Солнце, сгнившее изнутри

Судьба редко предупреждает о своих ударах. Она не посылает знамений, не шепчет предостережений на ухо, не даёт времени подготовиться. Она просто обрушивается — внезапно, беспощадно, неотвратимо, — и в один-единственный миг перемалывает всё, что ты строил годами, всё, во что верил, всё, чем дышал. Иногда одно-единственное событие, умещающееся в несколько часов или даже минут, переворачивает не одну жизнь, а множество, расходясь кругами по воде, как брошенный камень, и задевая каждого, кто оказался достаточно близко. Для Кларка Кента таким событием стало двенадцатое августа тысяча девятьсот девяносто восьмого года.

***

Утро выдалось душным и тягучим, как патока. Солнце ещё только поднималось над горизонтом, а воздух уже дрожал от зноя, обещая день, который выжмет из земли последние остатки влаги. Кларк проснулся рано, разбуженный не столько светом, сколько привычным гулом жизни — где-то далеко мычали коровы, на соседней ферме тарахтел старый генератор, а в доме уже гремела посудой Марта, готовя завтрак. Он полежал немного, глядя в потолок и прислушиваясь к миру, но мысли его, как почти всегда в последнее время, унеслись за четыре мили отсюда, к маленькому домику за бензоколонкой. Элли. Она вернулась вчера вечером — он слышал, как хлопнула дверь её дома, как она устало вздохнула, снимая обувь, как зашуршала одежда, когда она переодевалась ко сну. Он хотел прийти к ней сразу, но день был долгим, а она, судя по ритму её сердца, была измотана до предела. Он не решился тревожить её сон и вернулся домой, пообещав себе, что завтра — обязательно завтра — они увидятся. Это «завтра» наступило. Отец с самого утра возился со старым трактором, который верой и правдой служил ферме Кентов больше двух десятков лет, но в последнее время начал сдавать. Джонатан, перепачканный мазутом по самые локти, уже битый час колдовал над двигателем: проверял свечи, продувал карбюратор, подкручивал какие-то гайки, назначение которых Кларк не вполне понимал. Трактор чихал, кашлял, выпускал клубы сизого дыма, но заводиться отказывался наотрез. Лицо Джонатана, обычно спокойное и сдержанное, начало приобретать то самое выражение, которое Кларк знал с детства — смесь упрямства и раздражения, предвещавшую, что отец будет возиться с железкой до победного, даже если на это уйдёт весь день. — Пап, — осторожно начал Кларк, вытирая руки о промасленную тряпку, — может, возьмём комбайн у Харрисона? В аренду. На пару дней, пока этот не починим. Погода стоит хорошая, урожай ждать не будет. Джонатан выпрямился, уперев руки в поясницу, и с хрустом потянулся. Его лицо, покрытое капельками пота и разводами грязи, выражало усталость и досаду, но, к удивлению Кларка, он не стал спорить. — Пожалуй, ты прав, сынок, — сказал он, бросая гаечный ключ в ящик с инструментами. — Эта старушка сегодня явно не в духе. Поедем к Харрисону после обеда. А пока… — он взглянул на солнце, которое уже поднялось достаточно высоко, чтобы печь нещадно, — давай-ка пообедаем, мать, наверное, уже заждалась. И ещё: нужно заскочить на заправку, взять бензина про запас. Канистр пять, не меньше. Сердце Кларка пропустило удар, а потом забилось быстрее. Заправка. Элли. Он не видел её почти неделю — целую вечность, если мерить его внутренними часами, которые в её отсутствие начинали идти как-то сбивчиво, то замирая, то несясь вскачь. Она уезжала в Метрополис вместе с тётей Маргарет, чтобы навещать отца в онкологическом диспансере. Уильяма Уоррена перевели на паллиативное лечение — это слово Кларк услышал от Марты и с тех пор не мог выбросить из головы. Оно звучало как приговор, как тихий, безнадёжный звон колокола, возвещающий о том, что надежды больше нет. Врачи делали всё, чтобы облегчить его страдания, но болезнь пожирала его изнутри, неумолимо и беспощадно. Элли вернулась только вчера, и Кларк, даже не видя её, знал, что она истощена — эмоционально, физически, душевно. За обедом Марта, как всегда, суетилась вокруг них, подкладывая добавку и сетуя на жару. Кларк ел машинально, не чувствуя вкуса, и думал только о том, что через каких-то полчаса увидит её. Джонатан, казалось, тоже был погружён в свои мысли — он молчал, изредка бросая на сына короткие, внимательные взгляды, в которых читалось что-то среднее между отцовской заботой и тревогой. Когда они подъехали к заправке, Кларк сразу почувствовал: что-то не так. Нет, внешне всё было как обычно — колонки на месте, вывеска слегка покосилась, но всё ещё держалась, — однако воздух вокруг был пропитан какой-то непривычной, суетливой энергией. Из динамиков, прикрученных к навесу, гремела музыка — что-то громкое, ритмичное, совершенно непохожее на тихие кантри-мелодии, которые обычно доносились из магазинчика. У колонок толпились машины — два внедорожника, на одном из которых в кузове был закреплён мотоцикл, и ещё пара легковушек. Вокруг них сновали молодые люди — студенты, судя по нашивкам на рюкзаках и громким, беззаботным голосам. Они смеялись, перекрикивались, хлопали дверцами, и весь этот шум, такой чуждый тихому, размеренному миру Смолвиля, резал слух Кларка, как наждачная бумага. Джонатан припарковал пикап чуть поодаль, подальше от суеты, и, выйдя из машины, направился к магазинчику. Кларк последовал за ним, чувствуя, как сердце начинает биться чаще в предвкушении встречи. Когда они вошли, Элли стояла за прилавком, и вид у неё был такой, словно она держалась из последних сил. Под глазами залегли тёмные круги, лицо осунулось, но когда она подняла взгляд и увидела Кларка, её серые глаза вспыхнули тем самым светом, который был для него дороже всего на свете. — Мистер Кент! Кларк! — выдохнула она, и в её голосе прозвучало столько искренней радости, что у Кларка на мгновение перехватило дыхание. — Здравствуй, Элли, — Джонатан кивнул, оглядываясь на шумную толпу за окном. — У тебя сегодня, я смотрю, аншлаг. Элли закатила глаза и тяжело вздохнула. — С самого утра, мистер Кент. Эти городские, по-моему, вообще не понимают, что такое тишина. Орут, музыку врубили на полную, бензин пролили у третьей колонки… — Она покачала головой, но потом снова перевела взгляд на Кларка, и её лицо смягчилось. — Я так рада вас видеть. Кларк улыбнулся в ответ — широко, открыто, лучезарно, и его улыбка была такой заразительной, что даже Джонатан, обычно скупой на проявления эмоций, чуть смягчился, хотя и отвёл взгляд, чувствуя себя немного лишним. — Ты устала, — сказал Джонатан, и в его голосе прозвучало неподдельное сочувствие. — Как отец? Элли опустила глаза, и её пальцы машинально поправили стопку чеков на прилавке. — Держится, — ответила она тихо. — Врачи говорят, что делают всё возможное, но… сами понимаете. Я просто стараюсь быть рядом, когда могу. Джонатан помолчал, глядя на неё — на эту девочку, почти ещё ребёнка, на хрупкие плечи которой судьба взвалила ношу, непосильную и для взрослого. Он всегда уважал Уильяма Уоррена, хоть и не был с ним близок, а теперь, глядя на его дочь, чувствовал, как в груди поднимается волна жалости и восхищения одновременно. Она справлялась. Одна, по сути, вела хозяйство, работала на заправке, моталась в город к больному отцу — и при этом находила силы улыбаться. — Ты сильная девушка, Элли, — сказал он наконец. — Терпения тебе. И отцу твоему — выздоровления. — Спасибо, мистер Кент, — прошептала она, и её глаза подозрительно заблестели. Джонатан кашлянул, отводя взгляд, и добавил уже деловым тоном: — Мне нужно пять канистры бензина. Кларк, будь добр, загрузи их в кузов. Это был не просто приказ — это был намёк. Мужской, понятный без слов: «Оставь нас на минуту». Кларк, всё ещё улыбаясь, кивнул и вышел из магазина, бросив на Элли быстрый, тёплый взгляд. Он знал, что отец хочет сказать что-то без свидетелей, и не стал мешать. Когда дверь за сыном закрылась, Джонатан полез в карман, достал потёртый бумажник и отсчитал купюры за бензин. А потом вытащил ещё одну — сто долларов, новенькую, хрустящую, — и положил её на прилавок перед Элли. Она уставилась на купюру, потом перевела взгляд на Джонатана, и в её глазах отразилось искреннее изумление. — Мистер Кент, что это? Я не могу… — Можешь, — перебил он мягко, но с той непреклонной твёрдостью, которая была свойственна всем Кентам. — Возьми. Тебе сейчас нужнее, чем нам. Это то немногое, что я могу сделать. Элли молчала, не в силах подобрать слова. Она смотрела на этого сурового, немногословного мужчину, который так редко улыбался и ещё реже говорил что-то, не касающееся фермы или погоды, и видела в его глазах то, чего не ожидала увидеть. Тепло. Отцовское, заботливое тепло, которое он, возможно, и к собственному сыну не всегда умел проявлять открыто. Он смотрел на неё не как на дочь соседа, не как на продавщицу с заправки, а как на кого-то, кто уже почти стал частью его семьи. Марта часто говорила, когда они оставались вдвоём: «Она же наша будущая невеста, Джонатан, ты только посмотри, как наш мальчик на неё смотрит». И теперь, глядя на эту уставшую, но не сломленную девушку, он, кажется, впервые по-настоящему понял, что имела в виду жена. — Спасибо, — прошептала Элли, и её голос дрогнул. — Я… я не знаю, что сказать. — Ничего не говори, — Джонатан кивнул и уже собрался уходить, как дверь магазина распахнулась и вошёл ещё один клиент — мужчина в охотничей куртке, он потребовал сигареты и карту окрестностей. Джонатан, решив, что разговор окончен, вышел на улицу. Кларк как раз закончил загружать последнюю канистру и хотел вернуться в магазин, чтобы хоть парой слов перекинуться с Элли, но столкнулся с отцом на пороге. — Поехали, сынок, — сказал Джонатан, открывая дверцу пикапа. — Сначала к Харрисону за комбайном, потом заправим его, и домой. Ты поведёшь пикап, я поеду на комбайне. Кларк кивнул, но не двинулся с места. Он смотрел на дверь магазина, за которой скрылась Элли, и чувствовал, как внутри всё сжимается от глупого, детского желания забежать туда, обнять её, сказать что-нибудь важное — или хотя бы просто попрощаться. Он не видел её почти неделю, и эти несколько минут, украденные у обстоятельств, казались ему преступно маленькими. Но отец уже сел в машину и ждал, и Кларк, подавив вздох, уже собирался последовать его примеру, как дверь магазина снова распахнулась. На крыльцо вышел мужчина. В зубах у него дымилась сигарета, и он, не глядя по сторонам, направился к чёрному внедорожнику, припаркованному у дальней колонки. Следом за ним, чуть не споткнувшись о порог, выскочила Элли. Её лицо, только что светившееся усталой, но искренней радостью при виде Кентов, теперь было напряжённым и недовольным. — Эй! — окликнула она мужчину, и в её голосе звенел металл. — На заправке не курят! Я же предупреждала! Мужчина, не оборачиваясь, небрежно махнул рукой, затянулся ещё раз и, бросив окурок на землю, растёр его носком ботинка. Кларк, который уже взялся за ручку дверцы пикапа, замер. Он видел, как Элли, проводив незнакомца взглядом, направилась к нему — к Кларку. Её лицо всё ещё хранило следы раздражения. — Придурок, — буркнула она, подойдя ближе. — Спрашивал, можно ли снять комнату на ночь. За дополнительную плату, представляешь? Я ему сказала, что это заправка, а не мотель, а он… — Она передёрнула плечами, и в этом жесте Кларк уловил не только брезгливость, но и что-то ещё — смутное, едва уловимое беспокойство. Он нахмурился и перевёл взгляд на мужчину. Тот как раз открыл капот своего внедорожника и, достав какую-то деталь, делал вид, что возится с двигателем, хотя его движения были скорее машинальными, чем осмысленными. Кларк, повинуясь безотчётному импульсу, напряг зрение и слух, сканируя незнакомца так, как учила его Элли — сосредоточенно, но незаметно. То, что он увидел и услышал, заставило его внутренне напрячься. Сердце мужчины билось гулко, неровно, с теми самыми перебоями, которые Кларк научился распознавать как признак сильного возбуждения или действия наркотиков. Зрачки, даже в ярком полуденном свете, были расширены так, что радужка казалась тонким ободком. Он не был пьян — от него не пахло алкоголем, — но что-то определённо плескалось в его крови, делая пульс частым, а движения — слегка дёргаными. И ещё — его взгляд. Когда он, захлопнув капот, на мгновение повернулся в сторону Элли, Кларк уловил в этом взгляде что-то такое, от чего по спине пробежал холодок. Не просто похоть. Не просто интерес. Что-то глубже, темнее, опаснее. Словно хищник, приметивший добычу и уже прикидывающий, как лучше напасть. Мужчина сел в машину, завёл двигатель и, обдав облаком пыли, выехал с заправки. Кларк проводил его взглядом, и странное, незнакомое чувство — не страх, но что-то очень близкое к нему — зашевелилось где-то в груди, отдаваясь глухой, ноющей болью в висках. Он не знал, что это. Предчувствие? Новая способность, о которой он ещё не подозревал? Или просто паранойя, рождённая его всепоглощающей, граничащей с одержимостью любовью к Элли? Он не мог дать себе ответа, но чувство не уходило, липло к рёбрам изнутри, мешая дышать. — Кларк! — голос отца вырвал его из оцепенения. — Поехали! Чего застыл? Он моргнул, отводя взгляд от пустой дороги, по которой только что уехал чёрный внедорожник, попрощался с девушкой и заставил себя сесть в пикап. Двигатель заурчал, и они тронулись, но чувство тревоги, поселившееся в груди, не исчезло. Оно росло с каждой пройденной милей, пульсировало в такт сердцу, заставляло его снова и снова прокручивать в голове увиденное: расширенные зрачки, неровный пульс, этот взгляд, брошенный на Элли украдкой. Он пытался убедить себя, что это глупости, что он слишком мнителен, что в городе полно странных людей, и не все из них опасны. Но что-то внутри него — то самое «шестое чувство», которому он не знал названия, — кричало об обратном. Весь оставшийся день прошёл как в тумане. Они взяли комбайн у Харрисона, заправили его, и Кларк, сидя за рулём пикапа и глядя на удаляющуюся спину отца, который вёл громоздкую машину по просёлочной дороге, не мог отделаться от ощущения надвигающейся беды. Он пробовал прислушаться — туда, в сторону заправки, — но шум комбайна и ветер в ушах мешали сосредоточиться. Он слышал только обрывки: голоса, смех, музыку, которая всё ещё гремела у колонок. Сердце Элли билось ровно, и это его немного успокоило. Немного. Вечером, когда они вернулись домой, небо начали затягивать тучи. Сначала лёгкие, полупрозрачные, они быстро наливались свинцовой тяжестью, и к закату горизонт стал чёрным, как чернила. Первые капли дождя упали на пыльную землю, когда Кларк заканчивал убирать инструменты в сарай. А потом небеса разверзлись. Дождь обрушился на Смолвиль с яростью, какой Кларк не помнил уже много лет. Он не шёл — он низвергался сплошной стеной воды, заливая поля, превращая дороги в реки грязи, барабаня по крыше с такой силой, что, казалось, вот-вот пробьёт её насквозь. Молнии рвали небо на куски, одна за другой, и каждая вспышка на мгновение озаряла мир мертвенно-белым светом, выхватывая из тьмы мокрые кукурузные стебли, дрожащие под напором ветра, и покосившийся флюгер на амбаре. Гром следовал за молниями почти мгновенно — такой силы, что стёкла в окнах дрожали, а Кларк, сидевший в своей комнате, каждый раз вздрагивал, как от удара. Его слух, обострённый до сверхчеловеческих пределов, воспринимал эти раскаты как оглушительные взрывы, от которых вибрировало всё внутри. Он пытался отфильтровать шум, сосредоточиться на чём-то другом, но буря заглушала всё — и голоса людей, и биение сердец, и привычный, успокаивающий ритм жизни маленького городка. Внизу, на кухне, Джонатан, устало опустившись на стул, говорил Марте: — Завтра в поле не выйти. Сырость такая, что комбайн увязнет по самое брюхо. Урожай придётся отложить. Кларк слушал их голоса, но не вникал в смысл слов. Его мысли снова и снова возвращались к заправке, к Элли, к тому мужчине с расширенными зрачками. Он прислушивался, напрягая слух до предела, пытаясь пробиться сквозь шум грозы, уловить знакомый стук её сердца, звук её дыхания. Но буря заглушала всё, превращая мир в хаос из грома, ветра и льющейся воды. А где-то там, в этой кромешной тьме, разрезаемой лишь вспышками молний, по размытой просёлочной дороге медленно, с выключенными фарами, двигался чёрный внедорожник. Его шины месили грязь, двигатель урчал приглушённо, почти неслышно на фоне грозы. Водитель не спешил. Он знал, куда едет. Знал, что в такую ночь никто не выглянет на улицу, никто не услышит, никто не помешает. Молния на мгновение озарила его лицо — то самое, с расширенными зрачками, — и в этой вспышке отразилось нечто, чему нет названия. Предвкушение. Голод.

***

Кларк не спал почти всю ночь. Громы гремели один за другим, и каждый отдавался в его голове тупой, пульсирующей болью. Он забылся тяжёлой, беспокойной дрёмой лишь под утро, когда буря начала стихать, а дождь превратился в монотонную морось. Ему снилось что-то смутное, тревожное — обрывки образов, звуков, ощущений, которые он не мог ухватить, но от которых просыпался с колотящимся сердцем. Окончательно он проснулся в четыре сорок семь. Не от шума. Не от света. От звука, который ворвался в его сознание, как сирена — резкий, пронзительный, невыносимый. Телефонный звонок. Он трезвонил где-то внизу, на кухне, и каждый его дребезжащий звук бил по натянутым нервам, заставляя сердце сжиматься в дурном предчувствии. Кларк бросил взгляд на часы — без тринадцати минут пять. Слишком рано для обычных звонков. Слишком тревожно. Он сел на кровати, прислушиваясь. Внизу отец уже снял трубку, и его голос, сначала сонный и хриплый, вдруг изменился — стал отрывистым, напряжённым, чужим. Кларк не вслушивался в слова, не пытался разобрать разговор, но интонация, с которой говорил Джонатан, ударила его сильнее любого крика. В ней был страх. Настоящий, липкий, животный страх, какого он никогда раньше не слышал у отца. Через минуту в доме началась возня. Торопливые шаги, шорох одежды, звон ключей, которые Джонатан искал в спешке, роняя что-то на пол. Марта, разбуженная суетой, вышла в коридор, кутаясь в халат. — Джонатан? Что случилось? Куда ты? — Сиди дома, — ответил он, и голос его звучал глухо, словно из бочки. — И Кларка не выпускай. Я скоро вернусь. Хлопнула входная дверь. Взревел мотор пикапа. Шум двигателя стал удаляться, и вместе с ним удалялась последняя надежда Кларка на то, что всё это — просто дурной сон. Он вскочил с кровати, даже не заметив, что босые ноги касаются холодного пола, и бросился вниз. Марта стояла в гостиной, прижав руки к груди, и её лицо, бледное и растерянное, сказало ему больше любых слов. — Что случилось, мам? — спросил он, и его голос прозвучал хрипло, сдавленно. — Я не знаю, милый, — прошептала она. — Отец ничего не объяснил. Сказал только ждать. Ждать. Ждать, когда внутри всё кричит, рвётся наружу, требует действия. Кларк не мог ждать. Он закрыл глаза и напряг слух — по-настоящему, так, как учила Элли, отсекая всё лишнее, фокусируясь на одном-единственном направлении. Пикап отца ехал по знакомому маршруту — туда, где дорога сворачивала к заправке Уоррена. Дальше — шум, который он сначала принял за помехи: сирены, много сирен, вой, от которого кровь стыла в жилах. Голоса — громкие, взволнованные, перекрикивающие друг друга. И среди всего этого хаоса, этого звукового месива, он не слышал одного. Единственного, что имело значение. Он не слышал её сердца. Того самого сердца, чей ритм он знал лучше, чем свой собственный. Того самого, которое всегда звучало для него тихой, успокаивающей музыкой, вакуумом, в котором мир затихал. Сейчас вместо него была пустота. Звенящая, ледяная, невыносимая пустота. — Кларк! — крикнула Марта, но он уже не слышал её. Он выбежал из дома, даже не потрудившись надеть обувь. Босые ноги утопали в мокрой, размокшей после грозы земле, но он не чувствовал ни холода, ни острых камней, впивавшихся в ступни. Он бежал — нет, летел над землёй, не заботясь о том, видит ли его кто-то. Кукурузные стебли хлестали по лицу и рукам, но он не замечал этого. Всё его существо сжалось в одну-единственную точку, в одну молитву, которую он шептал пересохшими губами: «Только бы жива. Только бы жива. Только бы…» Он добрался до заправки быстрее, чем отец на своём пикапе. Задняя часть дома, та, где жила Элли, была оцеплена. Две патрульные машины, мигалки которых заливали предрассветные сумерки красно-синим светом, перегораживали подъезд. Несколько офицеров стояли у входа, переговариваясь вполголоса. Один из них — Кларк узнал шерифа Эйнсворта, грузного мужчину с седыми усами, — держал в руках моток жёлтой ленты и, судя по всему, собирался огораживать… место преступления. Эти два слова ударили Кларка, как пощёчина. Место преступления. Нет. Нет, нет, нет. Он не помнил, как оказался внутри. Кто-то кричал ему вслед, кто-то пытался схватить за плечо, но его рука лишь скользнула по мокрой от дождя футболке, не в силах удержать. Кларк шёл, не разбирая дороги, ведомый одним лишь запахом — резким, тошнотворно-сладким запахом крови, который ударил в нос, едва он переступил порог. Запах был повсюду — густой, липкий, он, казалось, пропитал стены, пол, сам воздух. Кларк не мог дышать, но продолжал идти. Спальня. Дверь была приоткрыта, и он толкнул её, уже зная, что увидит. Кровать — та самая, на которой он никогда не лежал, но которую представлял сотни раз в своих мечтах об их совместном будущем, — была залита кровью. Тёмные, почти чёрные пятна расползлись по простыням, по подушке, по сбитому в ком одеялу. Кларк смотрел на это и не мог отвести взгляд. Его мозг отказывался обрабатывать увиденное, отказывался принимать реальность, в которой такое могло произойти. С ней. С его Элли. Но её здесь не было. Он обвёл спальню взглядом, потом — весь дом, используя сверхзрение, сканируя каждую комнату, каждый угол. Пусто. Её не было нигде. Ни живой, ни… Он не позволил себе закончить эту мысль. — Где она? — спросил он, и его голос прозвучал так глухо и безжизненно, что шериф Эйнсворт, вошедший следом, вздрогнул. — Сынок, тебе нельзя здесь находиться, — начал шериф, но осёкся, встретив взгляд Кларка. В этом взгляде не было ни слёз, ни мольбы. Только пустота. Такая глубокая и страшная, что у бывалого служаки перехватило дыхание. — Ты следы затопчешь, улики… — Где. Она. В дверях появился Джонатан. Он был бледен, как полотно, но, увидев сына, стоящего посреди залитой кровью спальни, мгновенно оценил ситуацию. Он видел этот взгляд. Видел, как подрагивают руки Кларка, как напряжены его плечи, как неестественно прямо он стоит, словно сдерживая что-то, что может вырваться наружу в любую секунду и смести всё вокруг. Джонатан испугался — не за себя, не за шерифа, а за сына, который балансировал на краю пропасти. — Кларк, — позвал он тихо, но твёрдо. — Пойдём со мной. Я отвезу тебя к ней. Кларк не шелохнулся. — Она в больнице, сынок, — продолжил Джонатан, делая шаг вперёд. — В Метрополисе. Её увезли на скорой. Она жива, Кларк. Жива. Но нам нужно ехать. Сейчас. Последнее слово он произнёс с нажимом, и оно, кажется, пробилось сквозь пелену, окутавшую сознание Кларка. Жива. Это слово эхом отозвалось в пустоте, заполнив её на краткий миг чем-то похожим на надежду. Он судорожно кивнул и, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты, прошёл мимо оцепеневших офицеров, мимо жёлтой ленты, которая так и не была натянута, и направился к пикапу отца. Джонатан, бросив быстрый взгляд на шерифа, который молча кивнул, последовал за сыном. Он не знал, что ждёт их в больнице. Не знал, в каком состоянии Элли, насколько серьёзны её раны, выживет ли она. Но он знал одно: его сын только что переступил черту, с которой не возвращаются прежними. И что бы ни случилось дальше, мир для Кларка Кента уже никогда не станет таким, как прежде. Солнце, которое он носил в себе, погасло этой ночью. И никто — ни Джонатан, ни Марта, ни сама Элли, если она выживет, — не знали, что взойдёт на его месте.