Расцветают цветы под луной

      Середина лета ознаменовалась громким стрёкотом цикад. Под палящим солнцем эмоции людей были что кипящая вода в котле, готовая вот-вот сорвать крышку.       Таджима чувствовал всё большее давление со стороны старейшин. Они не только пытались уговорить его через Хашираму, но уже и Изуна не выдержал, поддавшись на их провокации, и однажды нашёл его после завершения одной из своих миссий для разговора.       Изуна, казалось, колебался. Было вроде как неэтично и нелогично с его стороны так торопить отца, но, вспомнив, как его слепой брат живёт одиноким и беспомощным, Изуна наконец нашёл в себе смелость заговорить с Таджимой:       — Отец, я хочу поговорить с тобой о моём брате.       — А что с ним?       Таджима посмотрел на своего второго сына. Изуна уже не был тем мальчиком, который без оглядки следовал за Мадарой — в нём чувствовалась мужская суровость. Он явно беспокоился о состоянии старшего брата. Таджима был недоволен его поведением, но разум говорил ему: Изуна ведь ничего не знает. Он понятия не имеет, что сделал Мадара.       Изуна почувствовал острую боль в сердце от вопроса Таджимы. Когда его отец стал таким равнодушным, говоря о брате? Последний раз он видел Мадару два дня назад. Тот наощупь шёл вдоль стены, чтобы открыть дверь в комнату. Выглядел он очень измученно, но всё равно упрямо твердил, что с ним всё в порядке, отчего младшему брату стало очень не по себе. Он справился с замешательством и обидой в своём сердце, глубоко вздохнул и сказал:       — Брат… он ведь и правда не может поправиться сам. Из-за глаз его силы сильно уменьшились…       — Я хочу услышать, что он не отдыхал эти два месяца. Что он тренировался каждый день, — спокойно сказал Таджима. — Вот что я хочу услышать и увидеть. Твой брат ослеп всего на два месяца и уже бесполезен. Даже если ты дашь ему глаза, он всё равно останется безнадёжным куском дерьма.       — Отец, не говори так о моём брате!       Таджима холодно улыбнулся и вдруг спросил:       — Изуна, ты любишь Хашираму и Кагую?       У Изуны перехватило дыхание, когда он услышал слова «Ты любишь Хашираму». На долю мгновения он почти потерял самообладание, но произнесённое затем имя Кагуи вновь успокоило его. Он медленно произнёс:       — Я… я очень восхищаюсь Хаширамой, а к Кагуе не питаю плохих чувств.       Таджима отпил чая, подумав, что слова Изуны были очень осторожными, но это, по крайней мере, была действительно правда. Изуна не испытывал неприязни к Кагуе, но и не мог сказать, что он ему нравился. Таджима всё это понимал, и этот ответ успокоил его больше, чем если бы он признался в симпатии к Кагуе. В конце концов, Изуна не лгал.       Таджима встал, похлопал сына по плечу и подошёл к окну. Отсюда открывался прекрасный вид на сад, и он с нежностью в глазах смотрел на него. Для Таджимы каждое место их дома было наполнено дорогими воспоминаниями. Возможно, ему больше никогда не доведётся поболтать с Хаширамой и Кагуей просто так, сидя всем вместе в их красивом саду… Его внезапное молчание заставило Изуну, продолжающего сидеть позади, немного смутиться, но, к счастью, Таджима вскоре заговорил:       — Я сделаю то, что обещал, но… ты должен пообещать мне защищать Кагую.       Изуна резко встал и с тревогой спросил:       — Отец, о чём ты говоришь?       Таджима обернулся.       — Единственное, что может исцелить Мангекё Шаринган — это другой Мангекё Шаринган. Если заменить глаза Мадары на пару здоровых глаз, он поправится.       — Другой Мангекё Шаринган… — Изуна прервал себя, поняв, что имел в виду Таджима, и вдруг осознав, что тот собирается сделать. Он тут же опустился перед ним на колени. — Отец, я не знал, что это будет такой способ… Я…       — Тебе больше не нужно ничего говорить. У каждого из нас есть свои причины, так что… теперь ты понимаешь, что я говорю? Защити Кагую, — Таджима подошёл и поднял Изуну с пола. — Потому что я больше не смогу его защищать.       — Брат… Отец, ты совершенно не понимаешь моего брата… — Изуна пытался защитить Мадару, видя недоверие Таджимы к нему, однако, увидев, как тот смотрит на него своим Мангекё Шаринганом, Изуна не посмел продолжить. — Отец, я обещаю тебе, что защищу Кагую, — уверенно закончил он.       — Я организую операцию как можно скорее. Пока не говори об этом Хашираме.       Когда Изуна услышал эти слова, его сердце словно пронзили иголки. Он не удержался от вопроса:       — Ты просил меня защитить Кагую, а как же Хаширама…?       — Пока у него не будет тех, о ком нужно беспокоиться, никто не сможет его удержать, — едва слышно произнёс Таджима.       　　

***

      Весть о том, что Таджима собирается вылечить старшего сына, разнеслась со скоростью лесного пожара, и в маленьком доме, где одиноко жил Мадара, забурлила жизнь. Подчинённые не забыли его и пришли навестить, как только услышали радостную новость, а старейшины прислали людей с подарками, но почти все задавались вопросом: когда же это произойдёт? Все жаждали узнать об этом и продолжали доносить это до Таджимы, но почти никто не знал, какой способ будет использован для исцеления.       Эта новость заставила Мадару почувствовать себя гораздо лучше. Он знал, что старейшины клана и Изуна, должно быть, приложили немало усилий, чтобы добиться этого от Таджимы. Мадара, некогда восхищавшийся им, давно утратил уважение, которое когда-то испытывал к отцу. Единственное, что осталось теперь — это отклик страха.       Да, он боялся Таджиму. Несмотря на то, что тот был стар и серьёзно болен, Мадара всё ещё испытывал перед ним лёгкую опаску. Его отец был очень осторожным ниндзя, и, когда он относится к врагам серьёзно, никогда не знаешь, какие трюки он может припрятать.       Из-за этого страха Мадара сразу же насторожился, услышав шаги снаружи дома. Затем он услышал стук в дверь. Мадара открыл её наощупь, ориентируясь по звуку.       — Отец, это ты.       — Да, я здесь, дата операции уже назначена. Но мне нужно кое-что с тобой обсудить, — коротко сказал Таджима, и Мадара вдруг почувствовал облегчение.       — Отец, пожалуйста, входи, — почтительно произнёс он. — Что ты хочешь со мной обсудить?       Они вошли в небольшую гостиную. Планировка комнат здесь была совершенно иной, чем в их доме, и Мадаре пришлось привыкать к тому, что то, что раньше давалось ему легко, теперь требовало больших усилий. После двух месяцев слепоты он неплохо адаптировался и даже смог приготовить Таджиме чашку чая. Такой талант и старания действительно стоили усилий старейшин и Изуны.       Таджима пронаблюдал за его действиями и, когда тот сел, сказал:       — Я хочу, чтобы ты пообещал мне, что после того, как станешь главой клана, ты будешь хорошо относиться к Кагуе.       Мадара, помолчав, спросил:       — О чём ты? Стать главой клана — это не…       Разве это ещё не в далёком будущем?       — Я ещё не закончил. Ты должен полностью следовать моей воле. Иначе как я смогу доверить тебе свои глаза? — Таджима медленно произнёс это, глядя на Мадару. Тот не мог его видеть, поэтому не знал об улыбке на лице отца. — Как, ты думаешь, я исцелю тебя?       Мадара резко встал; в этот момент он перестал притворяться благочестивым сыном и сердито проревел:       — Не хочу! Не хочу твоих глаз!       Он почувствовал волну страха в своём сердце: если он заменит свои глаза на глаза отца, то Хаширама никогда его не простит.       Таджима разозлился от его возгласа, но сдержал себя и усмехнулся:       — Разве ты не этого просил? Разве не за это боролись старейшины и Изуна? В конце концов, тебе что, это больше не нужно?       Мадара скинул чашку со стола.       — Ты всё знал. Ты радовался, что это со мной случилось? — Его слепые глаза, казалось, извергали огонь. — Я не позволю тебе сделать это. Я не позволю Хашираме возненавидеть меня.       Таджима тут же схватил его за воротник и сильно ударил по лицу.       — Ты недостоин называть его имя, — холодно сказал он. От пощёчины Мадара потерял равновесие, но, поскольку его крепко держали за одежду, он не свалился на пол. — И ты не имеешь права отказываться.       Сказав это, Таджима снова ударил его по лицу. Мадара повернул голову вбок, сплюнул кровь на землю и сказал:       — Очевидно, это я был первый… Я знал его так давно, Хашираму… Очевидно, я ему тоже нравился ещё тогда!       — Ты животное, — выплюнул Таджима, стиснув зубы. Его рука онемела от пощёчин, но он продолжал бить Мадару. — Он стал твоей мачехой, а ты смеешь его желать? Ты хоть представляешь, сколько боли ты ему причинил? Эгоистичная скотина… Он твоя мачеха, он родил твоего родного брата от меня. Достоин ли ты того, чтобы я прощал тебя снова и снова?! Достоин ли ты Хаширамы, который действительно относился к тебе как к другу?! Достоин ли ты Изуны, который доверяет тебе всем сердцем?!       Таджима сыпал эти вопросы один за другим, с каждым из них давая ему пощёчины. Его гнев долго сдерживался, но теперь вырвался наружу в едином порыве. Он схватил Мадару, у которого от побоев потемнело в глазах, обеими руками за ворот, и притянул к себе. Из глаз Мадары текли слёзы и кровь, и в них же были руки Таджимы. Его щека дёрнулась, и он бросил Мадару на пол со словами:       — Теперь пора положить этому конец.       — Мне не нужны твои глаза, — глухо ответил Мадара. Он приподнялся и уставился на Таджиму. — Я не могу позволить Хашираме ненавидеть меня… Я уже потерял ребёнка от него, и не могу потерять его снова. Не могу.       Он даже осмелился упомянуть ребёнка!       Таджиму снова мгновенно охватила ярость. Он схватил Мадару и замахнулся на него кулаком, однако тот отразил удар рукой, посмотрел на Таджиму слепым взглядом и сказал:       — Я не откажусь от него.       — Ты зверь.       Мадара, однако, продолжал твердить:       — Можешь называть меня как угодно — зверем или животным — но я люблю Хашираму. Я люблю его.       В следующий момент кулак Таджимы опустился на него снова. Мадара заблокировал удар руками и даже попытался отбиваться, но промахнулся, потому что не видел Таджиму. Тот бесцеремонно ударил Мадаре коленом в живот и сказал:       — Это не твоё личное дело. Ты должен заменить свои глаза и стать главой клана Учиха. Ты можешь подвести меня, но ты не можешь подвести клан.       Мадара согнулся под ударом и свалился на пол. Терпя боль, он слушал, как Таджима продолжает:       — Ты два месяца молил об этих глазах. Я отдаю их тебе. Ты не можешь передумать.       — Ты сжульничал, — сказал Мадара, стиснув зубы. — Если бы ты сказал это в самом начале, я бы вообще этого не захотел. Пусть Изуна будет главой клана… Я не хочу этого. Я лучше буду слепым. По крайней мере, Хаширама…       Таджима вновь ударил его по лицу.       — Не называй его имени!       Мадара был почти бессилен сопротивляться. Его гнев стих, и из глубины сердца поднялся страх. Он словно вернулся в ту ночь, когда Хаширама отверг его.       — Мне не нужны твои глаза, — пробормотал он. — Я пожертвую своей жизнью, чтобы искупить вину перед Хаширамой. Он обязательно простит меня.       — Мадара, у тебя что, совсем отключило голову? — прокричал ему на ухо Таджима. — Хаширама, Хаширама, Хаширама. Ты забыл свою фамилию?! Твоя фамилия — Учиха, и твоя жизнь принадлежит клану Учиха. — Он снова приподнял Мадару за воротник и сказал ему в лицо: — Глаза станут твоими, и клан Учиха — тоже. Ты должен прожить ради него ещё как минимум двадцать лет. Ты мой должник.       — Я ничего не должен… — начал было Мадара, но Таджима оттолкнул его от себя с очередной пощёчиной.       — Бедняга, ты выглядишь таким несчастным. Хаширама никогда в жизни не посмотрит на тебя иначе, как свысока, — презрительно сказал его отец.       Мадара не мог опровергнуть это утверждение. Да, Хаширама смотрел на него именно так. Его лицо распухло и онемело, от ударов оно горело от боли, однако слова Таджимы оказались ещё тяжелее и больно ударили прямо в сердце. Он закрыл лицо руками от нахлынувшей печали и стиснул зубы, прижимаясь к полу.       — Я всё знаю, — продолжил Таджима. — Если бы ты не был моим сыном, надеждой семьи Учиха, ты бы умер. Я растил тебя тридцать лет. Прикоснись к своему сердцу и спроси себя: хочешь ли ты этих глаз?       Сказав это, он не дал Мадаре возможности вымолвить ни слова, вышел и захлопнул за собой дверь, не желая, чтобы кто-либо увидел нынешнее состояние будущего предводителя клана.       Что касается Мадары, то он продолжал лежать на полу. Горе волной затопило его. До прихода Таджимы он чувствовал себя победителем; теперь же ему пришлось потерпеть сокрушительное поражение.       Он мог только принять эти глаза, принять клан Учиха — другого пути не было. В противном случае он будет недостоин называться даже жалким человечишкой.       

***

      С того дня Кагуя больше не любил лето.       Он вернулся домой, завершив очередную миссию. Отец заранее сказал ему, что сегодня ему нужно объявить нечто важное.       Что же это может быть?       Он размышлял над этим вопросом, вспоминая недавние события. Возможно, это связано с глазами Мадары? Кагуя был бы искренне рад, если бы тот излечился от слепоты, ведь он его спас, да и в конце концов… как ниндзя может выполнять миссии, будучи слепым?       Цукими, открывшая ему дверь, прошептала:       — Молодой господин, все ждут вас.       Он покраснел от того, что заставил взрослых ждать, быстро снял обувь и побежал к гостиной. Перед дверью он замедлился, остановился, а затем открыл её. Видя, что все смотрят на него, Кагуя немного смущённо почесал затылок.       — Извините, я опоздал.       — Нет, всё нормально, садись, пожалуйста, — сказал Хаширама.       Раньше они с Таджимой всегда сидели на главном сиденье, но теперь он сидел слева. Кагуя сел в углу, как и полагалось в его возрасте.       После появления Кагуи дверь в комнату снова открылась, и вошёл врач клана Учиха, а за ним Таджима. За исключением Мадары все остальные члены семьи были в сборе. Таджима начал говорить:       — Сегодня я хочу прояснить вопрос о лечении глаз Мадары. Вы можете подумать, что я слишком серьёзно отношусь к этому, но это необходимо.       Зная подробности, Изуна опустил голову и сжал кулаки, крайне нервничая из-за того, что собирался сказать Таджима. Он украдкой взглянул на Хашираму; тот ещё ничего не знал, потому что Изуна дал слово отцу не рассказывать об этом.       Затем заговорил целитель клана:       — Таджима-сама решил исцелить глаза Мадары-сама, но это серьёзный вопрос. Чтобы исцелить Мангекё Шаринган, нужна ещё одна пара Мангекё… Поэтому Таджима-сама отдаст Мадаре-сама свои глаза. Как глава семьи, Таджима-сама хотел бы сегодня объяснить этот вопрос всем вам и всё уладить. Пожалуйста, выслушайте его наставления.       Сказав это, клановый врач поклонился и вышел, испытывая облегчение. Он даже не осмелился взглянуть на Хашираму, но краем глаза увидел, что выражение лица того мгновенно изменилось после его слов.       Как только он вышел, Хаширама опрокинул стол перед собой. Изуна, сидевший рядом с ним, попытался схватить его, но Хаширама резко взмахнул рукой, и его отбросило к стене. Кагуя, совершенно оглушённый грохотом, смотрел, как разъярённый Хаширама шагнул к отцу и схватил его за воротник, и даже со спины чувствовались его печаль и злость.       — Таджима! Как ты можешь принимать такое решение без моего ведома? Ты вообще подумал обо мне? — кричал он. Таджима даже не пытался сопротивляться его гневу. Изуна и Мизутани среагировали и схватили Хашираму.       — Хаширама-сама, пожалуйста, отпустите Таджиму-сама, это единственный выход… — приговаривал Мизутани. — Пожалуйста, успокойтесь.       Однако Хаширама, совершенно потерявший над собой контроль, не обратил на них никакого внимания, уставившись на Таджиму покрасневшими глазами. Тот не отвечал ему.       — Отпустите меня. Это касается только меня и Таджимы, просто отпустите меня!       С этими словами Хаширама грубо оттолкнул Изуну с Мизутани и снова схватил Таджиму за воротник. Его молчание ранило его сильнее всего.       Видя, как родители ссорятся, Кагуя наконец пришёл в себя. Он и представить себе не мог, что отец оставит его, и к его глазам подступили слёзы, которые он даже не пытался сдержать. Таджима прикрыл глаза и сказал:       — Я должен сделать это как отец и глава клана. Пожалуйста, примите спокойно эту новость.       Получив такой ответ, Хаширама почувствовал, будто из него выкачали все силы. Он обессиленно прислонился к Таджиме, уткнулся лицом ему в плечо и сдержал крик. Таджима с болью в сердце похлопал его по спине. Мизутани подошёл к Кагуе и обнял его. Тот закусил нижнюю губу и оттолкнул его.       — Я уже вырос, — всхлипывая, сказал он и посмотрел на Хашираму, которого держал в своих руках отец. Несравненно сильный, никогда ещё не он был таким хрупким. Таджима немного успокоил Хашираму и вздохнул.       — Давайте остановимся на этом сегодня. Операция через три дня. Чем тянуть, я предпочту сделать что-то важное для клана Учиха.       Изуна молча наблюдал за происходящим. Как тот, кто способствовал этому решению, он был преисполнен сожалением, но ничего нельзя было исправить. Он был одновременно сыном Таджимы и братом Мадары, и всё, что он мог сделать сейчас — это сделать всё возможное, чтобы завершить это дело как можно более достойно.       Он подошёл к Кагуе.       — Кагуя, позволь отцу побыть некоторое время наедине с твоей матерью.       Тот неохотно, но всё же кивнул и вышел вслед за Изуной с Мизутани с грустью в сердце. 　　

***

      В течение следующих трёх дней Кагуя пребывал в оцепенении, мало осознавая, что он делает. Мысль о любимом отце, который вот-вот потеряет зрение, наполняла его горем. Он ворочался ночами в постели, пропитывая подушку слезами, и только устав плакать, он мог сомкнуть глаза. Ему не снилось никаких снов, а когда наступал рассвет, он чувствовал себя так, будто и не спал вовсе.       Что касается Хаширамы, Кагуя не видел его выходящим из комнаты уже два дня. Он, должно быть, еще более печален, чем сам Кагуя… в этом нет никаких сомнений.       

***

      В ночь накануне операции Кагуя не мог уснуть.       Завтра утром его отец потеряет зрение. По мере приближения назначенного времени Кагуя даже почувствовал лёгкую обиду на Мадару. Если бы не лечение брата, отцу, возможно, не пришлось бы жертвовать зрением. Почему Мадара так спокойно относится к использованию глаз отца? Разве он не чувствует боли в сердце?       Мысли вихрем проносились в его голове, пока он сидел на кровати, обхватив колени и глядя на яркую луну за окном. Она катилась по небу, приближая завтрашний день. Если бы только… он мечтал, чтобы появился Тэнгу и пожрал эту безжалостную луну, чтобы завтрашний день вообще не наступил.       Пока Кагуя мечтал об этом, дверь тихонько открылась, заставив его вздрогнуть, а затем вошёл Таджима и взглянул на его опухшие глаза.       — Кагуя, ты в порядке? — Он закрыл дверь, подошёл к кровати и погладил его по голове. — Прости, что пришёл к тебе только сейчас.       Кагуя хотел заговорить, но нахлынувшая на него горечь не дала этого сделать. Слёзы, которые он считал иссякшими, снова полились рекой; он обнял Таджиму и тихо заплакал. Отец обхватил его, гладя по спине, и ждал, пока он успокоится. Наконец, Кагуя шмыгнул носом и сказал:       — Хаширама… Хаширама, с ним всё нормально?       Таджима тихо вздохнул:       — Я велел ему поспать. Завтра он встанет поздно.       — Отец, с тобой всё будет в порядке? — задыхаясь от подавляемых эмоций, спросил Кагуя.       Таджима бросил на него многозначительный взгляд.       — Кагуя, с завтрашнего дня ты больше не сможешь плакать, как сейчас. Ты должен быть сильным, поскорее вырасти и защищать Хашираму ради меня. — Кагуя прикрыл рот рукой, не желая, чтобы его рыдания перебили слова Таджимы. — Не верь никому, кроме Хаширамы и Цукими… Даже своим братьям.       Сказав это, Таджима вновь обнял Кагую, промочив одежду слезами сына. Затем он встал и коснулся пальцами его бровей.       — Как отец, я дал тебе слишком мало.       Кагуя почувствовал невыносимую боль в месте, где его коснулся отец; что-то будто пыталось проникнуть в его голову. Он съёжился от боли, чувствуя, что его сознание вот-вот вырвут наружу. Единственное, что он мог сделать — это собрать последние силы, чтобы схватиться за одежду Таджимы.       Отец, не уходи завтра…       Его взгляд постепенно затуманивался, и, в конце концов, Кагуя безвольно упал в объятия Таджимы. Тот словно постарел разом на десять лет; на его лице отражалась безмерная усталость. Он уложил Кагую под одеяло, подоткнул его и сел рядом.       Смотря на сына, он думал о Хашираме, который последние два дня только ссорился с ним и плакал. Он был совершенно бессилен помочь им справиться с их горем; единственное, что он мог сделать — это провести операцию завтра рано утром, пока они ещё будут спать.       Луна за окном постепенно ушла, и Таджима, наконец, встал, но больше не мог держать спину прямой.

***

      Хаширама проснулся. Солнце за окном уже ярко светило. У него сильно болела голова и даже глаза.       Лето выдалось необычайно жарким и влажным, и даже в тонкой ночной одежде он всё равно весь вспотел. Хаширама выпрямился и огляделся. Он был один в пустой комнате, и под аккомпанемент цикад, стрекочущих в ветвях за окном, он внезапно ощутил полное одиночество.       Последнее, что он помнил, это как Таджима улыбнулся ему и сказал:       — Хаширама, прости меня…       Он закрыл лицо руками, но за последние три дня он уже выплакал всё досуха. Глаза лишь жгло — он не мог выдавить из себя ни единой слезинки. Хаширама поднялся с постели, открыл дверь и прямо так, в ночном одеянии, прошёл по коридору. Тот был пуст, поэтому он пошёл с заднего двора на передний, пока не столкнулся в гостиной с испуганной его видом Рэйко.       — Который сейчас час? — спросил её он.       — Хаширама-сама… уже полдень, — дрожащим голосом произнесла та.       — Куда все делись?       — Они… несколько часов назад ушли с Таджимой-сама и Мадарой-сама. Они скоро вернутся. Вам стоит вернуться и переодеться.       Хаширама постоял немного и сказал:       — Да, ты права. Сейчас мне только это и остаётся.       Он вернулся в спальню, всё ещё пребывая в каком-то оцепенении, переоделся в повседневную одежду и сел там, прислушиваясь, не доносятся ли звуки из прихожей. Он боялся этого все последние три дня, но у него не было выбора, кроме как принять реальность. Даже когда Хаширама впадал в ярость, спрашивая, почему Таджима это делает, это было бесполезно. Он с отчаянием осознал: Таджима выбрал это с самого начала, не оставив ему шанса что-то изменить.       Наконец, из коридора раздались шаги, дверь распахнулась, и в спальню внесли носилки. Таджиму с марлевой повязкой на глазах, на которой проступила кровь, переложили с них на постель. Для Хаширамы это зрелище было страшнее всех ранений и смертей, которые он видел. Он не мог дышать, словно кто-то душил его горло, выжимая весь воздух из груди и лёгких.       — Хаширама, Хаширама! — Мито, которая тоже была здесь, заметила его растерянный вид и встряхнула его. — Не унывай, ситуация не так уж плоха. Ты должен позаботиться о нём!       Эта фраза привела Хашираму в чувство. Он оцепенело кивнул, наблюдая, как толпа людей расходится, словно морской отлив, пока не осталась только Цукими.       — Хаширама-сама, вам что-нибудь нужно? — спросила она.       Тот помолчал и спросил:       — Вы дали ему обезболивающее?       — Да, врач сказал, что Таджима-сама может не проснуться ещё какое-то время. Я пойду сделаю ещё — надо будет принять его после того, как господин очнётся, — ответила Цукими.       — Хорошо, тогда иди и делай свою работу, я останусь здесь.       Цукими вышла, а Хаширама подошёл к постели и взял Таджиму за руку под одеялом. Его кинуло в дрожь — она показалась ему такой холодной! Хаширама обнял его, надеясь согреть своим теплом. Он так много хотел сказать ему: назвать эгоистом, назвать холодным, равнодушным к чувствам семьи. Но сейчас, когда Таджима лежал перед ним так беззащитно, все эти слова рассеялись. Он не хотел ничего говорить и просто надеялся, что Таджима проснётся.       Он не знал, сколько времени просидел так, но у него уже успели онеметь ноги, когда Таджима начал показывать признаки пробуждения. Он пошевелил пальцами, и Хаширама заметил это едва уловимое движение. Таджима постепенно приходил в себя, хмурившись от боли, а Хаширама держал его за руку. Он ничего не говорил, ожидая, что Таджима что-нибудь скажет первый. Тот сначала молчал, а затем вдруг спросил:       — Есть вода?       Хаширама на мгновение остолбенел и тут же поспешно отозвался:       — Да, подожди, сейчас налью.       Он подошёл к столу и налил в чашку остывший чай, затем помог Таджиме встать. Тот, всё ещё отходя от наркоза, опёрся на плечо Хаширамы и с трудом выпил кружку.       — Очень больно?.. — неловко спросил Хаширама.       — Нет, не так уж… просто мне непривычно.       Хаширама крепко обнял его, не зная, ругать или жалеть. Он был просто бессилен перед ним. По совпадению, в этот момент Цукими нарушила этот неловкий момент, постучав в дверь. Хаширама пришёл в себя, усадил как следует Таджиму и разрешил ей войти.       Та принесла лекарственный отвар. Напоив его им, Хаширама взглянул на нахмуренный от горечи лекарства лоб Таджимы и вдруг спросил:       — Тебе есть что сказать мне?       Таджима, помолчав, ответил:       — Это мой долг как главы клана.       — Ненавижу его, — в сердцах сказал Хаширама. Он чувствовал пустоту внутри, словно из него вырвали кусок. Он ненавидел Мадару.       Таджима никак это не прокомментировал и просто взял Хашираму за руку.       — Давай поговорим о чём-нибудь другом. Я сейчас ничего не вижу и не знаю, что буду делать без тебя.       — Я здесь и никуда не уйду. 　　

***

      В последующие дни Хаширама больше не уходил в Коноху по рабочим делам, вместо этого безвылазно сидя с Таджимой. Он разговаривал с ним, заботился о его повседневных нуждах и помогал адаптироваться к отныне тёмному миру. Что же касается Мадары, то он никак не давал о себе знать.       Однако Таджима, передавший свою силу зрения другому, вскоре столкнулся с новыми проблемами. Все его застарелые травмы, которые раньше время от времени возвращались, теперь настигли его разом и внезапно. Хаширама помнил, как в один день сопровождал слепого Таджиму в прогулке по саду, которая стала для него последней перед тем, как на следующий день его свалила тяжёлая болезнь.       Врач семьи Учиха приходил в их дом почти каждый день. Леча Таджиму, ему приходилось выдерживать давление Хаширамы и отвечать на его вопросы.       — Почему Таджима так сильно в этот раз болен? Разве это не те же старые травмы, как и раньше?       Клановый врач не осмеливался сказать, что это происходит из-за истощения силы глаз Таджимы, как и не осмеливался сказать, что ему с его травмами и так оставалось всего несколько лет жизни, а теперь, когда у него не было силы глаз, он больше не выдержит и такой срок. Он не мог обмолвиться об этом ни единым словом, так как Таджима велел ему не говорить ничего о том, как на его жизнь повлияет сила глаз.       Лето стояло в разгаре, но даже лёд не мог охладить комнату, которая была словно раскалённая печь, пропитанная запахом лекарств. Таджима большую часть времени проводил в кашле, от которого не спасали никакие средства. Поначалу Хаширама находил его мучительным, но со временем привык.       В один из вечеров Таджима зашёлся в очередном приступе, да так, что его бледное лицо покраснело от натуги, а в горле почувствовался привкус крови. Хаширама дал ему воды, чтобы прополоскать рот, и когда он сплюнул её в таз, там действительно была кровь.       — Хаширама, почему ты молчишь? — хрипло спросил Таджима.       Тот открыл рот, не зная, что сказать. Но раз уж Таджима спросил, ему пришлось ответить:       — Внутри мне плохо, но если высказать это… будет ещё хуже.       — Всё в порядке, — Таджима взял его за руку, но даже ему свои же слова показались ничего не значащими.       — Всё действительно будет хорошо? Ты можешь мне это пообещать? — спросил Хаширама дрожащим голосом. Он терпел все эти дни, не показывая, что творится у него на душе. — Ты обещал мне, что ничего от меня не скроешь и не наделаешь глупостей, и как ты со мной обошёлся?       — Я тоже надеялся сдержать своё обещание, но… это слишком сложно.       — Тогда не говори мне больше ни слова. Ты же знаешь, как мне плохо? За всё время, что мы женаты, ты впервые в таком состоянии. Ты кашляешь день и ночь, твои старые болезни никак не проходят. Ты, кажется, уже даже смирился с ними. Ты не можешь так со мной поступить…       — Я… — Хаширама заставил жестом Таджиму замолчать, но он всё же сказал: — Прости… — и снова закашлялся. Несмотря на то, что он был готов к смерти, в его сердце поднялась волна печали. Если бы он умер в одиночестве, возможно, он бы так не страдал.       — О чём тут извиняться? — спросил Хаширама. — Ты давно всё решил. Не поздно ли сейчас это делать? — Он глубоко вздохнул, успокоившись, и продолжил: — Я не держу на тебя зла. Я просто злюсь. Не воспринимай это всерьёз.       Таджима предпочёл бы, чтобы Хаширама обвинил его, чтобы немного утих груз вины в его сердце.       Разговор на этом оборвался. Мизуки, как обычно, принесла лекарство, и Хаширама помог Таджиме принять его. С наступлением ночи Хаширама умылся и лёг рядом с ним в постель. Таджима переживал, что заразит его, однако тот сказал:       — Значит, если я умру, то вместе с тобой.       Эти слова были душераздирающими, и Таджима притворился, что ничего не услышал.       

***

      Следуя рекомендациям целителя клана, Мадара через несколько дней снял повязки. Адаптация к новым глазам также заняла время, и ему приходилось использовать шаринган под наблюдением врача, пока он не сможет восстановить способность использовать Мангекё Шаринган. Его сила теперь, несомненно, будет больше, ведь это будет уже Вечный Мангекё.       Поэтому, как бы ему ни хотелось поскорее объяснить всё Хашираме, у него не было другого выбора, кроме как ждать, пока эти глаза адаптируются к своему новому хозяину.       Изнуряющая летняя жара делала Мадару всё более нетерпеливым. Об отце поступали плохие новости: он был болен, и состояние его ухудшалось. Инстинкты Мадары подсказывали ему, что нужно хотя бы рассказать Хашираме, что происходит, прежде чем ситуация станет необратимой.       Наконец, в один из дождливых дней он добрался до резиденции Учиха. Дождь, вместо того чтобы освежить от изнуряющей жары, принёс только духоту. Глаза Мадары, всё ещё не привыкшие к новому телу, слегка ныли от влажности. Хотя, возможно, дело не в том, что они ещё не прижились до конца, а в том, что отец находит способ мучить его даже сейчас.       В этот упаднический день Куса, открывший ему дверь, был в подавленном настроении. Он немного удивился, увидев его, и пробормотал приветствие. Мадара кивнул ему и прошёл сразу на задний двор, не желая привлекать внимания остальных домочадцев.       Он слышал, что Хаширама целыми днями находится при Таджиме, а значит, сейчас он должен быть в комнате. Размышляя об этом, Мадара подошёл к их двери, собираясь постучать, поблагодарить отца, как того требует этикет, и рассказать Хашираме о том, что происходит, наедине, когда тот выйдет. По крайней мере, он должен был сказать ему, что не хотел видеть глазами отца.       Однако раздавшийся в комнате звук прервал планы Мадары. Ему пришлось остановиться и послушать, что там происходит.       Таджима больше не мог пить лекарство — горькая жидкость, попав ему в горло, тут же выходила наружу. Это был уже третий раз за два дня. Хаширама смотрел на коричневую с кровью жидкость в тазу, чувствуя себя абсолютно беспомощным. Если бы существовали боги, они бы наверняка посмеялись над его самонадеянными попытками спасти умирающую жизнь. Даже целитель клана сдался, и только он один предпринял последнюю попытку, сварив отвар из редких лечебных трав, чтобы дать его прикованному к постели Таджиме.       Теперь же все его усилия были извергнуты в таз. Оцепенев, Хаширама попытался встать и сходить вылить зловонную жидкость, но Таджима протянул руку и схватил его за край одежды.       — Хаширама, — слабо позвал он. Тот наклонился к мужу, чтобы ему было легче говорить. — Сдайся, — тихо произнёс Таджима.       Хаширама в трансе смотрел на его глаза, прикрытые марлей, и высушенное из-за болезни лицо, теперь казавшееся почти незнакомым.       — Повтори?       Но у Таджимы больше не было сил говорить. Хаширама смотрел на него, и слёзы, которые он сдерживал несколько дней, наконец хлынули из его глаз.       — Таджима, ты не можешь этого сделать… ты собираешься уйти и оставить меня? Мы были вместе столько лет, как ты можешь так?       Его слёзы капали на лицо мужа. Тот тихо вздохнул, еле как поднял руку, обхватил щёку Хаширамы и попытался вытереть их большим пальцем. Хаширама опустил голову, прижавшись лицом к его щеке.       — Что мне делать? Куда идти? Ты найдешь своё пристанище, тебя похоронят вместе с женой, а куда идти мне? Скажи мне, умоляю…       Таджима погладил щёку Хаширамы и, сделав усилие, потянулся, чтобы поцеловать её, едва коснувшись сухими губами.       — Возвращайся в Сенджу…       Хаширама на мгновение замер.       — Возвращайся в Сенджу? Ты решил отправить меня туда? Вернуться туда, откуда я родом — ты так жесток.       Это, несомненно, было лучшим вариантом для Хаширамы. Он станет главой клана Сенджу, сможет стать Хокаге и обрести лучшее будущее. В конце концов, Хашираме было всего тридцать пять, его жизнь только достигла расцвета.       Но он просто не мог с этим смириться. Он потратил больше десяти лет, укореняясь в клане Учиха, а теперь тот, кто и укоренил его, взял на себя инициативу выкопать его оттуда с корнем. Что он мог сказать? Таджима всё спланировал за него.       Хаширама вытер слёзы и прошептал:       — Я выйду ненадолго, скоро вернусь.       Он взял таз, толкнул дверь и вышел, но тут увидел того, кого уже давно не видел и кого меньше всего хотел видеть сейчас. Он холодно посмотрел на Мадару, и, поскольку не собирался здороваться, тому пришлось заговорить первым. Мадара уже собирался что-то сказать, как вдруг Хаширама жестом приказал ему замолчать и прикрыл за собой дверь.       — Чего тебе? Уйди и не беспокой отца, — ледяным тоном произнёс он.       Мадара был шокирован таким поведением Хаширамы; даже его враги, возможно, не видели его таким.       — Я хотел сказать, что я отказывался от этого. Мне не нужны были эти глаза. Это он меня заставил, — быстро и немного отчаянно проговорил он. — Веришь ты или нет, я действительно отказывался.       Хаширама только посмотрел на него и небрежно ответил одним словом:       — Убирайся.       — Хаширама, не обращайся со мной так, — Мадара с готовностью шагнул вперёд и объяснил: — Я знал, что ты возненавидишь меня за это. Я сказал ему правду о том, что лучше умру, чтобы искупить свои грехи. Я не боюсь быть слепым; я боюсь лишь того, что ты отвергнешь меня и возненавидишь.       — Твой отец умирает, а ты говоришь это мне? Где твоё сердце?       Мадара ошеломлённо произнёс:       — Ты прав, у меня нет сердца… Где моё сердце? Я и сам не знаю…       В ответ на это он увидел ещё более безразличное выражение лица Хаширамы, терпение которого было на исходе.       — Я сделаю так, как ты хочешь, и исполню свой сыновний долг напоследок. Надеюсь только, ты не уйдёшь. Если уйдёшь, возьмешь ли ты с собой Кагую?       — Это моё личное дело. Уходи и больше не появляйся передо мной.       Хаширама не хотел больше терять времени на его присутствие, вылил таз в отхожее место и снова вернулся в комнату. Мадара был в отчаянии, в глубине души зная, что тот даже не взглянет на него. У него не было выбора, кроме как уйти, как и просил Хаширама.       

***

      Мадара сдержал своё обещание выполнить сыновний долг и поддержал на плаву клан Учиха во время болезни Таджимы. Его возросшая сила и позитивный настрой принесли клану вновь обретённую амбициозность; престиж Мадары был восстановлен, а его положение в клане Учиха было практически неоспоримым. Даже когда нынешний лидер клана был близок к смерти, Учиха были сильнее, чем когда-либо.       В противоположность жизни клана в Конохе дом Учиха был наполнен мраком. Кагуя никогда раньше не видел свой дом таким. Наблюдая за упадком Таджимы и Хаширамой на грани срыва, он впервые осознал, что, несмотря на то, что считал себя уже взрослым, он всё ещё не мог смотреть в лицо смерти.       Однажды утром Цукими поспешно разбудила его, и, едва он успел открыть глаза, как она натянула на него одежду и потащила из комнаты. Сердце Кагуи колотилось от страха перед тем, что ему, как он уже подозревал, предстояло узнать.       — Цукими, этого не может быть, правда ведь? — спросил он дрожащим голосом. Они прошли по коридору, и он увидел людей отца, стоящих на коленях перед дверью комнаты родителей. При виде Кагуи они расступились; его втолкнули внутрь, и он увидел Хашираму, стоящего на коленях рядом с Таджимой.       — Мадара уехал, Изуна должен скоро вернуться; ты здесь один, — сказал он. — Подойди, повидайся с отцом в последний раз, — его глаза были красными, но в них больше не было слёз.       Кагуя практически упал на колени перед Таджимой, и у него защипало в глазах при взгляде на его бледное лицо. Это был его отец; отец, которого он любил больше всех. Даже если он этого не говорил, все знали, что он почитал его больше всех, даже Хаширама не мог сравниться с ним.       Кагуя стиснул зубы, вспомнив, как отец предупреждал его не плакать. Сейчас ему ни в коем случае нельзя было дать слабину.       Таджима не видел его, поэтому ему пришлось опустить голову ниже, чтобы тот ощупал его пальцами. Но ужас смерти заключался в том, что она постепенно высасывала из Таджимы всё. Он не чувствовал нежной кожи сына из-за онемевших кончиков пальцев, смутно ощущая только очертания носа и глаз.       — Позаботься о своей матери ради меня, — произнёс он, пытаясь звучать твёрдо, и услышал сдавленное:       — Я знаю.       Его сын был силён, не плакал, и это его удовлетворило.       Наконец, Таджима посмотрел на Хашираму. Он не мог видеть или чувствовать, но знал, что он там, и взял его за руку. В этот момент он почувствовал необыкновенное тепло внутри. Даже слепота не помешала ему увидеть перед чернотой в глазах того весёлого юношу, когда он встретил его в первый раз — невоспитанного нахала по фамилии Сенджу, который, однако, делал его невероятно счастливым. До него он не знал, каково это — любить кого-то с такой палитрой чувств: счастье, печаль, гнев, удовлетворение и удивление. Все чувства и вкусы мира были подарены ему одним только существованием рядом с ним. Как же ему повезло!       Таджима почувствовал, как его тело стало будто легче. Он уловил этот чудесный момент, и продолжая держать Хашираму за руку, сказал:       — Я люблю тебя.       И в этот миг время остановилось. Таджима Учиха умер с улыбкой и радостью, покинув этот мир и свою любовь. Кагуя увидел, как Хаширама задрожал, и прежде чем он успел отреагировать, тот упал на грудь Таджиме.