никогда не скажу

Утро понедельника ворвалось в комнату Антона противным звонком будильника, который он забыл выключить с выходных. Телефон дребезжал на тумбочке, подпрыгивая на деревянной поверхности, и Антон, не открывая глаз, нашарил его, нажал на кнопку, заставляя замолчать. В комнате было серо, за окном моросил дождь — типичный воронежский апрель, когда солнце показывается раз в неделю, и то случайно. Он сел на кровати, потер лицо ладонями. Голова была тяжелая, но не от табака — он вчера почти не курил, а от какой-то внутренней тяжести, которая поселилась в груди еще после разговора с Арсением в субботу. Тогда, на кухне, они пили чай, говорили ни о чем, а потом Антон спросил про девушку. Дурацкий вопрос, нелепый. Он сам не понял, зачем его задал. Арсений ответил спокойно, как всегда, но Антону показалось, что в его голосе проскочило что-то — не раздражение, нет, скорее удивление. Или он просто придумал. — Шастун! — голос отца разнесся по квартире, заставив Антона вздрогнуть. — Подъем! В школу проспишь! — Да встал я! — крикнул он в ответ, скидывая одеяло. Одевался он на автомате: черные бэгги, которые были единственными чистыми, серая футболка, поверх — худи с капюшоном, которую он носил уже третий день подряд. Кроссовки, кольца, браслет. Волосы он сегодня даже не пытался уложить, просто натянул бини-шапку, спрятав кудри. В зеркале отразился долговязый парень с бледным лицом и серо-зелеными глазами, которые смотрели устало, как будто он не спал неделю. На кухне мать уже поставила на стол тарелку с кашей. Отец сидел напротив, пил чай, листал какую-то газету. Увидев Антона, он окинул его взглядом, но ничего не сказал, только покачал головой. Антон сел, принялся быстро жевать, чтобы поскорее уйти. — Сегодня Арсений заедет, — сказал отец, не поднимая глаз от газеты. — Документы подписать. Если из школы рано придешь, не шляйся. — Хорошо, — буркнул Антон, допил чай залпом, поднялся. — Я пошел. — Портфель взял? — спросила мать из-за плиты. — Взял, — соврал Антон, хотя рюкзак с учебниками стоял у двери пустой, он даже не удосужился проверить, все ли там есть. На улице его уже ждал Журавль, стоял под козырьком подъезда, курил, пряча сигарету в рукаве. Увидев Антона, он кивнул, бросил окурок в лужу. — Опоздаем, — сказал он, потирая руки. — Холодрыга, бля. — Не опоздаем, — Антон поправил лямку рюкзака. — Первая литература, она вечно опаздывает. Они пошли по знакомому маршруту — через дворы, мимо гаражей, мимо старой детской площадки с ржавыми качелями. Ветер дул в лицо, мелкий дождь противно забивался под капюшон. Антон шел, глядя под ноги, слушал, как Журавль рассказывает, что вчера наткнулся в интернете на какую-то новую группу, играют тяжело, на английском, но качает. — Скинешь потом, — сказал Антон без энтузиазма. — Скину, — Журавль покосился на него. — Ты чего такой кислый? Опять отец грузил? — Нет, — Антон пожал плечами. — Просто не выспался. — Ага, — Журавль хмыкнул. — Не выспался он. Слушай, а Попов в субботу приходил? — Приходил, — Антон нахмурился. — А тебе-то что? — Да ничё, — Журавль сунул руки в карманы. — Просто спросил. Видел, как он из вашего подъезда выходил, когда я к магазину ходил. — Документы отцу приносил, — коротко ответил Антон. Они свернули на улицу, где стояла школа — типовое здание из красного кирпича, с облупившейся краской на окнах и покосившимся забором. У крыльца уже толпились ученики, кто-то курил за углом, кто-то гонял по лужам мяч. Антон с Журавлем прошли внутрь, сдали куртки в гардероб, поднялись на второй этаж, где пахло хлоркой, дешевой тушенкой из столовой и старой древесиной. В классе было пусто, только пара одноклассников сидели на подоконниках, что-то обсуждали. Антон прошел к своей парте у окна, бросил рюкзак на пол, сел, вытянув длинные ноги в проход. Журавль плюхнулся рядом, достал телефон, начал тыкать в кнопки. Литература началась с опозданием на десять минут, как и предполагал Антон. Светлана Николаевна, пожилая женщина в очках с толстыми линзами, вошла в класс с кипой тетрадей, водрузила их на стол, тяжело вздохнула. — Здравствуйте, садитесь, — сказала она, обводя класс усталым взглядом. — На прошлом уроке мы закончили на «Войне и мире». Сегодня продолжаем. Антон открыл учебник на нужной странице, хотя читать ему не хотелось. Толстой был скучным, тягучим, как этот дождь за окном. Светлана Николаевна начала говорить про Наташу Ростову, про ее первый бал, про Андрея Болконского, и голос ее звучал монотонно, усыпляюще. Антон смотрел в окно, на серое небо, на голые ветки деревьев, которые качались от ветра, и думал о своем. Он думал о том, что отец сказал: «Арсений заедет». Значит, когда он вернется из школы, Арсений Сергеевич будет сидеть на кухне, пить чай, курить на балконе. И они снова окажутся рядом, и снова нужно будет говорить, или молчать, или делать вид, что ничего особенного не происходит. А ничего особенного и не происходило. Арсений — друг отца, знакомый, который знает Антона с пеленок. Который когда-то давал ему конфеты, учил чистить рыбу, не лез с нравоучениями. Обычный человек. Обычный. — Шастун! — голос учительницы выдернул его из мыслей. — Ты нас слушаешь? — Да, — ответил Антон, поворачиваясь к доске. — Тогда повтори, какой эпизод я сейчас разбирала. В классе повисла тишина. Журавль под столом толкнул его ногой, шепнул: «Бал, бля, бал». Антон поморщился. — Бал, — сказал он громко. — Наташа Ростова на балу. Светлана Николаевна посмотрела на него поверх очков, задержала взгляд, но комментировать не стала, только кивнула. — Садись, — сказала она сухо. — И постарайся быть внимательнее. Антон сел, уставился в учебник, чувствуя, как закипает раздражение. Не на учительницу, а на себя. За то, что не может сосредоточиться. За то, что мысли прыгают с одного на другое, как блохи. За то, что он вообще думает о каком-то Попове, который ничего для него не значит. На перемене они с Журавлем вышли на лестничную клетку, где обычно курили старшеклассники. Здесь пахло табаком, сыростью и чем-то сладким — кто-то жевал жвачку. Антон достал «Винстон», прикурил, глубоко затянулся. Дым обжег легкие, на секунду стало легче. — Ты сегодня вообще никакой, — сказал Журавль, прислонившись к стене. — Слушай, может, ты заболел? — Не болею я, — Антон выдохнул дым в форточку. — Сказал же, не выспался. — Ага, не выспался, — Журавль скрестил руки на груди, посмотрел на Антона внимательно, своими светло-зелеными глазами, которые всегда казались насмешливыми, а сейчас были серьезными. — Ты это, Шаст. Если чё, я рядом. Скажи только. — Спасибо, — Антон кивнул, чувствуя, что друг действительно переживает. — Нормально всё. Они докурили, вернулись в класс. Следующим уроком была алгебра, и Антон ненавидел алгебру с пятого класса. Цифры в голове не держались, формулы путались, а учительница, Марья Ивановна, маленькая злая женщина с вечно недовольным лицом, каждый раз вызывала его к доске, зная, что он не ответит. Так вышло и сегодня. — Шастун, к доске, — сказала она, когда класс решал самостоятельную. Антон поднялся, прошел к доске, взял мел. Руки были длинные, неудобные, мел казался маленьким и скользким. — Решай систему уравнений, — Марья Ивановна продиктовала пример, и Антон написал его на доске, чувствуя, как взгляды одноклассников впиваются в спину. Он стоял, смотрел на цифры, и в голове было пусто. Совсем пусто, как в той бетонной стене, на которой они с Журавлем рисовали в выходные. Он знал, что нужно что-то делать, что-то подставлять, что-то вычитать, но мысли разбегались, как тараканы. — Ну, — сказала Марья Ивановна, подходя ближе. — Я жду. — Я не помню, — тихо сказал Антон. — Не помнишь, — учительница скривилась, как от зубной боли. — А что ты вообще помнишь, Шастун? Кроме того, как курить на переменах? В классе захихикали. Антон сжал челюсти, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Журавль, сидевший за третьей партой, стукнул кулаком по столу. — Марья Ивановна, он болел, когда эту тему проходили, — сказал Журавль громко, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что учительница на секунду замялась. — Болел? — переспросила она, глядя на Антона. — Болел, — подтвердил Журавль, и Антон мысленно поблагодарил друга. Вранье было липовым, но сработало. — Ладно, садись, — сказала Марья Ивановна, махнув рукой. — Но в следующий раз, Шастун, я вызову тебя обязательно, и ты мне все расскажешь. С отцом поговорю, если понадобится. Антон вернулся на место, сел, уставился в тетрадь. Журавль под столом сжал его запястье, мол, держись. Антон кивнул, не поднимая глаз. До конца уроков оставалось еще три — история, физика и английский. Антон сидел на них как на иголках, слушал вполуха, писал механически, не вникая. Мысли возвращались к одному и тому же: домой идти не хотелось. Там будет Арсений, будет отец, будут разговоры, которые Антону не нужны. Он хотел бы свернуться где-нибудь в тихом месте, где нет никого, где можно просто сидеть и смотреть в одну точку. Но когда прозвенел последний звонок, Журавль схватил его за рукав. — Пойдем ко мне, — сказал он. — Мать котлет нажарила, поедим, в приставку погоняем. — Не могу, — Антон покачал головой. — Отец сказал, домой идти. Арсений придет. — Арсений, — Журавль закатил глаза. — Ну и чё? Посидят, поговорят. А ты с нами. — Не, — Антон потянул лямку рюкзака на плечо. — В следующий раз. Журавль посмотрел на него, хотел сказать что-то еще, но передумал, только махнул рукой. — Ладно, Шаст. Звони, если чё. — Звякну, — пообещал Антон и вышел из класса. Он шел домой медленно, хотя дождь усилился, и капюшон промок насквозь. Не хотелось приходить, пока Арсений еще там. Лучше подождать, пока он уйдет. Но когда Антон свернул во двор, он увидел знакомую машину — темно-синюю «шестерку», которая стояла у подъезда. Не уехал еще. Антон поднялся на свой этаж, толкнул дверь. В прихожей пахло табаком и чем-то горячим — мать, видимо, готовила обед. В коридоре висела куртка Арсения, знакомая кожаная, и Антон остановился на секунду, разуваясь, чтобы собраться с мыслями. — Шастун пришел? — голос отца донесся из кухни. — Я, — ответил Антон, проходя в коридор. Он заглянул на кухню. Отец сидел на своем обычном месте, перед ним лежали какие-то бумаги. Арсений Сергеевич сидел напротив, в черной футболке, с кружкой чая в руках. Увидев Антона, он поднял голову, улыбнулся своей мягкой улыбкой. — Здорово, Шастун, — сказал он. — Как школа? — Нормально, — буркнул Антон, чувствуя, как под его взглядом снова становится неуютно. — Нормально, — отец хмыкнул, отодвигая бумаги. — Алгебру вон как сдал, мне уже Марья Ивановна звонила. Антон замер. Сердце ухнуло куда-то вниз. — Звонила? — переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Звонила, — отец повернулся к нему, и в карих глазах загорелся знакомый огонь. — Говорит, Шастун у доски ничего решить не может. Болел, говорит, пропустил. Это правда? Антон молчал. Врать не хотелось, но правда была хуже любой лжи. — Я не понял, я тебя спрашиваю, — голос отца стал жестче, и Арсений поставил кружку на стол, перевел взгляд на Антона. — Не болел я, — сказал Антон тихо, глядя в пол. — Просто не понял тему. — Не понял он, — отец поднялся из-за стола, и Антон невольно сделал шаг назад. — А курить, шляться — это ты понял? А уроки делать — это нет? Я тебя спрашиваю! — Саш, — Арсений встал, положил руку на плечо отца. — Спокойно. — Не лезь! — отец сбросил его руку, шагнул к Антону. — Я тебя спрашиваю, будешь ты учиться или мне тебя на стройку устроить, чтобы ты понял, как жизнь устроена? Антон сжал кулаки, чувствуя, как внутри все закипает. Он хотел ответить, хотел сказать, что ему плевать на алгебру, что он не понимает, зачем ему эти формулы, если он все равно не пойдет в институт. Но перед глазами стояла Марья Ивановна с ее кривой ухмылкой, и отец с его вечным недовольством, и Арсений, который смотрит на него спокойно, с жалостью, наверное. Или с чем-то еще. — Я понял, — сказал Антон сквозь зубы. — Я пойду, уроки сделаю. Он развернулся и вышел из кухни, не дожидаясь ответа. В коридоре он на секунду задержался, услышал, как отец тяжело дышит, а Арсений говорит что-то тихо, успокаивающе. Потом хлопнула дверь на кухне, и голоса стали глуше. Антон зашел в свою комнату, сел на кровать, уставился в стену. Руки тряслись от злости, кольца давили на пальцы. Он сжал их в кулаки, уперся костяшками в колени, дышать стало трудно. Не потому, что отец орал — к этому он привык. А потому, что Арсений видел это. Видел, какой он никчемный, неспособный, неудачник, который не может даже простую систему уравнений решить. Через десять минут дверь в комнату приоткрылась. Антон не обернулся, но по шагам понял, что это не отец. Слишком тихо, слишком мягко. — Шастун, — голос Арсения прозвучал негромко. — Можно? — Входите, — сказал Антон, не поворачиваясь. Арсений зашел, присел на край стола, который стоял у стены. Антон смотрел в стену, чувствуя его присутствие, запах табака и кожи. — Отец успокоился, — сказал Арсений. — Он погорячился. Ты не думай. — Я привык, — Антон пожал плечами. — Привык — это не значит, что нормально, — Арсений помолчал. — Слушай, с алгеброй я могу помочь. Если хочешь. Антон повернул голову, посмотрел на него. Арсений сидел на краю стола, руки сложил на груди, смотрел внимательно, без насмешки. — Зачем вам? — спросил Антон, и в голосе проскользнула горечь. — Чтобы отец не орал? — Не чтобы не орал, — Арсений покачал головой. — А чтобы ты сам понимал. Не в алгебре дело. В голове у тебя бардак, Шастун. А когда в голове порядок, и жить легче. Антон отвернулся, уставился в пол. Ему не хотелось, чтобы Арсений его учил. Не хотелось быть для него очередным проектом, очередной заботой, которую он взял на себя из-за дружбы с отцом. — Не надо, — сказал он глухо. — Я сам разберусь. Арсений молчал. Потом вздохнул, встал со стола, прошел к двери. — Ладно, — сказал он. — Как скажешь. Но если что — я рядом. Он вышел, прикрыв дверь. Антон остался один, сидел, сжимая кулаки, чувствуя, как в груди пульсирует что-то горячее и злое. На глаза навернулись слезы, но он зажмурился, вдавил их обратно. Он не будет плакать. Ни из-за отца, ни из-за школы, ни из-за Арсения, который просто делает свое дело, помогает другу, а на Антона ему, по сути, наплевать. Через час, когда стемнело, Антон вышел на балкон, закурил. Внизу, у подъезда, синяя «шестерка» уже уехала. Арсений ушел, и в квартире стало тише, только отец иногда кашлял в зале перед телевизором. Антон курил, смотрел на мокрый асфальт, на лужи, в которых отражались фонари, и думал о том, что ничего в этой жизни не понимает. Ни алгебру, ни отца, ни себя. И зачем Арсений предложил помочь — тоже не понимал. Просто вежливость. Просто знакомый. Он докурил, вернулся в комнату, сел за стол, открыл учебник по алгебре. Страницы были мятые, на полях — рисунки, которые он рисовал на уроках. Он уставился на формулы, пытаясь понять, что там написано, но буквы и цифры сливались в одно серое пятно. Он просидел так с полчаса, ничего не понимая, потом захлопнул учебник, бросил его в рюкзак и лег на кровать, глядя в потолок. Завтра будет новый день. Новые уроки, новая алгебра, и, может быть, он что-нибудь придумает. Или не придумает. Или ему снова предложит помочь Арсений, и Антон снова откажется, потому что не умеет просить. Не умеет быть слабым. Особенно перед ним. Он закрыл глаза и провалился в тяжелый, без снов, сон.