GRAVID

𐔌՞. .՞𐦯

Чонгук смотрел на Тэхена через столик прокуренного лаунж-бара. Свет был низким, тягучим, как патока. Красные лампы тонули в черном пластике стен. Где-то за стеной играл саксофон — нет, не играл, стонал, медленно, в такт сбитому дыханию самого Чонгука. Каждый звук проходил сквозь него, оседая где-то внизу живота. Тяжело. Вязко. Тэхен сидел напротив, откинувшись на спинку дивана. Одна нога заброшена на другую. Пальцы лениво крутят трубочку в стакане с виски. Лед давно растаял, но Тэхен, кажется, не замечал. Или ему было всё равно. Он был красивым. Не той декоративной красотой, которую вешают на обложки, а настоящей — живой, текучей, опасной. Губы — припухшие, блестящие от влаги. Ресницы — длинные, отбрасывают тени на скулы. Шея — открытая, без украшений, с ямочкой у основания, куда Чонгук хотел вжаться губами. — Ты сегодня какой-то нервный, — Тэхен потянул виски через трубочку. Его губы обхватили пластик — влажно, медленно, с намёком. Чонгук проследил за движением. Пальцы сжали бокал так, что побелели костяшки. — Я? Нервный? — Ты не пил двадцать минут. Смотришь на меня, как голодный. У тебя даже зрачки разъехались. Чонгук усмехнулся. Откинулся на спинку. В клубе было душно. Жарко. Его футболка прилипла к лопаткам, к груди, к позвоночнику. Ткань стала почти прозрачной от пота. — А ты не голодный? Тэхен не отвел взгляд. Только бровь приподнял — спокойно, с ленцой, с той ленивой уверенностью, от которой у Чонгука сводило внутренности. Чонгук ненавидел эту бровь. И любил её. Пальцы чесались провести по изгибу. Он не провел. Вместо этого он отпил виски. Горько. Тепло. Язык обжег спиртом. — Я знаю, чего ты хочешь, — сказал Чонгук тише. Голос сел на полтона. — О, правда? — Да. Ты хочешь, чтобы я кончил в тебя. Влажность повисла в воздухе. Не в прямом смысле — но Чонгук чувствовал, как Тэхен сжал бедра под столом. Как его пальцы замерли на трубочке — на секунду, на полсекунды. Как зрачки расширились — резко, жадно, почти до черноты. Тэхен не отвел взгляд. Не отвернулся. Не сделал вид, что не услышал. Он смотрел прямо — в глаза, в зрачки, в правду. — И что? — А то, что ты даже не отрицаешь. Чонгук наклонился вперед. Локти на стол. Между ними — пустые бокалы, пепельница с окурками, запах табака и терпкого виски. Его голос упал в бархат, в шепот, в опасность. — Ты хочешь, чтобы я наполнил тебя. Чтобы ты чувствовал это внутри. Часами. Дома, в душе, в метро — везде. Ты хочешь ходить с этим, знать, что я оставил в тебе. Что ты носишь меня в себе. Что ты — мой. Даже когда я не рядом. Тэхен медленно убрал трубочку. Отставил бокал. Сделал это так спокойно, так плавно, будто у него внутри не взорвался адреналин. И улыбнулся. Той улыбкой, от которой у Чонгука сводило низ живота. От которой член дергался в джинсах, требуя внимания. От которой всё тело покрывалось мурашками — крупными, горячими, почти болезненными. — Красиво говоришь, — сказал Тэхен. — А сделать слабо? В груди Чонгука что-то щелкнуло. Сорвалось. Упало в пульс. — Ты серьезно? — Я никогда не шучу про то, что хочу. Тэхен встал. Поправил ремень на джинсах — жестом ленивым, почти театральным, но в этом движении было столько плоти, столько тела, что Чонгук сглотнул. Взял со стола ключи. Не обернулся. Пошел к выходу — сквозь дым, сквозь красный свет, сквозь чужие взгляды, которые липли к его бедрам, к его талии, к его затылку. Чонгук смотрел ему в спину. В линию шеи. В то, как напряглись лопатки под тонкой тканью футболки. Как дернулась поясница, когда Тэхен толкнул тяжелую дверь. Он провоцирует. Да. И я ведусь. Как всегда. Он встал. Оставил купюры на столе — не глядя, сколько, не важно. Догнал у двери — не сзади, не сбоку. Только рукой — в поясницу, жестко, пальцами вжался в ткань, чувствуя тепло тела под ней. Тэхен выдохнул. Шумно. Сквозь зубы. — Ты торопишься, — сказал Чонгук у самого уха. Губы почти коснулись мочки. — А ты нет? Он потянул Тэхена за собой — в переулок. В темноту. В холод, который тут же стал горячим от их дыхания.

𐔌՞. .՞𐦯

Кирпич был шершавым. Холодным. Тэхен ударился лопатками — не больно, но чувствительно, и этот контраст — ледяная стена и горячее тело — ударил по нервным окончаниям. Чонгук навис сверху, заслоняя свет единственного фонаря. Тени плясали на лицах. Где-то далеко — гул города, приглушенный, как подушкой. Здесь — только их дыхание. Тяжелое. Сбитое. — Здесь? — Тэхен усмехнулся, но в усмешке не было насмешки. Было возбуждение. Чистое, голодное, нетерпеливое. — А ты против? Вместо ответа Тэхен потянул его за ремень. Ближе. Вплотную. Чонгук почувствовал бедра — твердые, напряженные, сбитые мышцы под джинсовой тканью. И то, как Тэхен уже дрожал. Мелко, часто, как на морозе. Но на улице было не холодно. — Ты течешь? — спросил Чонгук шепотом. Вопрос прозвучал как утверждение. Тэхен не ответил. Отвернулся к стене. Закусил губу — так сильно, что побелела кожа. — Я спрашиваю. — А ты проверь. Чонгук не заставил ждать. Пальцы скользнули к пуговице джинсов. Расстегнул — одним движением, ловко, как делал это сотни раз. Молнию — медленно, зубами. Ткань разошлась с сухим треском. Тэхен выдохнул — хрипло, скупо, как будто подавил стон. Чонгук опустился на колени. Асфальт был холодным, шершавым, в мелких трещинах. Но он не чувствовал. Только запах Тэхена — соленый, сладкий, с примесью виски и чего-то глубокого, телесного, первобытного. Только жар, исходящий от бедер, от паха, от влажной ткани трусов. Он опустил джинсы до колен. Трусы следом. Ткань была мокрой. Липкой. Насквозь. Чонгук замер на секунду. В груди — удар. В горле — сухость. Он смотрел на влажные складки, на блестящий вход, на то, как Тэхен сжимает бедра — от стыда? от желания? от того и другого сразу? — Боже, — выдохнул Чонгук. Голос сел до хрипа. — Ты течешь, как будто... Как будто ждал меня всю ночь. — Заткнись. — Нет. Я хочу смотреть. Я хочу видеть, какой ты мокрый. Для меня. Он провел пальцами по внутренней стороне бедра — медленно, от колена к паху. Кожа была гладкой, горячей, покрытой мурашками. Тэхен вздрогнул. Пальцы вцепились в кирпичную кладку — побелели суставы. Чонгук наклонился ближе. Дыхание обожгло влажную плоть. Тэхен дернулся — всем телом, как от удара током. — Не дыши так, — прошептал он. — Я сейчас… — Кончишь? — Чонгук усмехнулся в самую чувствительную складку. — Мы только начали. Он лизнул. Один раз — кончиком языка, пробуя, дразня, тестируя границы. Влага обожгла губы. Сладкая. Тягучая. Солоноватая на послевкусии. Тэхен всхлипнул. Высоко, отчаянно, как будто этот звук вырвали из него силой. Чонгук вошел языком. Медленно. Раскрывая складки, раздвигая вход, чувствуя, как стены сжимаются вокруг него — горячо, влажно, жадно. Пальцами он развел бедра шире. Сильнее. Тэхен подчинился — не сразу, с внутренним сопротивлением, которое рассыпалось под натиском языка. Чонгук лизал долго. Смакуя. С наслаждением. Каждое движение — от входа до клитора, от клитора до входа. Круговые. Продольные. То глубоко, то почти выходя наружу. Тэхен скулил. Громко. Не скрываясь. В переулке — эхо, возвращающее каждый звук обратно. — Еще, — прошептал Тэхен. — Пожалуйста. Не останавливайся. Чонгук добавил палец. Один. У входа. Скользнул внутрь вместе с языком. Стены сжались — туго, ритмично, как живое дыхание. Второй палец вошел легче. Чонгук двигал ими медленно — в такт языку. Круговые движения. Разводящие. Ищущие ту точку, от которой Тэхен теряет сознание. Нашел. Тэхен выгнулся дугой. Затылок — в кирпич. Грудная клетка — вверх. Бедра — навстречу, жадные, нетерпеливые, потерявшие стыд. — Там, — выдохнул он. — Да. Там. Чонгук надавил. Не отпуская. Язык — круговыми движениями вокруг клитора. Пальцы — ритмично, глубоко, точно в цель. Тэхен кончил без звука. Рот открылся — но воздуха не было. Только дрожь, прошедшая волной от позвоночника до кончиков пальцев. Только пальцы, вцепившиеся в волосы Чонгука — так сильно, что тянуло кожу. Только бедра, сжимающие его голову, не отпускающие, требующие еще. Чонгук чувствовал, как пульсируют стены вокруг пальцев. Как влага течет по подбородку — горячая, обильная, как будто Тэхен копил это всю неделю. Как Тэхен падает — не телом, но напряжением. Как ломается. Как сдается. Он медленно убрал пальцы. Поднял голову. Лизнул губы — не стесняясь, смакуя вкус. — Первый. Тэхен смотрел на него. В глазах — шок, пустота, нежность. Ресницы мокрые — от слез? от пота? от того и другого? Не важно. — Ты… — начал он и не закончил. Голос сел. Чонгук встал. Расстегнул свои джинсы. Член был твердым, почти болезненно, с влажной головкой, выступающей из-под ткани. Он прижался к Тэхену — животом к животу. Жаром к жару. Членом к влажному входу — скользнул, не входя, только дразня. Тэхен дернулся. — Это был только первый, — сказал Чонгук. — Ты обещала мне три.

𐔌՞. .՞𐦯

Он развернул Тэхена лицом к стене. Движение было резким, почти грубым — но руки, легшие на лопатки, оказались нежными. Пальцы вжались в ткань футболки, чувствуя, как бьется сердце под ребрами. Тэхен уперся ладонями в кирпич. Шершавый, холодный, пахнущий пылью и мочой — запахи города, которые сейчас не имели значения. Важно было только то, что сзади — Чонгук. Горячий. Твердый. Готовый. — Нежно, — выдохнул Тэхен. Голос дрожал. — Пожалуйста. Нежно. Чонгук замер. В груди — удар. Второй. Третий. Тэхен никогда не просил об этом. Никогда. Он был тем, кто брал, требовал, дразнил, царапал ногтями спину и шептал грязные вещи на ухо. А сейчас… Чонгук провел рукой по его позвоночнику. Медленно. От шеи до поясницы. Пальцами — по ягодицам. Развел их. Посмотрел. Вход был красным, влажным, приоткрытым после первого оргазма. Складки блестели — от смазки, от пота, от всего того, что Тэхен выплакал телом. Тэхен дрожал — крупно, как в ознобе. Всей спиной. Всем телом. Каждым сантиметром кожи. — Хорошо, — сказал Чонгук тихо. — Нежно. Обещаю. Он наклонился. Поцеловал Тэхена в плечо — сквозь ткань футболки. В лопатку. В позвонок, выступающий под кожей. Пальцами погладил поясницу — круговыми движениями, успокаивающе. Тэхен выдохнул. Длинно. Сквозь зубы. Чонгук приставил головку к входу. Не вошел. Водил — вверх-вниз, по складкам, по клитору, по влажному отверстию. Дразня. Распаляя. Тэхен вжимался бедрами в стену — то ли убегая, то ли требуя больше. — Чонгук… — Что? — Войди уже. — Ты просил нежно. — Я передумал. Чонгук усмехнулся. И вошел. Медленно. Головкой — на сантиметр. Пауза. Еще на сантиметр. Тэхен сжал зубы. Пальцы на кирпиче побелели. Кадык дернулся. Чонгук чувствовал каждую складку. Как стены раскрываются — туго, жарко, влажно. Как Тэхен принимает — не просто телом, но всем собой. Как сдается. Как доверяет. Он вошел до конца. Замер. Лбом уперся в затылок Тэхена. Вдохнул запах его шампуня — сладкий, цветочный, такой несочетаемый с тем, что происходило здесь и сейчас. — Ты внутри, — прошептал Тэхен. — Да. — Весь. — Весь. Тэхен всхлипнул. Негромко. Чонгук поцеловал его в шею — в ту самую ямочку, которую хотел лизнуть еще в баре. Языком провел по соленой коже. Он начал двигаться. Медленно. Почти без амплитуды. Не трахая — лаская изнутри. Длинные скользящие движения, при которых каждый нерв в теле Тэхена зажигался по очереди. Тэхен сжимался вокруг него — ритмично, в такт толчкам. Живой. Горячий. Мокрый. Чонгук чувствовал, как влага стекает по его члену, по яйцам, по внутренней стороне бедер. Как Тэхен потеет — не от жары, а от внутреннего напряжения. — Ты чувствуешь, как я тебя наполняю? — спросил Чонгук шепотом. — Да. — Ты хочешь больше? — Да. Чонгук ускорился. Все еще нежно — но глубже. Каждый толчок — до упора, до того, как Тэхен выдыхает скулежом. Пальцы Чонгука впились в бедра — держать, не отпускать, контролировать каждый миллиметр. Тэхен стонал. Громко. Открыто. В темноту переулка, в холодный кирпич, в небо, которого не было видно. — Второй раз, — сказал Чонгук. — Сейчас. — Не могу, — выдохнул Тэхен. — Слишком… слишком быстро… — Можешь. Чонгук провел рукой по животу Тэхена — вниз, к клитору. Нашел влажную головку. Пальцы скользнули по ней — легко, без давления, только чтобы напомнить о ее существовании. Тэхен закричал. Негромко — но в тишине переулка это прозвучало как выстрел. Тело сжалось — всё сразу. Влага хлынула по бедрам, по члену Чонгука, по его яйцам, на асфальт. Чонгук чувствовал, как пульсируют стены вокруг — как бьются в агонии удовольствия, как выжимают из него терпение. Он не остановился. Продолжал двигаться — сквозь спазмы, сквозь дрожь, сквозь хриплое дыхание Тэхена, который уже не мог стоять на ногах. Чонгук держал его за бедра — крепко, надежно, не давая упасть. — Один остался, — сказал он. — Я не выдержу. — Выдержишь. Тэхен повернул голову. Посмотрел через плечо. Глаза — мокрые, красные, безумные. — Тогда трахни меня так, чтобы я забыл свое имя. Чонгук улыбнулся. Темно. Опасно. — Договорились.

𐔌՞. .՞𐦯

Чонгук вышел из него. Тэхен застонал от пустоты — глухо, разочарованно. Но Чонгук не дал ему времени на жалобы. Схватил за плечо, развернул, толкнул на куртку, брошенную на асфальт. Тэхен упал на спину. Холодный асфальт впился в лопатки. Грязь — в волосы. Бетонная крошка — в кожу. Не важно. Чонгук навис сверху. Локти по бокам от головы. Бедра разводят бедра. Член касается входа — влажного, раскрытого, ждущего. Он посмотрел в глаза. В них было всё. Стыд? Нет, стыд сгорел на первом оргазме. Страх? Нет, страх умер на втором. Осталась только правда: голод, доверие, желание быть наполненным. Растворенным. Занятым. Тэхен обнажил шею. Откинул голову назад. Доверился. Чонгук наклонился. Поцеловал его в губы. Впервые за этот вечер. Целовал медленно, глубоко, смакуя вкус виски и влаги со своих губ. Тэхен отвечал — жадно, кусая, втягивая язык, как будто хотел проглотить. — Последний раз, — сказал Чонгук, отрываясь от губ. — И я кончу в тебя. — Кончай. Чонгук вошел резко. Глубоко. Одним движением — до упора, до того, как Тэхен выдохнул всем телом. Тэхен выгнулся — грудью навстречу, пальцами вцепился в предплечья, ногтями впился в кожу. Рот открылся — но ни звука. Чонгук начал двигаться. Жестко. Быстро. Каждый толчок — до основания, до того, как тела сталкиваются с влажным шлепком. Ритм — сбитый, бешеный, как сердцебиение после наркоты. Тэхен принимал. Широко раскрытыми глазами. Сбитым дыханием. Мокрыми щеками — от слез, от пота, от слюны, которая текла из уголка губ. Он смотрел на Чонгука — и не видел ничего, кроме зрачков. Чонгук чувствовал, как приближается. Оргазм поднимался откуда-то из глубины — из поясницы, из копчика, из самого центра тела. Он пытался сдерживаться — но Тэхен сжимался вокруг него ритмично, намеренно, выжимая. — Скажи, что хочешь этого, — потребовал Чонгук. Голос сел до хрипа. — Хочу. — Скажи, что хочешь, чтобы я оплодотворил тебя. Тэхен всхлипнул. Громко. Отчаянно. — Хочу. Хочу, чтобы ты наполнил меня. Чтобы я чувствовал. Чтобы носил. Чтобы… чтобы все знали. Чтобы ты оставил в мне часть себя. Чонгук кончил. Горячо. Много. Толчками — первый, самый сильный, второй, третий. Каждая пульсация — как удар в живот. Тэхен чувствовал каждую каплю — как растекается внутри, как заполняет, как становится частью его. Тэхен кончил в третий раз. Без прикосновений. Только от ощущения наполненности. Только от мысли, что теперь внутри — Чонгук. Оставленный. Носимый. Запечатанный. Тело билось в судорогах — долго, бесконечно, как будто электричество прошло по всем проводам сразу. Тэхен дрожал — крупно, неконтролируемо. Зубы стучали. Пальцы скрючились. Чонгук держал его. Не выходя. Не двигаясь. Просто внутри — тяжелый, горячий, пульсирующий остаточными спазмами. Он целовал Тэхена в уголки губ. В мокрые ресницы. В дрожащие веки. В ямочку над верхней губой. — Тише, — шептал он. — Тише. Я здесь. Я внутри. Я никуда не ушел. Тэхен не мог говорить. Только дышал — открытым ртом, хрипло, как выброшенная на берег рыба. Они лежали на холодном асфальте. Минуту. Две. Пять. Где-то вдалеке проехала машина. Фары на секунду выхватили их из темноты — сплетенных, мокрых, живых. Чонгук первым нарушил тишину. — Ты… правда этого хотел? — спросил он. В голосе — неуверенность. Такая редкая для него. Тэхен открыл глаза. — Я хотел этого с тех пор, как мы встретились. — И молчал? — Ты сам догадался. Чонгук усмехнулся. Уткнулся носом в его шею. Пахло потом, виски, сексом. Пахло *ними*. Тем особенным запахом, который бывает только после долгого, хорошего, правильного секса. — Больше не молчи. — Хорошо. Пауза. Долгая. Тягучая, как их дыхание. — Чонгук? — М? — Ты сейчас внутри. Я чувствую. Это… странно. И хорошо. Тепло. И… полно. Чонгук поцеловал его в ключицу. В грудь. В сосок через ткань футболки. — Это называется «носить меня с собой». Тэхен закрыл глаза. Улыбнулся — той улыбкой, от которой у Чонгука останавливалось сердце. — Я согласен носить.

𐔌՞. .՞𐦯

Они не спешили вставать. В переулке было холодно. Асфальт вытягивал тепло из спин. Но между их телами — горело. Чонгук лежал на Тэхене, не выходя из него. Член постепенно терял твердость — но оставался внутри, согретый, уютный, на месте. Тэхен гладил его по волосам. Пальцы — медленные, тяжелые, почти сонные. Зарывался в затылок. Проводил по макушке. — У тебя волосы мокрые, — сказал Тэхен. — Я знаю. — Ты весь мокрый. — Я знаю. — И я… тоже. Чонгук поднял голову. Посмотрел на него снизу вверх. — Ты прекрасен, когда такой. — Какой? — Полный. Мной. Тэхен покраснел. Физически — Чонгук видел, как кровь прилила к щекам, к шее, к ключицам. Как Тэхен отвернулся — на секунду, чтобы спрятать смущение. — Не говори так, — прошептал Тэхен. — Почему? — Потому что я… я хочу снова. Чонгук замер. — Сейчас? — Не сейчас. Я не встану. Но… скоро. Чонгук усмехнулся. Поцеловал его в подбородок. — У нас вся ночь впереди. — У нас вся жизнь. Чонгук моргнул. Сердце пропустило удар. — Ты… это серьезно? Тэхен посмотрел на него. Без улыбки. Без игры. — Я никогда не шучу про то, что хочу. Чонгук не нашелся, что ответить. Вместо этого он просто прижался ближе. Уткнулся лицом в шею Тэхена. Вдохнул. Выдохнул. В переулке было холодно, темно и грязно. Но внутри Тэхена — было тепло, светло и правильно. Чонгук закрыл глаза. Он не знал, сколько они еще пролежат на этом асфальте. Не знал, кто их увидит. Не знал, что скажут дома, когда они вернутся — мокрые, пахнущие друг другом, счастливые. Но это было не важно. Важно было только то, что сейчас — внутри Тэхена — он был дома.

𐔌՞. .՞𐦯