Солнце, сгнившее изнутри

Дата, которую Кларк Кент ждал четыре года, прозвучала буднично, почти повседневно — именно так, как звучат вещи, ломающие жизни. Он услышал её краем сознания, сидя в своей каморке после ночной смены на заводе и рассеянно слушая мир, который никогда не затихал. Где-то в двухстах милях к западу, в административном крыле исправительного учреждения округа Линкольн, клерк с усталым, равнодушным голосом зачитывал список заключённых, подлежащих освобождению в ближайший понедельник. И среди этих фамилий — монотонных, ничего не значащих для остального мира — прозвучала та, от которой сердце Кларка сначала пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что он почувствовал его биение где-то в горле. Майкл Эймс. Досрочное освобождение. Понедельник, девять утра. Он не спал всю ночь. Лежал на продавленном матрасе, смотрел в потолок, на котором проступали причудливые разводы от протечек, и слушал. Голос — тот самый, что поселился в нём четыре года назад и с тех пор ни разу не замолкал надолго, — в эту ночь был особенно громким. Особенно настойчивым. Особенно беспощадным. «Понедельник. Ты слышал? Через три дня он выйдет. Ты ждал этого четыре года, Кларк. Четыре года ты убеждал себя, что правосудие — где-то там, что система работает, что нужно просто потерпеть. Ну и где теперь твоё правосудие? Где твоя система? Он выходит. Выходит, потому что у него есть деньги. Потому что у него есть адвокат. Потому что у него есть семья, которая подкупила комиссию по УДО. А у тебя что? У тебя есть только твои глаза, которыми ты видел его ложь. Твои уши, которыми ты слышал его сердце. И твои руки, которые до сих пор ничего не сделали. Ты жалок. Ты всегда был жалок». Кларк не отвечал. Он давно перестал спорить с этим голосом — отчасти потому, что в глубине души был с ним согласен, отчасти потому, что спорить с самим собой было бессмысленно. Но в ту ночь, лёжа в темноте и глядя в потолок, он впервые за долгое время почувствовал, как внутри поднимается что-то помимо привычной, тупой боли. Что-то острое, жгучее, требующее действия. Желание.

***

Утро понедельника выдалось серым и промозглым — типичный ноябрьский день в Небраске, когда небо сливается с землёй в один бесконечный, унылый пейзаж, а ветер пробирает до костей, неся с собой запах приближающейся зимы. Кларк стоял на холме в полумиле от тюремных ворот, укрытый от посторонних глаз редкой лесополосой, и смотрел. Его зрение, обострённое до сверхчеловеческих пределов, позволяло разглядеть каждую трещину в бетонном заборе, каждую каплю влаги на колючей проволоке, каждую морщинку на лице охранника, проверяющего документы. В девять часов пятнадцать минут ворота открылись, и на свободу вышел Майкл Эймс. Он изменился — и в то же время остался прежним. Четыре года тюрьмы не сделали его ни худее, ни бледнее, ни более измождённым. Напротив, он выглядел так, словно провёл это время не в камере, а в санатории: отдохнувший, подтянутый, с аккуратной стрижкой и лёгким загаром на лице. Одет он был не в тюремную робу, а в гражданский костюм, который, вероятно, ему привезли заранее, — дорогой, хорошо сидящий, подчёркивающий его спортивную фигуру. Он потянулся, как человек, только что проснувшийся после долгого и приятного сна, и на его губах играла та самая ухмылка, которую Кларк запомнил на всю оставшуюся жизнь. Ухмылка человека, уверенного в собственной безнаказанности. У ворот его ждали. Не толпа репортёров, не разгневанные протестующие, не семья в полном составе. Всего один человек. Мужчина лет тридцати пяти, чуть ниже Майкла, с более мягкими, округлыми чертами лица, одетый скромно, но аккуратно. Он стоял, прислонившись к капоту старого, но ухоженного «Форда», скрестив руки на груди, и выражение его лица было сложным — смесь облегчения, тревоги и чего-то ещё, похожего на застарелую, привычную боль. Кларк знал это лицо. Он видел его в зале суда четыре года назад. Рид Эймс, старший брат. Тот, кто сидел на скамье для публики, сжимая кулаки до побелевших костяшек, когда прокурор зачитывал обвинения. Тот, кто закрывал лицо руками, когда судья оглашал приговор, — но не за наркотики, нет. За основные обвинения, по которым его брата оправдали. Рид единственный из всей семьи, кто приехал встретить Майкла. Единственный, кто не отвернулся. Майкл подошёл к брату, широко раскинув руки, и Рид после секундного колебания обнял его — крепко, по-настоящему, как обнимают того, кого боялись потерять навсегда, несмотря ни на что. Кларк смотрел на эту сцену и чувствовал, как в груди закипает что-то тёмное, горькое, похожее на желчь. «Посмотри на них, — прошептал голос. — Братья. Семья. Они обнимаются так, будто ничего не случилось. Будто он не насиловал и не пытался убить твою Элли. Будто он просто съездил в отпуск и вернулся. А ты? Ты стоишь здесь, прячешься за деревьями, как трус, и смотришь. Ты всегда только смотришь, Кларк. Четыре года ты смотрел, как она умирает. Четыре года ты смотрел, как он врал в суде. И сейчас ты смотришь, как он уходит на свободу. Когда ты уже перестанешь смотреть и начнёшь действовать?» Кларк не ответил. Он просто стоял и смотрел, как два брата садятся в машину и уезжают прочь. Его пальцы, сжатые в кулаки, побелели. На ладонях остались глубокие следы от ногтей — единственное повреждение, которое он мог себе причинить, но которое зажило быстрее, чем он успел бы его заметить.

***

Майкл Эймс возвращался в мир с чётким планом. Четыре года — достаточный срок, чтобы многое обдумать, и он действительно обдумал. Не раскаяние — этого чувства он не испытывал никогда, даже в самые тёмные и одинокие ночи, когда тюремные стены давили на психику, а тишина в камере становилась невыносимой. Скорее, он пришёл к холодному, прагматичному выводу: в следующий раз нужно быть осторожнее. Гораздо осторожнее. Та девчонка — он вспоминал о ней иногда, обычно под виски, когда воспоминания почему-то становились ярче, — была ошибкой. Не моральной ошибкой, нет, он не считал свои действия неправильными. Скорее — тактической. Он оставил следы. Он действовал импульсивно, поддавшись кайфу и моменту, вместо того чтобы всё спланировать. И главное — его поймали. Пусть не за основное, пусть только за наркотики, но сам факт задержания, сам факт суда, сам факт четырёх лет за решёткой — всё это было унизительно. Эймс-старший, его отец, вложивший кучу денег в лучшего адвоката, ясно дал понять: второго такого шанса не будет. Он устал. Семья устала. Все устали. Единственным, кто не устал, был Рид. Рид Эймс был полной противоположностью младшего брата — и по характеру, и по образу жизни. Он не пил, не курил, не употреблял наркотики и не интересовался женщинами лёгкого поведения. У него была жена, двое детей, небольшой дом в пригороде Омахи и работа школьного учителя физики, которую он искренне любил. Он был тем самым «скучным братом», над которым Майкл издевался в юности и которого втайне презирал. Но именно Рид, а не отец и не мать, приезжал к нему на свидания все эти четыре года. Именно Рид писал ему письма, когда остальные перестали отвечать на звонки. Именно Рид встречал его у ворот тюрьмы с чистой одеждой, деньгами на первое время и предложением пожить у него, пока Майкл не встанет на ноги. — Ты должен взяться за голову, — сказал Рид, когда они ехали в машине по пустынному шоссе в сторону Омахи. Его голос звучал устало, но в нём ещё теплилась надежда — та самая упрямая, иррациональная надежда, которую Майкл видел в глазах брата все эти годы и которую он научился использовать. — Я серьёзно, Майк. Отец сказал, что это последний раз. Если ты снова во что-то вляпаешься — всё. Ты вычеркнут из завещания, из семьи, из всего. Я не смогу тебя защитить. Никто не сможет. — Я понял, — ответил Майкл, глядя в окно на проплывающие мимо поля. — Я всё понял. Четыре года за решёткой — достаточный урок. Он говорил искренне. По крайней мере, ему казалось, что искренне. Он действительно не хотел возвращаться в тюрьму. Он действительно планировал быть осторожным. Но осторожность не означала отказ от удовольствий. Осторожность означала — лучше заметать следы. — Заедем в бар? — предложил он, когда впереди показались огни придорожного заведения. — Я четыре года не пил нормального пива. И не смотрел на живых женщин. Хочу расслабиться. Рид нахмурился, но отказать не смог. В конце концов, его брат только что вышел из тюрьмы. Один вечер — не катастрофа. Бар был типичным для этих мест — прокуренным, полупустым в будний день, с парой завсегдатаев у стойки и телевизором, показывающим какой-то бейсбольный матч. Они сели в углу, заказали пиво и бургеры. Майкл пил быстро, почти жадно, словно пытаясь наверстать упущенное за четыре года. После третьей кружки его взгляд стал маслянистым, а язык развязался. — Слушай, Рид, — сказал он, понизив голос и наклонившись к брату, — мне нужно… ну, ты понимаешь. Четыре года. Я уже забыл, как это — с женщиной. Может, вызовем кого-нибудь? Я знаю, тут есть конторы… Рид отставил свою кружку и посмотрел на брата долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде не было осуждения — только усталость и лёгкое, едва заметное разочарование. — Нет, Майк. Никаких проституток. Ты только что вышел. Ты на испытательном сроке. Если тебя поймают — даже не на наркоте, а просто на снятии шлюхи, — у тебя будут проблемы. Большие проблемы. Ты этого хочешь? — Да ладно тебе, никто не узнает… — Майк. В этом коротком слове прозвучало столько накопившейся за годы усталости, что Майкл осёкся. Он посмотрел на брата — на его усталое лицо, на седину, пробивавшуюся на висках, на морщины вокруг глаз, которых не было четыре года назад, — и вдруг почувствовал что-то, отдалённо похожее на стыд. Это чувство было ему настолько незнакомо, что он не сразу его распознал. Рид был единственным человеком, который в него верил. Единственным, кто не отвернулся. И даже он сейчас смотрел на Майкла так, словно ожидал, что тот вот-вот сорвётся. — Ладно, — буркнул Майкл, отводя взгляд. — Без проституток. Просто… дай мне время. Я отвыкну. Рид кивнул, и напряжение между ними немного спало. Они допили пиво, расплатились и поехали дальше. В течение следующих недель Майкл действительно старался. Он поселился в гостевой спальне в доме Рида, помогал по хозяйству, вежливо разговаривал с его женой и даже пару раз поиграл в бейсбол с племянниками. Он завёл привычку вставать рано, бегать по утрам и пить воду вместо виски. Рид, глядя на эти перемены, начинал верить, что его брат действительно изменился. Через месяц Майкл устроился на работу. Отец, всё ещё надеявшийся, что младший сын образумится, выделил ему должность менеджера в одном из своих автосалонов в Омахе — не самый престижный филиал, но и не последний. Работа была непыльной: сиди в кабинете, подписывай бумаги, улыбайся клиентам, изредка выезжай на тест-драйвы. Майкл носил костюм, пользовался дорогим одеколоном и научился производить впечатление респектабельного молодого человека, у которого всё под контролем. По вечерам, оставшись один в своей съёмной квартире (он съехал от Рида через пару месяцев, когда отец выделил ему достаточно денег на первое время), он пил виски и вспоминал. Не о тюрьме — о том, что было до неё. О той девчонке на заправке. О её испуганных глазах. О том, как она пыталась сопротивляться — забавно, некоторые думают, что могут дать отпор. О том, как нож входил в её живот — раз, второй, третий, четвёртый, пятый. Эти воспоминания не вызывали у него раскаяния. Скорее — щекочущее нервы возбуждение, смешанное с досадой, что всё пошло не по плану. Он стал осторожнее. С женщинами — только по знакомству, никаких случайных связей, ничего незаконного. С наркотиками — только лёгкие, только по выходным, только в проверенной компании, где никто не стучит. С выпивкой — да, многовато, но кто считает? Он был осторожен. Методичен. Хладнокровен. Он учился на своих ошибках. Но было кое-что, что он не мог контролировать, как ни пытался. Чувство. Странное, липкое, неотвязное чувство, которое появилось почти сразу после выхода из тюрьмы и с тех пор не покидало его ни на день. Ощущение, что за ним кто-то следит. Сначала Майкл списывал это на паранойю — обычное дело после четырёх лет за решёткой, организм перестраивается, психика тоже. Но шли недели, складывались в месяцы, а чувство не проходило. Напротив — усиливалось. Оно накатывало волнами в самые неожиданные моменты: когда он выходил из автосалона вечером и шёл к своей машине, когда сидел в баре, потягивая виски, когда смотрел в окно своей квартиры на ночной город. Ему казалось, что кто-то стоит у него за спиной. Чей-то взгляд сверлит затылок. Чьё-то дыхание касается шеи. Он оборачивался — никого. Проверял замки, задёргивал шторы, включал свет во всех комнатах. Никого. Однажды, сидя в одиночестве с бокалом виски, он поймал своё отражение в тёмном окне и вздрогнул — ему показалось, что за его плечом мелькнула чья-то тень. Высокая, неподвижная, с горящими красным глазами. Майкл резко обернулся, чуть не опрокинув бокал. Комната была пуста. Только сердце колотилось как бешеное, и ладони вспотели. Он не знал, что в эти самые минуты на крыше соседнего здания стоял Кларк Кент. Стоял и смотрел. Просто смотрел.

***

Кларк не мог сделать этот рывок. Это бесило его больше всего. Не то, что Эймс вышел на свободу. Не то, что он жил обычной жизнью — работал, пил, смеялся, ходил по улицам, дышал. Не то, что он, судя по всему, ни капли не раскаялся в содеянном. Бесило то, что он сам — Кларк Кент, существо, способное в одиночку сокрушить армию, — не мог заставить себя сделать один-единственный, окончательный шаг. Он стоял на крыше напротив квартиры Эймса, невидимый в ночной темноте, и смотрел, как тот наливает себе очередной бокал. Расстояние — каких-то пятьдесят футов. Одно лёгкое движение — и он мог бы оказаться внутри. Один удар — и всё было бы кончено. Справедливость, о которой он мечтал четыре года, свершилась бы за долю секунды. Но он стоял и не двигался. «Ну же, — шипел голос. — Чего ты ждёшь? Официального приглашения? Чтобы он снова кого-нибудь изнасиловал и убил? Чтобы суд вынес ему ещё один условный срок? Посмотри на него! Ему плевать! Ему плевать на неё, на тебя, на всё, что он сделал! Он живёт своей жизнью, наслаждается свободой, пока Элли лежит в коме! А ты стоишь здесь и трясёшься, как последний трус! Ты не мужчина. Ты не защитник. Ты — ничто!» Кларк закрыл глаза. Перед его мысленным взором встали лица. Лицо Марты — усталое, морщинистое, но всё ещё хранящее следы былой красоты и той бесконечной, всепрощающей любви, которую она дарила ему всю жизнь. Что бы она сказала, если бы узнала? «Кларк, милый, что ты наделал? Мой мальчик, как ты мог? Мы учили тебя не этому. Мы учили тебя, что жизнь священна. Что даже худшие из людей заслуживают правосудия, а не мести». Лицо Джонатана — суровое, обветренное канзасскими ветрами, с глубокими морщинами вокруг глаз, которые появляются от многолетнего взгляда на горизонт. «Сынок, ты лучше, чем они. Ты должен быть лучше. Если ты опустишься до их уровня — ты ничем не будешь от них отличаться. А ты — отличаешься. Ты всегда отличался. В этом твоя сила, а не в том, чтобы сворачивать шеи». И лицо Элли. Её серые глаза, которые могли быть такими разными — то холодными, как грозовое небо, то тёплыми, как летний дождь. Её губы, растягивающиеся в улыбке, от которой на левой щеке появлялась ямочка. Её голос, читающий ему Жюля Верна на пуфике у крыльца. Что бы она сказала? «Кларк, я знаю, что ты хочешь меня защитить. Но не такой ценой. Не ценой твоей души. Пожалуйста, не становись тем, кого я боялась бы». «Она не проснётся, — безжалостно напомнил голос. — Она никогда не проснётся, чтобы сказать тебе это. И ты знаешь, что она сказала бы на самом деле? Она сказала бы: «Спасибо. Спасибо, что защитил меня. Что сделал то, что должен был сделать». Потому что она понимала. Она всегда понимала тебя лучше, чем ты сам». Кларк развернулся и ушёл в ночь. В очередной раз. Металлургический завод «Кинкейд Стил» работал в три смены, и Кларк брал столько часов, сколько давали. Работа стала для него не просто источником дохода — она стала убежищем. Единственным местом, где голос в голове немного затихал, заглушённый рёвом плавильных печей и грохотом прессов. Он работал у печи номер четыре — самой большой и самой горячей, той, что потребляла столько энергии, что лампы в цехе мерцали при каждом её запуске. Смена длилась двенадцать часов, с коротким перерывом на обед. Кларк не жаловался. Он вообще редко говорил с коллегами, ограничиваясь короткими, деловыми фразами. «Передай заготовку». «Держи». «Сделано». За эти годы он приобрёл репутацию странного, но надёжного работника — бирюка, который не ходит на корпоративные вечеринки, не пьёт пиво после смены и не участвует в перекурах, но чья выносливость и сила вызывали уважение даже у самых прожжённых ветеранов цеха. — Эй, Кент, — окликнул его однажды мастер смены, грузный мужчина с седыми усами и неизменной зубочисткой в зубах. — Ты опять на двойную записался? Когда ты спишь-то, парень? — Когда не работаю, — ответил Кларк, не оборачиваясь. Мастер хмыкнул и отошёл — связываться с этим мрачным гигантом никто не хотел. За глаза его называли по-разному: Стальной Кент, Молчун, Железный Человек. Была в этих прозвищах доля насмешки, но больше — невольного уважения. Он делал работу троих, никогда не ошибался и не жаловался. Чего ещё можно желать от рабочего? В редкие минуты отдыха, сидя в раздевалке или в столовой, Кларк наблюдал за людьми. За их обычной, простой жизнью, которая текла мимо него, как река мимо неподвижного камня. Вот Томми, молодой парень из южного цеха, рассказывает о своей невесте и планах на свадьбу. Вот старый Майерс, проработавший на заводе тридцать лет, ворчит на начальство и вспоминает былые времена. Вот Дженкинс, только что принятый стажёр, нервно протирает очки и боится опоздать на смену. У всех них были свои радости, свои тревоги, свои маленькие, но важные для них цели. Кларк смотрел на них и не чувствовал ничего — ни зависти, ни презрения, ни симпатии. Только пустоту. Эти люди не знали, каково это — слышать крики жертвы, которую ты не смог спасти. Не знали, каково это — видеть ложь и не иметь возможности её разоблачить. Не знали, каково это — носить в себе силу, способную сокрушить мир, и быть не в силах защитить одного-единственного человека. Они жили в своём уютном, маленьком мире, где правосудие носило чёрную мантию и стучало молотком по деревянной подставке, а зло носило тюремную робу и сидело за решёткой. А он жил в мире, где Майкл Эймс носил дорогой костюм и управлял автосалоном. Где Элли лежала в коме, и никто — никто во всей этой чёртовой вселенной — не мог ей помочь. Где он, Кларк Кент, всемогущий и неуязвимый, был абсолютно, совершенно, унизительно бессилен. Мысль о том, что Эймс и ему подобные после отбывания мизерного наказания выходят и живут обычной жизнью среди обычных людей, не давала ему покоя. Она жгла его изнутри, как тот самый огонь, что вырывался из его глаз. Он видел лица коллег по цеху, соседей по дому, прохожих на улицах — и думал: сколько среди них таких, как Эймс? Сколько преступников, насильников, убийц ходят среди нас, улыбаются, здороваются за руку, покупают продукты в супермаркете? Сколько из них избежали наказания благодаря деньгам, связям, хорошим адвокатам или просто удаче? И никто — никто — не может их остановить. Никто, кроме него. «Но ты не останавливаешь, — ядовито вставил голос. — Ты сидишь в своей каморке и жалеешь себя. Ты — часть системы, Кларк. Ты — такой же бесполезный, как судья Бреннан, как присяжные, как прокурор, который не смог доказать очевидное. Ты ждёшь, когда справедливость свершится сама собой. Но она не свершится. Никогда. Если ты не возьмёшь её в свои руки».

***

Это случилось неожиданно — в одну из ночей, когда Кларк вернулся после особенно длинной смены и после очередного визита к Элли. Он сидел за своим шатким столом, глядя в стену, и чувствовал, как внутри закипает что-то, чему он не мог найти выхода. Это не было похоже на гнев — гнев можно было выплеснуть в цехе, раздавливая стальные болванки голыми руками, когда никто не видел. Это не было похоже на боль — к боли он привык, она стала его постоянным спутником. Это было что-то другое. Что-то, что требовало не действия, а... выражения. Он открыл ящик стола и достал старую тетрадь в клетчатой обложке — одну из тех, что покупал для учёта расходов, но так и не использовал. Потом нашёл ручку, простую шариковую, с обгрызенным колпачком. И начал писать. Сначала это было бессвязно. Поток сознания, выплёскивающийся на бумагу без всякой структуры, без логики, без цели. Он писал о том, что чувствовал. О том, как ненавидел себя за слабость. О том, как боялся подвести тех, кого любил. О том, как злился на мир, на систему, на самого себя. Слова лились, как кровь из открытой раны, — торопливо, неровно, с помарками и зачёркиваниями. «Я не знаю, кто я теперь. Я не тот мальчик с фермы, который верил в справедливость и хотел стать героем. Я не тот, кого воспитали родители — человек, который подставляет другую щёку и верит, что добро побеждает зло. Но я и не чудовище. Пока. Я застрял где-то посередине, между светом и тьмой, и не знаю, в какую сторону двигаться». «Он живёт. Работает. Смеётся. Спит по ночам спокойно, без кошмаров. А она лежит в больнице четвёртый год, и её сердце бьётся только благодаря машинам. Где справедливость? Где? Я смотрю на него — и вижу, как он врёт. Я слышу его сердце — и знаю, что он не раскаялся. Я знаю правду. Но я ничего не делаю. Почему?» «Родители. Мама и папа. Они вырастили меня с верой в то, что жизнь священна. Что месть — это не правосудие. Что нужно быть лучше, чем твои враги. Но что, если это не работает? Что, если зло можно остановить только другим злом? Что, если я должен стать тем, кого сам ненавижу, чтобы защитить тех, кого люблю?» «Элли. Если ты когда-нибудь проснёшься — прости меня. Прости, что я не смог тебя защитить тогда. Прости, что не могу защитить тебя сейчас. Прости, что я слаб и жалок. Прости, что я люблю тебя так сильно, что эта любовь парализует меня. Я боюсь, что, если я убью его, ты посмотришь на меня и увидишь чудовище. Но я также боюсь, что, если я не убью его, ты никогда не проснёшься и не посмотришь на меня вообще». Он писал и писал, не замечая времени. Слова заполняли страницу за страницей, и постепенно что-то начало меняться. Бессвязный поток эмоций стал упорядочиваться. Крики души превращались в связные предложения. Обрывки мыслей складывались в логические цепочки. «Если я сделаю это, есть риск, что меня поймают. Я не могу этого допустить. Я нужен Элли. Я нужен родителям. Значит, нужно действовать так, чтобы никто не узнал. Значит, нужен план». План. Само это слово принесло странное, неожиданное успокоение. План означал контроль. План означал, что он больше не беспомощная жертва обстоятельств, а активный участник событий. План означал, что он, возможно, не так уж и слаб, как привык о себе думать. «Шаг первый. Изучить его распорядок. Он работает в автосалоне на Линкольн-стрит. Возвращается домой около семи вечера, если не заезжает в бар. По пятницам ходит в "Старый дуб" — пьёт виски, иногда снимает женщин, но редко, осторожно. У него есть брат, Рид, с которым они видятся по выходным. Больше ни с кем не общается. С соседями не дружит. Коллеги его не любят, но терпят. Он одинок». «Шаг второй. Выбрать место. Его квартира не подходит — слишком много свидетелей, тонкие стены, соседи. Автосалон — то же самое. Нужно место, где нас никто не увидит и не услышит. Заброшенный склад в промышленной зоне? Старый ангар за чертой города? Лесополоса у шоссе? Нужно проверить все варианты». «Шаг третий. Время. Лучше всего — ночь. Пятница или суббота, когда он возвращается из бара пьяный и менее внимательный. У него нет собаки, нет сигнализации. Он живёт один. Никто не хватится его до утра, а может, и до понедельника». «Шаг четвёртый. Метод. Это должно выглядеть как обычное убийство. Орудие — нож. Такой же, какой он использовал против неё. Пять ударов. Ровно столько, сколько получила она. Нет — больше. Столько, сколько потребуется, чтобы он почувствовал то же, что чувствовала она. Страх. Боль. Отчаяние. Понимание, что никто не придёт на помощь». «Шаг пятый. Следы. Никаких отпечатков. Никаких ДНК. Никаких свидетелей. Я знаю, как работает криминалистика — я видел это на суде. Перчатки. Бахилы. Волосы убрать под шапку. Одежду, которую потом сжечь. Никаких разговоров с ним — голос могут запомнить, если он выживет. А он не выживет». «Шаг шестой. Алиби. Я должен быть где-то, где меня увидят. Смена на заводе, потом — больница. Если меня спросят, где я был этой ночью, я скажу: у Элли. Я всегда у Элли». Кларк остановился и перечитал написанное. Из хаоса эмоций родилась схема — холодная, логичная, безжалостная. Словно кто-то другой написал это. Словно тот голос, что годами нашёптывал ему страшные вещи, наконец-то взял ручку в свои руки. Он должен был бы ужаснуться. Должен был бы разорвать тетрадь, сжечь страницы, забыть всё это как страшный сон. Так поступил бы тот Кларк Кент, которого воспитали Джонатан и Марта. Тот Кларк Кент, которого любила Элли. Тот Кларк Кент, который верил в справедливость. Но он не разорвал. Он аккуратно закрыл тетрадь, спрятал её в ящик стола и лёг спать. И этой ночью голос молчал. Впервые за долгое время — молчал. Кларк закрыл глаза и провалился в сон без сновидений. Первый спокойный сон за четыре года. А в тетради, спрятанной в ящике стола, осталась лежать схема — аккуратно расписанный по пунктам план убийства, который ждал своего часа. И этот час, знал Кларк, настанет. Может, не сегодня. Может, не завтра. Но настанет. И когда это случится, Майкл Эймс узнает, что такое настоящее правосудие. То, для которого не нужны ни судьи, ни присяжные, ни адвокаты. То, которое не покупается за деньги и не смягчается апелляциями. То, которое вершится в тишине, без свидетелей, без протоколов. То, после которого не выходят на свободу.