Солнце, сгнившее изнутри

Он летел. Сколько времени прошло с того момента, как его ноги оторвались от лесной подстилки, усыпанной сухой хвоей и прошлогодними листьями, Кларк не знал. Минуты? Часы? Время для него сейчас измерялось не стрелками часов, а ударами сердца — тяжёлыми, гулкими, отдающимися в висках, словно кто-то бил молотом по наковальне глубоко под землёй. Он летел, не разбирая направления, прочь от леса, прочь от поляны, прочь от неё — от её глаз, расширенных не то от страха, не то от благоговейного ужаса, от её рук, всё ещё прижимающих к груди этот проклятый блокнот с рисунком, от её голоса, который дрогнул, когда она произнесла его имя. Он летел, и ветер на такой высоте должен был быть ледяным, способным заморозить любую плоть, но для Кларка он был лишь лёгким дуновением, почти неощутимым, словно сама природа признавала его чужеродность и отказывалась воздействовать на него так же, как на обычных людей. И от этого было ещё тоскливее. Даже стихии не принимали его за своего. Мысли, от которых он бежал, настигли его и здесь, в безмолвной черноте ближнего космоса. Они вцепились в него мёртвой хваткой, проникли под кожу, ввинтились в мозг, не давая ни секунды передышки. Он мог улететь хоть на Луну, хоть на Марс, хоть к далёким звёздам, откуда прибыл его корабль, — но от себя убежать не мог. Это было единственное путешествие, на которое его сверхчеловеческие способности не распространялись. Он был оружием. Не просто сильным человеком, не просто существом с необычными способностями — он был ходячей катастрофой, способной в мгновение ока уничтожить всё, что любил, одним лишь неосторожным взглядом, одной лишь вспышкой гнева или боли. Эта мысль, простая и неумолимая, как приговор, гнала его вперёд, заставляя подниматься всё выше и выше, туда, где небо из голубого становилось сначала густо-синим, а потом и вовсе чёрным, усеянным немигающими точками звёзд. Ему хотелось раствориться в этой черноте, исчезнуть, перестать быть тем, кем он был, — опасным, непредсказуемым, способным в любую секунду причинить вред той единственной, ради кого он, не задумываясь, отдал бы и свою бессмертную душу, и свою неуязвимую плоть. Красная линия. Всё, что осталось от вспышки его гнева — его ревности, его глупой, детской, эгоистичной ревности, — это дымящееся, идеально круглое отверстие в стволе векового дуба. Он видел его до сих пор, стоило только закрыть глаза. Обгоревшие края, тонкая струйка едкого дыма, запах озона и горелой древесины, до сих пор стоявший в носу. И её лицо. Её глаза, устремлённые теперь не на дуб, а на него. В них не было того страха, которого он боялся больше всего, — страха перед ним как перед монстром. Там было что-то другое, что-то, от чего внутри всё переворачивалось и холодело одновременно. Понимание. Она поняла раньше него. Поняла, насколько он опасен, и всё равно не отшатнулась, не побежала прочь, не закричала. Просто стояла и смотрела, и в этом взгляде читалось не осуждение, а тревога. За него. А он? Что сделал он? Сбежал. Как последний трус, поджав хвост, взмыл в небо и скрылся, оставив её одну на поляне, среди деревьев, одно из которых только что едва не стало её могильным костром. Ведь он мог задеть её. Эта мысль пронзила его с такой силой, что он едва не потерял равновесие в воздухе, хотя никакая турбулентность не могла поколебать его полёт. Он мог задеть её! Одно неосторожное движение глаз, один случайный поворот головы в тот момент, когда красная пелена застилала взор, — и лучи, пронзившие вековой дуб насквозь, ударили бы в неё. В её хрупкое, такое земное, такое уязвимое тело, которое он столько раз обнимал, столько раз прижимал к себе, ощущая биение её сердца. Он мог убить её! Убить ту, ради которой был готов жить. От этой мысли его затошнило. Желудок скрутило спазмом, хотя он даже не был уверен, способен ли его организм на рвоту. Он остановился, зависнув в пустоте, и зажмурился, пытаясь отогнать видение — её неподвижное тело на лесной подстилке, дымящаяся рана в груди, остекленевшие серые глаза, которые больше никогда не посмотрят на него с теплотой. Нет. Нет, нет, нет. Этого не случилось. Она жива. Она там, внизу, наверное, всё ещё стоит на поляне и смотрит в небо, куда он улетел. Ждёт его. Всегда ждёт. Но это не случилось только по чистой случайности. По милости судьбы, которая в этот раз решила сжалиться над ним. А что будет в следующий раз? Когда он снова сорвётся? Когда кто-то — не обязательно Элли, кто угодно, — выведет его из себя, заденет его уязвлённое самолюбие, пробудит эту тёмную, ревнивую, злую часть его души, о существовании которой он раньше только догадывался? Сколько людей пострадает тогда? Скольких он убьёт, прежде чем придёт в себя? Символ надежды. Так назвала его Элли, рассказывая о том, другом Супермене из её мира. Символ надежды и мира. Смешно. Горько и смешно. Он, Кларк Кент, — не символ. Он — бомба замедленного действия, замаскированная под человеческое тело. Оружие, способное уничтожать одним взглядом, одной случайной вспышкой эмоций. И это оружие не имеет предохранителя. Он медленно начал снижаться, всё ещё не контролируя направление, просто позволяя гравитации делать свою работу. Под ним проплывали поля, леса, редкие фермерские домики, казавшиеся с высоты игрушечными. Он видел их все одновременно — своим зрением, проникающим сквозь стены и крыши. Видел людей внутри. Вот миссис Гарретт, та самая, что плакала над письмом от сына много лет назад, теперь сидит в кресле-качалке, вяжет шарф и слушает радио. Её сердце бьётся ровно, спокойно. Вот молодой парень, сын Хендерсона, чинит трактор в сарае, насвистывая весёлую мелодию. Вот семья за ужином — отец, мать, трое детей, смех, звон посуды, запах жареной курицы. Обычные люди. Хрупкие, уязвимые, со своими радостями и печалями. Они даже не подозревают, что над их головами, в нескольких тысячах футов, парит существо, способное стереть их всех с лица земли одним неосторожным движением. Он представил, что будет, если он, пролетая над городом, случайно заденет плечом угол здания. Не специально — просто не рассчитает траекторию, увлечётся своими мыслями, как сейчас. Его тело, налитое солнечной силой, плотнее стали, прочнее любого известного человеку материала. Удар плечом о несущую стену — и многоэтажный дом складывается, как карточный домик. Бетонные перекрытия рушатся, погребая под собой десятки, сотни людей. Крики, стоны, кровь, пыль, сирены скорой помощи. И всё это — из-за его невнимательности. Из-за того, что он, всемогущий, не смог совладать с собственным телом. А если он топнет ногой в гневе? Просто топнет, как топают все люди, когда злятся. Под его пятой асфальт просядет, как под гидравлическим прессом, трубы под землёй лопнут, фундаменты соседних зданий дадут трещины. Сейсмографы в сейсмологических центрах зафиксируют землетрясение магнитудой в несколько баллов. Он был ходячей катастрофой. Природным бедствием, заключённым в оболочку семнадцатилетнего парня. И только теперь, в этот самый момент, паря между небом и землёй, он по-настоящему осознал, о чём предупреждал его отец все эти годы. «Будь осторожен, сынок. Ты не такой, как они. Ты сильнее, чем думаешь. И эта сила может навредить». Джонатан Кент вдалбливал эти слова в его голову с самого детства. Каждый раз, когда Кларк порывался играть с другими детьми, каждый раз, когда он хотел помочь отцу поднять что-то тяжёлое, каждый раз, когда он, забывшись, двигался чуть быстрее или чуть резче, чем следовало. «Будь осторожен». «Не показывай, на что способен». «Люди не готовы». Кларк слушал, кивал, соглашался — и в глубине души считал отца параноиком. Ну что такого страшного в том, что он сильнее? Что он быстрее? Что он слышит больше? Это же дар. Этим можно помогать. Зачем прятать то, что может принести пользу? Теперь он понимал. Не умом — умом он, возможно, понимал и раньше, — а всем своим существом, каждой клеточкой своего чужеродного тела, которое только что едва не уничтожило самое дорогое, что у него было. Он понимал, что его сила — это не просто дар. Это ответственность такого масштаба, который не снился ни одному человеку на Земле. Это бремя, которое он не просил, но которое вынужден нести. И будут последствия. Он знал это так же твёрдо, как знал, что солнце взойдёт завтра на востоке. Он знал природу людей. Знал их способность видеть малейший изъян, одну-единственную ошибку среди тысяч добрых дел. Он мог спасти миллион жизней — вытащить детей из горящих домов, остановить несущийся поезд, удержать падающий мост, — но стоило ему один раз не успеть, один раз ошибиться, один раз позволить кому-то умереть, и всё. Миллион спасённых забудут. Одну потерянную жизнь запомнят навсегда. Его разорвут в клочья — если не физически, то словами, взглядами, всеобщим осуждением. Из символа надежды он в одночасье превратится в изгоя, в чудовище, в угрозу, от которой нужно защищаться. А что, если из-за его ошибки погибнет не один человек? Что, если это будут десятки? Сотни? Тысячи? Что, если в один ужасный день он не справится с собой, сорвётся, и целый город превратится в руины, как тот дуб на поляне — только вместо дерева будут дома, школы, больницы, люди. Живые люди. Что тогда? Как он посмотрит в глаза родителям? Как он посмотрит в глаза Элли? Смогут ли они продолжать любить его, зная, что его руки — пусть и невольно — обагрены кровью невинных? Сможет ли он сам жить с этим знанием? И тут в его голову закралась мысль, подлая, как змея, проникающая в дом через незаметную щель. А стоит ли вообще всё это того? Этот путь, который ему, по сути, навязали. О котором рассказала Элли, описывая «его» будущее с таким восторгом, словно это был не выбор, а данность, которую невозможно изменить. Символ надежды. Спаситель человечества. Последний сын Криптона, защитник Земли. Красивые слова. Пафосные титулы. Но кто спросил его, хочет ли он этого? Кто дал ему право отказаться? Его лишили права выбора ещё до того, как он научился говорить. Судьба — или случайность, или каприз Вселенной — забросила его, младенца, на эту планету, наделила силой, о которой он не просил, и теперь ожидает, что он станет героем. Что он будет рисковать жизнью ради людей, которые при малейшей оплошности отвернутся от него. Что он будет спасать тех, кто, узнав его истинную природу, возможно, захочет уничтожить его. Это тяжёлая ноша. Не только для него — для всех, кто его любит. Для мамы, которая каждую ночь, провожая его взглядом, будет молиться, чтобы он вернулся целым и невредимым, хотя какая опасность может грозить неуязвимому? Но материнское сердце не знает логики. Оно будет болеть за него, даже если он будет неуязвимее самой планеты. Для отца, который будет стареть, глядя, как его сын уходит в небо навстречу неизвестности, и каждый раз бояться, что этот раз — последний. Для Элли, которая будет ждать его возвращения, прислушиваясь к каждому шороху, вздрагивая от каждого телефонного звонка, боясь услышать новость, которую не сможет пережить. Она, которая уже потеряла одну семью в другом мире, будет смотреть, как он, её единственная опора здесь, улетает навстречу опасностям, о которых она знает больше него самого. Сколько раз она будет провожать его взглядом, сдерживая слёзы? Сколько раз будет просыпаться в холодном поту, увидев во сне его падение? Стоит ли её любовь таких страданий? Стоит ли его «великое предназначение» того, чтобы обрекать близких на вечный страх? Он не знал ответов. Он вообще мало что знал о себе, о своём месте в этом мире, о том, кем ему суждено стать — или кем он выберет стать сам. Но одно он знал точно: обратной дороги нет. Он не может притвориться, что этого разговора с самим собой не было. Он не может стереть из памяти дымящееся отверстие в стволе дуба и её расширенные глаза. Он переступил невидимый порог, за которым осталась его прежняя жизнь — жизнь мальчика, прячущего свою силу и мечтающего о тихой ферме с голубыми ставнями. Теперь он был кем-то другим. Кем-то, кто осознал свою мощь и свой ужас одновременно. Кем-то, кто должен был научиться жить с этим знанием — или погибнуть под его тяжестью. Он должен был вернуться. Должен был посмотреть ей в глаза и сказать… Что? Что он понял? Что он напуган? Что он не знает, как жить дальше? Что он любит её так сильно, что эта любовь сама по себе становится оружием? Он не знал, что скажет. Но он знал, что она поймёт. Как всегда понимала. Даже то, чего он сам в себе ещё не понимал. Она ждала его. Там, внизу, на их поляне, среди деревьев, одно из которых теперь носило на своём теле незаживающий шрам — напоминание о его слабости, о его неумении совладать с тем, что жило внутри. Она ждала, и он не имел права заставлять её ждать вечно. Не имел права сбегать, как испуганный мальчишка, потому что она верила в него — верила так, как никто и никогда не верил. Верила, что он станет тем самым символом надежды, о котором рассказывала с таким трепетом. И пусть он сам до конца не понимал, достоин ли этой веры, — он должен был вернуться. Ради неё. Кларк развернулся в воздухе — резко, хищно, меняя вектор движения с такой лёгкостью, с какой птица меняет направление полёта, повинуясь неведомому инстинкту. Земля внизу стремительно приближалась, разрастаясь из маленького голубого шарика в бескрайний зелёно-золотой ковёр полей и лесов. Он падал вниз, не сдерживая скорости, и воздух снова запел вокруг него свою грозную песню, но теперь в этой песне ему слышались не угроза, а призыв. Призыв вернуться туда, где его ждали. Остатки обгоревшей одежды, всё ещё державшиеся на нём каким-то чудом, окончательно рассыпались в прах, и он остался лишь в том, что пощадило пламя — в чудом уцелевших обрывках джинсов. Холод высоты остудил разгорячённую кожу, приводя мысли в порядок, заставляя сердце биться ровнее. Поляна возникла перед его взором внезапно — зелёный островок среди моря древесных крон. Он попытался затормозить, выставить ноги вперёд, чтобы приземлиться с той грацией, которую так долго отрабатывал на тренировках, но тело, всё ещё не до конца подвластное разуму после пережитого потрясения, подвело его. Он врезался в землю с глухим, тяжёлым стуком, проехавшись по траве и подняв в воздух тучу сухой листвы и мелких веток. Приземление вышло, мягко говоря, не идеальным — скорее похожим на падение подбитого снаряда, чем на возвращение будущего защитника Земли. Он замер на четвереньках, переводя дыхание и чувствуя, как горят щёки от стыда за собственную неуклюжесть. А потом он поднял голову и увидел её. Элли стояла на том же месте, где он её оставил, — у корней старого дуба, прижимая к груди свой потрёпанный блокнот. Ветер трепал её русые волосы, выбившиеся из небрежного хвоста, а в серых глазах, устремлённых на него, читалась целая гамма чувств — облегчение, тревога, радость и что-то ещё, глубокое и тёплое, чему он пока не решался дать название. Она не двинулась с места всё то время, пока он, гонимый страхом и стыдом, бороздил небеса. Она ждала. И теперь, увидев его — помятого, грязного, в рваных остатках одежды, но живого и вернувшегося, — она бросилась к нему, не раздумывая ни секунды. Её объятия обрушились на него, как тёплый летний ливень, — внезапно, сильно, всепоглощающе. Она прижалась к его голой, всё ещё хранившей холод высоты груди, обхватила руками его широкие плечи и замерла, словно боялась, что он снова исчезнет, стоит ей ослабить хватку. Кларк, всё ещё стоявший на коленях в примятой траве, на мгновение оцепенел от этого неожиданного порыва, а потом его руки сами собой сомкнулись у неё на спине, притягивая её ближе, крепче, настолько, насколько он осмеливался, не боясь причинить боль. Её сердце билось быстро-быстро, как пойманная в силки птица, и он слышал каждый его удар — громкий, отчаянный, родной. — Надеюсь, ты не врезался ни в какую гору? — прошептала она куда-то в изгиб его шеи, и её голос, приглушённый и чуть дрожащий, прозвучал самой прекрасной музыкой из всех, что он когда-либо слышал. Он не сразу понял, о чём она. А когда понял — усмехнулся, чувствуя, как отпускает сковавшее его напряжение. Та, другая версия его, из её мира, кажется, имела неосторожность врезаться в гору во время одного из своих первых полётов. Она вспомнила об этом сейчас, в этот момент, и её шутка, простая и немного нелепая, вдруг сделала то, чего не смогли сделать ни холод небес, ни скорость звука, — она вернула его на землю. В прямом и переносном смысле. — Погода сегодня благоволила, — ответил он, и его голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё ещё дрожало эхо пережитого ужаса. — Гор не встретил. Она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо, и в её глазах он увидел то, от чего у него перехватило дыхание. Не страх. Не упрёк. Только бесконечную, всепрощающую нежность и тихую, глубокую печаль. — Прости меня, Кларк, — сказала она, и слова её упали в тишину поляны, как камешки в прозрачную воду. — Я не должна была… я постоянно сравниваю тебя с ним, с тем, другим, и это нечестно. Ты — это ты. Настоящий, живой. А он — всего лишь тень, выдумка, картинка. Прости, что заставляла тебя чувствовать себя… недостаточным. Ты — больше, чем он. Ты — мой. Последнее слово она произнесла совсем тихо, почти неслышно, но для его сверхчувствительного слуха оно прозвучало громче самого мощного раската грома. «Мой». Она сказала «мой». Не «символ надежды», не «защитник», не «будущий герой». Просто — мой. Его Элли, его тихая гавань, его единственная, признала его своим. И в этот миг все его страхи, вся его ревность, всё его глупое, мальчишеское эго рассыпались в прах, унесённые ветром, как сухая листва с их поляны. — Не извиняйся, — сказал он, и его голос прозвучал твёрдо, без тени сомнения. — Ты ни в чём не виновата. Это я… я повёл себя как ребёнок. Как мелюзга. — Нет, я настаиваю, — она упрямо тряхнула головой, и в её глазах загорелся тот самый огонёк, который всегда предвещал спор. — Ты имел полное право разозлиться. Я вела себя бестактно, я… — Элли. — …постоянно твердила о нём, хотя знала, что тебе это неприятно, и… — Элли. — …даже не подумала, что ты можешь ревновать к какой-то выдумке, хотя это странно... Он не дал ей договорить. Одним плавным, текучим движением он поднялся с колен, подхватывая её на руки, словно она весила не больше пушинки. Она ойкнула, вцепилась в его плечи, её блокнот выпал из рук и шлёпнулся в траву, а глаза — серые, как грозовое небо, — расширились от неожиданности и испуга. — Что ты делаешь?! — выдохнула она, инстинктивно прижимаясь к нему всем телом. — Заканчиваю спор, — ответил он просто и, прежде чем она успела возразить, оттолкнулся от земли. Они взмыли вверх. Медленно, плавно, не так, как он нёсся сквозь атмосферу несколько минут назад, а бережно, словно держа в руках самую драгоценную ношу в мире. Элли взвизгнула — коротко, испуганно, совсем не так, как подобает взрослой женщине, прожившей в прошлой жизни не один десяток лет, — и вцепилась в него с силой, которой он от неё никак не ожидал. Её пальцы впились в его плечи, но он даже не почувствовал боли — только тепло её тела, прижатого к его груди, только бешеный стук её сердца, которое колотилось где-то у самого его уха. — Кларк Кент, опусти меня немедленно! — потребовала она, но её голос, срывающийся и дрожащий, звучал не столько грозно, сколько жалобно. — Мы же договорились! Конспирация! Нас могут увидеть! — Не увидят, — ответил он, продолжая медленно подниматься над верхушками деревьев. Его глаза на мгновение вспыхнули знакомым золотистым светом — он активировал сверхзрение, сканируя окрестности на многие мили вокруг. — Я проверил. Никого. Кроме разве что мистера Гаррета, но он сидит на своём крыльце в четверти мили отсюда и пьёт виски, глядя в другую сторону. Нам ничего не угрожает. Элли, всё ещё вцепившаяся в него, как котёнок, которого впервые в жизни подняли над землёй, осторожно приоткрыла один глаз, потом второй. Они парили над поляной, на высоте самых высоких дубов, и мир внизу казался игрушечным, ненастоящим. Ветер, тёплый и ласковый, обдувал их со всех сторон, трепал её волосы, играл с его остатками одежды. Солнце, клонившееся к закату, окрашивало небо в нежные, пастельные тона — розовый, персиковый, бледно-лиловый. Это было самое красивое, самое волшебное, что она видела за всю свою жизнь — и в этом мире, и в том, прошлом. — Какой-то ты сегодня романтик, — пробормотала она, всё ещё не разжимая рук, но уже с нотками ворчливого смущения в голосе. — Завтра к нам явятся все спецслужбы мира, вот увидишь. И всё из-за твоих… твоих выходок. — Угу, — согласился он, даже не думая спорить, и, повинуясь внезапному, непреодолимому порыву, наклонился и легко, почти невесомо коснулся губами её пылающей щеки. Поцелуй вышел коротким, целомудренным, почти детским — но для них обоих он значил больше, чем самые страстные объятия. Элли замерла, её щёки, и без того разрумянившиеся от пережитого волнения, вспыхнули таким ярким румянцем. Она издала какой-то неопределённый, сдавленный звук, больше похожий на писк, и резко уткнулась лицом в его плечо, прячась — то ли от его взгляда, то ли от самой себя, то ли от того вихря чувств, что поднялся у неё внутри. — Ты… ты невозможный человек, Кларк Кент, — прошептала она куда-то в его кожу, и он почувствовал, как её губы шевелятся, вызывая волну мурашек по всему телу. — Я не человек, — напомнил он, и в его голосе прозвучала тёплая, едва уловимая улыбка. — Тем более, — буркнула она, но руки, всё ещё обнимавшие его за шею, не разжала. Он начал медленно снижаться, держа курс на дом Уорренов. Вечер опускался на землю стремительно, как это всегда бывает в Канзасе в конце лета, — только что небо пылало закатом, и вот уже первые звёзды проклюнулись на густо-синем бархате. Кларк летел низко, почти касаясь ногами верхушек кукурузных стеблей, и его сверхзрение работало на полную мощность, сканируя каждый дюйм пространства впереди. Он не собирался рисковать. Не сегодня. Сегодня он уже позволил себе одну вспышку, которая едва не стоила ему всего. Больше — никогда. Элли дремала в его руках, убаюканная мерным покачиванием и теплом, исходящим от его тела, и её дыхание, ровное и спокойное, было лучшей наградой за всё, что он пережил за этот бесконечно длинный день. Опустившись на землю у задней двери её дома, он осторожно, словно хрупкую драгоценность, поставил её на ноги. Элли, всё ещё сонная и раскрасневшаяся, поправила растрепавшиеся волосы и посмотрела на него снизу вверх — теперь, когда он стоял на земле, а не парил в воздухе, разница в росте снова бросалась в глаза. — Ты… в порядке? — спросила она тихо, и в её вопросе слышалось гораздо больше, чем простое беспокойство о его самочувствии. Она спрашивала, справился ли он с тем, что случилось на поляне. Принял ли он свою силу, свою опасность, свою ответственность. Кларк посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом. В её глазах, всё ещё хранивших отблески заката, он увидел отражение самого себя — не того испуганного мальчика, что сбежал, поджав хвост, а того, кем он хотел стать. Того, кем она верила, что он станет. И в этот момент он понял, что ответ на её вопрос уже созрел в его душе. — Я в порядке, Элли, — сказал он, и его голос прозвучал спокойно и уверенно, как никогда раньше. — Насчёт защитника Земли я пока не уверен. Это слишком… большое. Слишком абстрактное. Но я точно знаю одно. Я должен быть сильным. Не для того, чтобы спасать мир, не для того, чтобы соответствовать чьим-то ожиданиям. А для того, чтобы защитить тех, кого я люблю. Тебя. Маму. Отца. Всех, кто мне дорог. И в этом, — он сделал паузу, и в его глазах на мгновение вспыхнул и погас тёплый, золотистый огонёк, — в этом я не сомневаюсь ни на секунду. Она улыбнулась — той самой улыбкой, с ямочкой на левой щеке, — и от этой улыбки его могучее, неуязвимое сердце снова сбилось с ритма, пропуская удар за ударом. — Вот и хорошо, — сказала она просто и, прежде чем скрыться за дверью, легко, почти невесомо коснулась губами его щеки, возвращая поцелуй. — Спокойной ночи, Кларк Кент. Будущий защитник тех, кого ты любишь. Дверь закрылась, и он остался стоять в темноте, под усыпанным звёздами канзасским небом, прижимая ладонь к тому месту на щеке, где только что побывали её губы. Его одежда превратилась в лохмотья, его тело ныло от пережитого напряжения, его душа всё ещё болела от осознания собственной опасности. Но он улыбался. Глупо, счастливо, как мальчишка, впервые в жизни понявший, что такое счастье. Он будет сильным. Ради неё. И этого было достаточно.