он целовал в тёплый, пушистый лоб и которому шептал все свои тайны и терзания. Джордж застыл, пребывая в состоянии шока. Всё его существо словно обратилось в соляной столб. Рука, протянутая вперёд, замерла в воздухе — там, где только что стоял живой, настоящий Макс. Теперь там был только кот. Маленький, дрожащий, прижимающийся всем телом к ножке холодильника, будто пытался слиться с ним, раствориться в тенях, исчезнуть. — Нет, — прошептал Джордж, и его голос прозвучал чужим, сломанным. — Нет-нет-нет… Этого не может быть. Это же невозможно. Это противоречит всем законам биологии, физики… Банально здравого смысла, черт возьми... Кот смотрел на него снизу вверх, не смея шелохнуться. Его глаза — такие знакомые, такие родные, те самые, в которые Джордж вглядывался вчера перед тем, как поцеловать впервые — сейчас были полны животного, первобытного ужаса. Он сделал крошечный шаг назад, прижимаясь к холодному металлу холодильника ещё сильнее, и его шерсть — серебристая, мягкая, которую Джордж гладил тысячи раз — стояла дыбом. — Макс? — голос Джорджа сорвался, превратившись в недоверчивый, сдавленный хрип. — Это... это действительно ты? Кот моргнул. Медленно. Осознанно. И в этом движении читалось согласие. Джордж рухнул на колени — не специально, не осознанно, просто ноги перестали его держать, и тело само сложилось, как карточный домик. Он оказался на одном уровне с котом, их глаза встретились, и в этой встрече рушились все барьеры — все логические конструкции, все научные факты, все аксиомы, в которые он верил всю свою жизнь. Это, что бы то ни было, существовало. И один из них, тот, в кого он грешно влюбился, сидел перед ним на холодном кухонном полу, дрожа от страха и ожидая страшнейшего приговора. Джордж медленно, очень медленно протянул руку — так, как протягивал её сотни раз, когда хотел погладить серебристого кота. Его пальцы зависли в нескольких сантиметрах от пушистой головы, так и не решаясь коснуться. — Я не отшатнусь, — сказал он скорее самому себе тихо, и в его голосе прозвучала паника, смешанная с неверием. — Что бы ты ни было. Кем бы ты ни был. Я не отшатнусь… Кот смотрел на него. Не двигался. Даже не дышал. Лишь большие ушки подрагивали от близости человечков руки. А потом медленно, недоверчиво сделал крошечный шаг вперёд и сам потёрся головой о его ладонь. Так, как делал это сотни раз до этого. Кот. Тот самый серебристый, ласковый зверь с влажным, любопытным носом и повадками домашнего принца. Кот, чья шелковистая шерсть пахла не затхлостью подворотен, а благородным кедром и сладковатой ванилью — запахом, который Джордж искал теперь в каждом углу квартиры. Кот, глядевший на него не бездумными звериными бусинами, а почти человеческими глазами — бездонными синими озёрами, в которых плескалась ирония, нежность и что-то щемяще родное. Кот, включавший свой успокаивающий моторчик каждый раз, когда длинные пальцы британца погружались в его шерсть или, когда нервы Расселла были заточены до предела. Кот, раздражённо хлеставший его твёрдым, как прут, хвостом всякий раз, когда Джордж впадал в излишнее самокопание. Кот, который был Максом. Всё это гребаное время. С самой первой ночи. Осознание ударило сразу, как только первая волна шока отошла от сознания меньше, чем на шаг. — Значит… Ты слышал меня все это время, — судорожно выдохнул Джордж, отдергивая руку, и собственный голос показался ему механическим, мёртвым, лишённым тембра. — Ты слушал каждый мой монолог. Каждое слово, вылетевшее из моего рта. Про отца. Про давление. Про страхи. Всё. Кот — Макс — уронил голову ниже. Его большие, чувствительные уши плотно прижались к черепу, пушистый хвост втянулся под живот, делая его фигурку ещё более жалкой и беззащитной. Он сверлил взглядом стылые плитки пола и затрясся всем своим небольшим тельцем, била крупная, нервная дрожь, и серебристая шерсть вставала волнами, делая его похожим на одуванчик под ледяным ветром. — Ты находился здесь, — продолжил Джордж, и в его голосе, пробиваясь сквозь ледяную корку, начала звенеть неприятная сталь. — Ты располагался в моей квартире. В моей постели. На моих коленях. Ты внимал тому, как я жалуюсь тебе на жизнь и говорю о Ферстаппене — с досадой, с раздражением, с этой дурацкой тоской — совершенно не зная, что это ты и есть. Ты... Он запнулся. Потому что внутри, где-то под рёбрами, случился обрыв. Натянутый до предела трос лопнул с тихим, беззвучным звоном. Предательство. Острое, словно хирургический скальпель, холодное, как сырой лондонский туман. Он доверился этому коту, как не доверял ни единой живой душе. Он видел в нём молчаливого исповедника, который не осудит, не использует его боль как оружие, не воткнёт нож в спину. А этот зверь оказался человеком. Тем, кто слышал каждый секрет, каждую постыдную тайну, каждое слово, сказанное в уязвимости. Тем, кто... Джордж осёкся, не в силах продолжить мысли. Воспоминания ударили под дых с тошнотворной силой. Внутренности скрутило спазмом. Он резко отвернулся, успевая лишь выбросить руку и опереться о стену. Его вывернуло — скудный завтрак, крепкий кофе, которым он запивал экзаменационный мандраж после, желчь, горечь, имя, застрявшее в горле. Тело содрогалось в конвульсиях, пока желудок исторгал из себя не столько пищу, сколько само чувство чудовищного, интимного предательства. Кот — Макс — остался недвижим. Он находился там же, у белого бока холодильника, вжавшись в холодный металл, и не отводил пристального взгляда от Джорджа. В потемневших сапфирах его глаз больше не плескался ужас. Там поселилось принятие. Глухое, обречённое смирение. Будто он всегда знал, что этот момент настанет, и лишь ждал, когда же топор опустится на плаху, отрубая нить жизни. — Уходи, — выплюнул Джордж, не оборачиваясь, стирая рукавом идеальной рубашки след с подбородка. Голос стал ледяным — холоднее, чем когда-либо прежде. — Превратись обратно и убирайся из моего дома. Я не хочу тебя видеть. Ни кота. Ни человека. Макс не двинулся с места. Он замер маленьким, серебристым изваянием, дрожащим от отчаяния, и не отрывал взгляда от каменной спины британца. — Я сказал, УХОДИ! Съебись отсюда! — Джордж развернулся к нему всем корпусом так резко, что полы рубашки хлестнули воздух. В его голубых глазах полыхал вязкий оттенок предательства, что Макс невольно попятился. Он разомкнул пасть, словно хотел, что-то сказать, но из горла вырвался лишь жалобный, надтреснутый кошачий мяу. Беспомощный звук. Не членораздельная речь, а звериный писк. Он не мог ничего объяснить. Не мог выдавить ни одного оправдания. Не мог прокричать в ответ, что он собирался признаться, что он готовился к этому весь день, что правда жгла его изнутри раскалённым железом. Он был жалким чудовищем. Кот просто развернулся и бросился прочь. Прыжок на подоконник вышел отчаянным, неловким — когти с мерзким скрежетом проехались по белому пластику, оставляя глубокие борозды. Он протиснулся в узкую щель приоткрытого окна и скрылся в сырую, беспроглядную лондонскую серость — туда, где не было тепла, не было уюта, но хотя бы оставалась иллюзия безопасности. Неузнаваемости. Джордж остался один. Он сидел посреди опустевшей кухни, оглушённый шоком, тишиной и тревогой, которые давили на барабанные перепонки. На плите сиротливо остывала так и не съеденная паста, покрывшаяся плёнкой. А на полу, у холодильника, светлой лужицей лежали брошенный фартук и одежда. Джордж смотрел на всё это невидящим взглядом. А потом привалился спиной к холодной стене и смежил веки. Внутри не осталось ни гнева, ни отвращения. Вообще ничего. Только пустота. Огромная, звенящая, всепоглощающая, как вакуум в открытом космосе. Она засасывала в себя всё: боль, ярость, брезгливость, эту нежданную любовь, которой он так и не успел подобрать определения. — Кот, — прошептал он в пустоту губами, чувствуя, как по вискам стекает холодный пот. — Этот странный кот был им. Максом. Которого я... Он не закончил фразу. Просто разжал губы и выдохнул остатки воздуха. Потому что страшился того признания, которое могло бы сорваться следом.