Солнце, сгнившее изнутри

Кларк вернулся на ферму глубокой ночью, когда даже цикады утомились от собственного стрекота и затихли, уступив место густой, вязкой тишине, какая бывает только в канзасской глуши за час до рассвета. Он старался ступать бесшумно — не потому, что боялся разбудить родителей, а потому, что сам не хотел нарушать эту тишину, которая сейчас казалась ему единственным союзником. Скрип половиц под его тяжёлыми шагами прозвучал бы как обвинение, как напоминание о том, что он, при всей своей силе, не смог удержать внутри себя бурю, которую сам же и породил. Он закрыл дверь своей комнаты — осторожно, почти благоговейно, словно за ним мог кто-то наблюдать, — и рухнул на кровать, не раздеваясь. Пружины старого матраса жалобно скрипнули, принимая тяжесть тела, которое могло бы проломить бетонную стену, но вынуждено было притворяться обычным человеческим. Слова Элли, сказанные на тёмной тропинке, звучали в его голове снова и снова, как заезженная пластинка, которую некому остановить. «Ты ещё несовершеннолетний, Кларк. Я не могу начать эти отношения сейчас. Это было бы неправильно по отношению к тебе». Он понимал её. Умом — понимал. Он видел логику, видел её заботу, видел, как тяжело ей самой дались эти слова. Но где-то глубоко внутри, в том месте, где разум уступает место чему-то более древнему и иррациональному, эти слова оставили после себя не заживающую царапину. Сколько бы он ни повторял про себя её объяснение, сколько бы ни убеждал себя в её правоте, в душе оставался осадок — горький, как полынь, и липкий, как болотная тина. Он не перестал любить её. Боже, нет. Его любовь к ней была единственной константой в этом мире, где даже законы физики, казалось, подстраивались под его присутствие. Но для мужчины — пусть и неземного происхождения, пусть и душевно младше неё на несколько прожитых ею в другом мире лет, — это всё равно… задевало. Задевало так, как не задевали ни насмешки в школе, ни тяжёлая работа в поле под палящим солнцем, ни даже осознание собственной чужеродности. Он ворочался в постели, не в силах найти положение, в котором мысли перестали бы терзать его. Простыни сбились в жгут, подушка казалась набитой камнями. Его глупое, могучее сердце, способное выдерживать перегрузки, от которых у обычного человека лопнули бы сосуды, сейчас то замирало, то пускалось в бешеный галоп, отражая хаос, творящийся в его душе. Каждый удар отдавался в висках, напоминая о том, что даже эта совершенная биологическая машина не застрахована от боли. Он закрывал глаза и видел перед собой их будущий дом. Тот самый, с голубыми ставнями. Но теперь в его воображении всё было иначе. Дом стоял недостроенным — стропила торчали в пустоту, как сломанные рёбра гигантского зверя. Фундамент, который в его мечтах был высечен из цельной скалы, теперь крошился, осыпаясь мелкой пылью. А голубая краска на ставнях — та самая, что должна была сиять, как летнее небо, — выцвела под безжалостным солнцем, облупилась и свисала уродливыми лохмотьями. И всё это, вся эта разруха, была следствием одной-единственной причины: он, Кларк Кент, всё ещё «мелюзга». Слишком юный, слишком незрелый, недостойный того, чтобы войти в этот дом на правах хозяина. Это говорило его эго. То самое эго, которое он так тщательно скрывал от всех, включая самого себя. Эго существа, способного двигать планеты, но уязвимого перед одной-единственной девушкой, чьё слово значило для него больше, чем законы мироздания. Её просьба подождать, сказанная с любовью и заботой, воспринялась его израненным самолюбием как приговор. Как подтверждение того, что он всё ещё недостаточно хорош. Недостаточно взрослый. Недостаточно… достоин. Он сел на кровати, запустив пальцы в волосы. Сон не шёл. Мысли, как стая голодных псов, грызли его изнутри, не давая ни минуты покоя. Ему нужно было заглушить их, выключить этот внутренний голос, который безжалостно твердил о его несостоятельности. Хоть на час. Хоть на минуту. Он спустился в погреб. Там, в дальнем углу, за банками с маринованными огурцами и мешками картошки, Джонатан Кент хранил свою гордость — бутылку хорошего коньяка, припасённую для особого случая. Отец почти не пил, разве что на Рождество позволял себе рюмку, да и то символически. Он отмечал такие дни на календаре, чтобы не увлечься. Кларк знал об этой заначке, хотя никогда не прикасался к ней. Сегодня был особый случай. Сегодня ему было плевать на последствия. Он схватил бутылку за горлышко, вернулся в комнату и, не утруждая себя поиском стакана, сделал большой, жадный глоток прямо из горла. Жидкость обожгла горло — не огнём, как описывали в книгах, а скорее лёгким, приятным теплом. Он ждал горечи, ждал удара по мозгам, ждал того самого опьянения, о котором так много слышал. Но всё, что он почувствовал, — это слабое покалывание на кончике языка, словно он выпил газировку, которая выдохлась ещё в прошлом году. Его неуязвимое тело, настроенное на переработку солнечной энергии, просто не воспринимало алкоголь как токсин. Оно нейтрализовало его с той же лёгкостью, с какой отфильтровывало шум города за сотни миль. Он сделал ещё глоток. Потом ещё. Бутылка опустела наполовину, а он всё так же трезво смотрел в потолок, и мысли его были такими же ясными и беспощадными, как в тот момент, когда он переступил порог дома. Если отец хватится своей заначки, у Кларка будут проблемы. Но сейчас, в этой душной, бессонной ночи, проблемы с отцом казались чем-то далёким и почти желанным. Хоть какое-то наказание, которое он мог бы понести. Алкоголь не помог. И тогда, лёжа в темноте и слушая, как за окном занимается робкий рассвет, он снова и снова прокручивал в голове их разговор, пока вдруг — словно удар молота по наковальне — его не осенила одна простая, отрезвляющая мысль. А что, если бы всё было наоборот? Что, если бы это Элли была намного младше его? Если бы он, проживший на свете семнадцать лет, встретил её — двенадцатилетнюю девочку, которая смотрит на него влюблёнными глазами и ждёт признания. Стал бы он встречаться с ней? Позволил бы себе ответить на её чувства? Ответ пришёл мгновенно, без колебаний. Нет. Нет, он бы не стал. Он бы посмотрел на неё — такую юную, такую доверчивую, — и мягко, но твёрдо сказал бы: «Подожди. Ты ещё слишком молода. Я подожду, пока ты вырастешь, пока ты поймёшь, чего хочешь на самом деле. А до тех пор я буду рядом, но не так, как ты хочешь». И Элли — его Элли, с её вспыльчивым характером и острым язычком, — сначала бы, конечно, возмутилась. Назвала бы его трусом, обвинила бы в том, что он её не любит, что все его слова о чувствах — ложь. Но он бы не отступил. Он бы объяснил ей — мягко, терпеливо, как объяснял всё, что было для неё важно. И она бы поняла. Не сразу, может быть, но поняла бы. Как всегда понимала. А что сделал он? Он, всемогущий, неуязвимый, будущий (если верить её рассказам) символ надежды для целого мира? Он сидит в своей комнате, как обиженный ребёнок, и не находит себе места. Он, которому она доверила свою самую страшную тайну, он, которого она пустила в свою душу, — он не смог принять её решение с достоинством. Вместо этого он хлещет отцовский коньяк в надежде забыться, словно какой-нибудь слабак, не способный справиться с собственными эмоциями. Стыд накрыл его с головой. Горячий, удушающий, он затопил всё внутри, выжигая остатки обиды и жалости к себе. Мелюзга. Она была права. Не годами — душой он всё ещё оставался тем самым мальчишкой, который прятался от шума мира в подвале и не знал, как справиться с собственной силой. А она, со своим взрослым, измученным опытом прошлой жизни сердцем, пыталась уберечь их обоих от ошибки. Он закрутил крышку бутылки, спрятал её под кровать и лёг, уставившись в потолок. Сон не пришёл и на этот раз, но теперь тишина в его голове была другой — не враждебной, а смиренной. Он будет ждать. Он станет тем мужчиной, которого она заслуживает. Он докажет — не ей, а самому себе, — что достоин её любви.

***

Дни после той ночи потекли своим чередом, но каждый из них был окрашен в тона недосказанности. Кларк и Элли виделись, разговаривали, даже смеялись над какими-то пустяками, но между ними словно протянулась тонкая, невидимая нить напряжения, которую ни один из них не решался задеть. Элли, казалось, считала тему закрытой и вела себя как обычно — может быть, чуть мягче, чуть осторожнее в прикосновениях, но в целом оставалась всё той же Элли. Кларк же чувствовал, что внутри него зреет потребность выговориться, объяснить, что он всё понял и принял, — но слова застревали в горле всякий раз, когда он встречал её спокойный, всё понимающий взгляд. На очередную тренировку он пригласил её сам. Заправка в кои-то веки была закрыта — бензин в колонках закончился, а новая поставка ожидалась только через день, так что у Элли выдался редкий выходной. Она согласилась сразу, без колебаний, и это согласие отозвалось в груди Кларка тёплой волной облегчения. Что бы ни стояло между ними, она всё ещё хотела быть рядом. Это было главное. Они встретились на краю леса и молча, привычным маршрутом, углубились в чащу, туда, где их тайная поляна пряталась от посторонних глаз за стеной вековых дубов и зарослями орешника. Солнце пробивалось сквозь листву косыми, пыльными лучами, в воздухе пахло прелой листвой и нагретой хвоей. Элли несла с собой потрёпанный блокнот и горсть остро заточенных карандашей, и Кларк, шагая чуть впереди и раздвигая для неё ветки, гадал, что она задумала на этот раз. На поляне всё было по-прежнему. Поваленное дерево, служившее им скамьёй, покрылось мхом, но оставалось таким же надёжным. Трава, примятая их прошлыми визитами, снова поднялась, но тропинка, протоптанная к центру поляны, уже никуда не исчезла — словно сама земля помнила их шаги и ждала возвращения. Кларк скинул куртку, оставшись в простой белой футболке, которая предательски обтягивала его широкие плечи, и начал разминку. Он уже умел левитировать — невысоко, на уровне верхушек деревьев, — но каждый раз, отрываясь от земли, испытывал детский, ни с чем не сравнимый восторг, который старательно прятал за сосредоточенным выражением лица. Элли устроилась на своём излюбленном месте — на толстом, увитом плющом корне старого дуба, — раскрыла блокнот и принялась рисовать. Её карандаш летал по бумаге с той уверенной лёгкостью, которая всегда восхищала Кларка. Она умела рисовать — не гениально, но с душой, вкладывая в каждую линию что-то своё, глубоко личное. Он несколько раз ловил себя на том, что наблюдает за ней краем глаза, забывая о собственных упражнениях. То, как она хмурилась, когда линия выходила не совсем ровной. То, как покусывала кончик карандаша, задумавшись над композицией. То, как убирала за ухо выбившуюся прядь волос, не отрывая взгляда от бумаги. Каждое её движение отзывалось в нём эхом, гулким и тёплым, и он ненавидел себя за то, что между ними всё ещё висела эта проклятая недосказанность. Он пытался начать разговор — не о них, нет, о чём-то более безопасном. И выбрал тему, которая всегда вызывала в нём сложные, противоречивые чувства. — Расскажи мне о нём ещё, — попросил он, зависнув в футе над землёй и скрестив руки на груди. — О том, другом Супермене. Что он умел такого, чего я ещё не пробовал? Элли подняла голову от блокнота, и в её глазах мелькнул тот самый огонёк, который появлялся всякий раз, когда речь заходила о «её» Супермене. Кларк знал этот огонёк. И ненавидел его. Ненавидел так же сильно, как любил саму Элли. Потому что этот огонёк предназначался не ему. Он предназначался тому, другому. Вымышленному персонажу из комиксов и фильмов, которого она, казалось, знала лично. И каждый раз, когда она говорила о нём с этой мягкой, почти мечтательной улыбкой, в груди Кларка просыпалось что-то тёмное, горячее и совершенно иррациональное. Ревность. Глупая, детская, ничем не обоснованная ревность к человеку, который никогда не существовал в его мире. К человеку, который был всего лишь тенью, отражением в кривом зеркале чужой фантазии. Но от этого ревность не становилась слабее. Он, Кларк, был настоящим. Живым. Из плоти и крови — ну, или из чего-то очень на неё похожего. Он дышал, чувствовал, любил. А тот, другой, был лишь набором чернильных линий на бумаге и кадров на целлулоидной плёнке. Но Элли говорила о нём так, словно он был реальнее самого Кларка. Словно он был эталоном, на который нужно равняться. Словно он, настоящий, живой, всегда будет лишь бледной копией того, выдуманного. Эта мысль жгла его изнутри, как уголёк, застрявший между рёбер. — Ну, — Элли задумалась, постукивая карандашом по подбородку, — он умел летать, конечно. Быстрее звука. Умел замораживать предметы дыханием — это, кстати, круто, но я не знаю, как это работает с точки зрения физики. Стрелял лазером из глаз — тепловое зрение, очень мощное. Был неуязвим для всего, кроме криптонита и магии. — Криптонит? — переспросил Кларк, опускаясь на землю. — Камни с твоей родной планеты. Обломки Криптона. Они излучают радиацию, которая ослабляет тебя, лишает сил, причиняет боль. В моём мире это была твоя ахиллесова пята. Кларк нахмурился. Он не знал, существуют ли такие камни в его мире, но сама мысль о том, что что-то может сделать его слабым и беспомощным, вызвала в нём глухое раздражение. — А тепловое зрение? — спросил он, отгоняя мрачные мысли. — Я пробовал однажды. В детстве. У меня был приступ, и глаза вдруг начали жечь, а потом… я прожёг дверь. С тех пор не получалось. — В моих воспоминаниях он использовал его, когда был зол или на пике эмоций, — сказала Элли, снова склоняясь над блокнотом. — Гнев, страх, отчаяние — что-то такое. Он не всегда мог контролировать это, особенно в юности. Может, тебе просто нужен правильный… триггер. Кларк попробовал. Он встал в центре поляны, сосредоточился, попытался вызвать в себе ту самую волну жара, которую смутно помнил из детства. Но ничего не происходило. Глаза начинали слезиться и жечь, словно в них попал песок, но ни луча, ни искры. Он пробовал снова и снова, пока Элли не остановила его мягким окриком. — Не мучай себя, — сказала она. — Придёт время — получится. У того Супермена тоже не сразу вышло. Кларк кивнул, но внутри у него всё клокотало. Опять «тот Супермен». Опять сравнение. Опять он — второй сорт, догоняющий. Элли тем временем закончила свой рисунок и с довольным видом повернула блокнот к нему. — Смотри, — сказала она, и в её голосе звенела гордость. — По-моему, у меня неплохо получилось. Кларк посмотрел. На странице был изображён мужчина в облегающем костюме. Синий трико, красные трусы поверх, красный плащ за спиной, эмблема в виде буквы «S» на груди. Всё яркое, кричащее, словно цирковой наряд. — Это что? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Костюм Супермена, — с энтузиазмом пояснила Элли. — Ну, того, из моего мира. Красный и синий. Символичные цвета. И плащ. Плащ — это важно, он завершает образ. Кларк смотрел на рисунок и чувствовал, как внутри поднимается волна глухого раздражения. Он не знал, что именно его задело — яркость красок, нелепость фасона или то, как бережно Элли держала этот листок, словно это была не просто бумага, а священная реликвия. — Клоунский костюм, — бросил он, и слова вылетели раньше, чем он успел их остановить. Элли замерла. Улыбка медленно сползла с её лица, уступая место выражению обиды и возмущения. — Что ты сказал? — Я говорю, костюм клоунский, — повторил он, уже жалея о сказанном, но не в силах остановиться. — Красные трусы поверх синего трико? Серьёзно? Кто вообще такое придумал? Выглядит как дешёвый карнавальный наряд. Глаза Элли сузились, и Кларк узнал этот взгляд — взгляд перед бурей. — Ничего ты не понимаешь, Кларк Кент! — её голос зазвенел. — Эти цвета символичны! Синий — это цвет неба, цвет надежды, которую ты несёшь людям! Красный — цвет солнца, источник твоей силы! И плащ — это не просто тряпка, это символ! Символ того, что ты — защитник, что ты укроешь тех, кто в беде! — А почему он такой… обтягивающий? — Кларк прищурился, вглядываясь в рисунок. — Он что, должен подчёркивать каждую мышцу? Элли на секунду замолчала, перевела взгляд на свой рисунок, и на её губах мелькнула улыбка — мягкая, чуть мечтательная, от которого у него в груди жгло. — Ну… вообще-то, да. В моём мире многие… ценили этот аспект. И она посмотрела на рисунок с таким выражением, с каким смотрят на что-то очень приятное и желанное. Вот оно. Этот взгляд. Она смотрела на нарисованного мужчину — пусть и его двойника, пусть и вымышленного, — с восхищением. С тем самым восхищением, которого он, настоящий, живой, стоящий в пяти метрах от неё, никогда не видел в её глазах, когда она смотрела на него. Она видела в нём друга, опору, может быть, даже любовь — но не героя. Не того, кем можно восхищаться, затаив дыхание. Не того, кто в обтягивающем костюме спасает мир и получает взамен обожание миллионов. А он хотел быть для неё именно таким. Единственным. Неповторимым. Тем, на кого она будет смотреть этим взглядом. Ревность, копившаяся в нём месяцами, подогреваемая каждой её улыбкой при упоминании «того» Супермена, каждым её восторженным комментарием, каждым сравнением, — эта ревность вдруг достигла критической массы. Кларк почувствовал, как внутри что-то сжимается, скручивается в тугую, раскалённую пружину. Давление росло, поднималось от груди к горлу, к глазам — и внезапно вырвалось наружу. Мир перед его глазами окрасился в красный цвет. Буквально. Всё вокруг — деревья, трава, небо, испуганное лицо Элли — залило багровым свечением, словно кто-то наложил алый фильтр на саму реальность. А потом из его глаз вырвались два луча ослепительного, концентрированного жара. Тонкие, прямые, как натянутые струны, они пронзили воздух с тихим, угрожающим шипением и ударили точно в центр старого дуба, что рос на краю поляны. Древесина вспыхнула мгновенно, но не пламенем — она просто испарилась в точке попадания, оставив после себя сквозное отверстие с обугленными, дымящимися краями. Луч прошёл навылет, ударил в землю за деревом, взметнув фонтанчик сухой листвы и пепла, и погас так же внезапно, как появился. Кларк замер. Красная пелена перед глазами рассеялась, и мир снова обрёл нормальные цвета. Но то, что он увидел, заставило его сердце замереть, а потом забиться с утроенной силой. Вековой дуб, свидетель десятков их встреч, хранитель их тайн, молчаливый страж их поляны, стоял с дымящейся, идеально круглой дырой в стволе. Края раны обуглились и слабо тлели, испуская тонкую струйку едкого дыма. Запах горелой древесины и озона щекотал ноздри. Элли стояла, прижав блокнот к груди, и смотрела на дуб широко распахнутыми глазами. В её взгляде не было страха — по крайней мере, не того страха, которого Кларк боялся больше всего. Там было потрясение. Изумление. И что-то ещё — что-то похожее на благоговейный ужас перед силой, которую она знала только по рассказам и фильмам, но никогда не видела воочию. Кларк перевёл взгляд на свои руки. Они дрожали. Не от усталости, не от напряжения — от осознания. Он только что, поддавшись вспышке эмоций, выпустил на волю силу, способную испарить дерево за долю секунды. Силу, способную убить человека так же легко, как он сам дышал. Силу, которую он не контролировал. Он поднял глаза на Элли. Она всё ещё смотрела на дуб, но теперь её взгляд медленно переместился на него. И в этом взгляде он прочёл то, от чего внутри всё похолодело. Не страх за себя. Страх за него. — Кларк… — прошептала она, и её голос дрогнул. — Ты… Он не дал ей договорить. Он резко развернулся и, не сказав ни слова, взмыл в воздух. Выше, чем когда-либо позволял себе на тренировках. Выше верхушек деревьев, выше холмов, выше облаков. Он летел прочь — от неё, от себя, от этой ужасной, обжигающей правды, которая только что открылась ему во всей своей пугающей полноте. Он был оружием. Самым разрушительным оружием на этой планете. И он не знал, как это контролировать. Не знал, сможет ли когда-нибудь научиться. И от этого незнания ему было страшнее, чем от самой силы. Где-то далеко внизу, на поляне, Элли стояла, прижимая к груди блокнот с рисунком, и смотрела в небо, куда только что унёсся её друг, её защитник, её будущий герой — мальчик, который только что впервые осознал, каким чудовищем он может стать, если не научится управлять тем, что живёт у него внутри.