никогда не скажу

Антон проснулся от того, что в дверь комнаты кто-то настойчиво стучал. Стук был дробный, нервный — так стучал только Журавль, когда мать выгоняла его из дома за пять минут до первого звонка. Антон открыл глаза, посмотрел на часы. Семь утра. За окном все так же моросило, и серый свет едва пробивался сквозь занавески. — Шаст! — голос Журавля раздался из-за двери. — Ты встал или как? Опоздаем! Антон спустил ноги с кровати, потер лицо. Вчера он долго не мог заснуть, ворочался, слушал, как за стенкой отец смотрит телевизор, а потом на кухне гремит посудой мать. Мысли лезли в голову одна за другой, и все они были липкие, противные, как этот дождь за окном. Он думал об алгебре, о Марье Ивановне, об отце, который теперь будет звонить учительнице каждую неделю. И об Арсении. О том, как тот сидел на краю стола, смотрел на него своими голубыми глазами и говорил: «В голове у тебя бардак». Антон встал, натянул джинсы, ту же серую худи, сунул ноги в кроссовки. В прихожей Журавль уже переминался с ноги на ногу, в руках у него был пакет с бутербродами, которые, видимо, сунула мать. — Ты чего так рано? — спросил Антон, выходя в коридор. — Мать на работу рано, вот и выгнала, — Журавль пожал плечами. — Пойдем, по дороге позавтракаю. Отец на кухне пил чай, хмуро посмотрел на сына, но ничего не сказал. Антон быстро сунул в рюкзак первую попавшуюся тетрадку, схватил пачку «Винстона» с тумбочки и выскользнул за дверь. На улице было сыро и холодно. Они пошли привычным маршрутом — через дворы, мимо гаражей. Журавль жевал бутерброд на ходу, рассказывал, что вчера наткнулся в интернете на новый клип какой-то американской группы, и там такие гитары, что у него крышу сносит. — Скину, говорю, — сказал он, дожевывая. — Ты вообще вчера как? Отец не грузил? — Грузил, — Антон сунул руки в карманы. — Звонил Марье Ивановне. — Бля, — Журавль скривился. — А та ему чего? — Сказала, что я у доски ничего не знаю. Отец теперь будет вызывать. — Твой батя всегда будет вызывать, — Журавль сплюнул в сторону. — Слушай, а Попов вчера был? — Был, — коротко ответил Антон. — И чего? — Ничего. Учить меня предлагал. — Ну и чё ты? — Журавль покосился на него. — Отказался, — Антон нахмурился, глядя под ноги. — Дурак, — Журавль хмыкнул. — Попов мужик нормальный, объяснил бы. А ты будешь у доски стоять как истукан. — Заткнись, — беззлобно сказал Антон, толкнув друга плечом. Они свернули на улицу, где стояла школа. У крыльца, как всегда, толпились ученики. Антон заметил, что Журавль вдруг замедлил шаг, вытянул шею, выглядывая кого-то в толпе. — Ты чего? — спросил Антон. — Да так, — Журавль ухмыльнулся, хитро прищурив светло-зеленые глаза. — Слушай, Шаст, а ты Олесю Иванченко знаешь? — Не-а, — Антон пожал плечами. — А кто это? — Из десятого, — Журавль понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Брюнетка такая. Она на тебя смотрит. — Что? — Антон нахмурился, не понимая. — Смотрит, говорю, — Журавль усмехнулся, толкнул его локтем. — На уроках, в столовой. Я уже неделю замечаю. Вчера на литературе она на тебя весь урок пялилась. — Врешь, — Антон почувствовал, как к щекам приливает кровь. — С чего ты взял? — Глаза у меня есть, — Журавль довольно оскалился. — И она симпатичная, между прочим. Темные волосы, фигурная. И шустрая такая, языком трещит как пулемет. В КВН в прошлом году выступала, всех уделала. Антон промолчал, ускорил шаг, чтобы зайти в школу быстрее. Ему не нравилось, когда Журавль начинал говорить про девчонок. Не потому, что он был против девчонок — просто ему было все равно. Он смотрел на них, на одноклассниц, которые красились, хихикали, писали записки, и не понимал, что в них такого, из-за чего все парни сходили с ума. Журавль тоже иногда заводил разговоры про кого-нибудь, но Антон всегда отмахивался. Они сдали куртки в гардероб, поднялись на второй этаж. На лестнице было шумно, старшеклассники толпились у кабинета истории, кто-то громко смеялся. Антон прошел к своему классу, сел за парту, достал учебник литературы, чтобы хоть чем-то занять руки. Журавль плюхнулся рядом, достал телефон. — Вон, кстати, — сказал он, кивая в сторону двери. Антон поднял голову. В коридоре, у окна, стояла девушка. Темные волосы, длинные, чуть ниже плеч, падали на плечи. Она была одета в джинсы и светлую кофту, на ногах — кеды. Она что-то рассказывала подруге, жестикулировала, и на лице ее мелькали разные выражения — то серьезное, то смешливое, то удивленное. Потом она повернулась, и Антон увидел ее лицо: большие темные глаза, острый подбородок, тонкие брови. Она что-то сказала подруге, и та засмеялась, а Олеся сама скорчила такую рожу, что Антон невольно хмыкнул. — Че? — Журавль тут же подал голос. — Я же говорю, смешная. — Заткнись, — буркнул Антон, отворачиваясь к окну. Олеся Иванченко. Он вспомнил, что видел ее раньше, на переменах, в столовой. Она всегда была в центре какой-нибудь компании, говорила громко, быстро, и вокруг нее всегда смеялись. Антон никогда не обращал на нее внимания, потому что она была из параллельного класса, и их пути пересекались редко. Но теперь, после слов Журавля, он почему-то чувствовал себя неуютно, как будто за ним следили. Первый урок — история. Антон сидел, слушал вполуха, смотрел в окно. Дождь перестал, но небо оставалось серым, тяжелым. Мысли снова уходили в сторону. Он думал об алгебре, о том, что сегодня Марья Ивановна вызовет его к доске, и он снова ничего не ответит. Думал об отце, который вечером устроит скандал. Думал об Арсении, который предложил помочь, а он отказался, потому что не умеет принимать помощь. Потому что любая помощь от Арсения Сергеевича казалась ему унизительной, хотя он не мог объяснить, почему. На перемене они с Журавлем вышли на лестничную клетку покурить. Антон достал сигарету, прикурил, затянулся. Дым горчил на языке, но это было привычно. — Слушай, — сказал Журавль, пряча сигарету в рукав. — Ты сегодня на алгебру готов? — Нет, — честно ответил Антон. — Ну и чё делать будешь? — Не знаю. Стоять буду. — Дурак, — Журавль вздохнул. — Может, Попову позвонишь? Он же предлагал. — Не буду я ему звонить, — отрезал Антон. — Почему? — Потому. Журавль хотел сказать что-то еще, но в этот момент дверь на лестницу открылась, и на площадку зашла Олеся Иванченко. Она была одна, без подруги, и в руках держала телефон. Увидев их, она не смутилась, только усмехнулась. — О, курильщики, — сказала она, проходя мимо. — А вы знаете, что здесь камера висит? — Где? — Журавль вытянул шею, оглядываясь. — Да нигде, — Олеся засмеялась, и смех у нее был звонкий, заливистый. — Расслабьтесь. Я просто так сказала. Она прошла к окну, встала напротив, достала из кармана какую-то маленькую коробочку. Антон смотрел на нее, не понимая, что она делает. Олеся открыла коробочку, достала оттуда колоду карт — не обычных, а каких-то ярких, с рисунками. — Ты чего, гадаешь? — спросил Журавль, заинтересованно глядя на карты. — Ага, — Олеся кивнула, быстро тасуя колоду. — Расклад на день. Хотите, и вам погадаю? — Давай, — Журавль подошел ближе. — А что там можно узнать? — Все можно, — Олеся усмехнулась, взглянув на Антона. Тот стоял в стороне, курил, делал вид, что ему неинтересно. — Вот, например, — она вытянула одну карту, показала Журавлю. — Тебя сегодня ждет неожиданный разговор. С учителем, скорее всего. — Бля, — Журавль скривился. — С кем? С Марьей Ивановной? — Не знаю, — Олеся пожала плечами, убирая карты обратно в коробочку. — Карты говорят — разговор. А ты уж сам разбирайся. Она перевела взгляд на Антона, и тот почувствовал, как по спине пробежал холодок. Темные глаза смотрели внимательно, с интересом, и на губах играла легкая улыбка. — А тебе, Шастун, — сказала она, и Антон вздрогнул от того, что она знает его прозвище, — тебе карты говорят, что пора перестать хмуриться. А то брови срастутся, и будет некрасиво. Журавль заржал. Антон нахмурился еще сильнее, бросил окурок в банку из-под газировки, которую они приспособили под пепельницу. — Спасибо, — сказал он сухо. — Просветила. — Всегда пожалуйста, — Олеся улыбнулась, сунула коробочку с картами в карман джинсов. — Я, кстати, Олеся. А ты, я знаю, Антон. — Знаешь, значит, — Антон пожал плечами. — Ага, — Олеся кивнула, и в ее глазах загорелся какой-то озорной огонек. — Ты у нас главная достопримечательность школы. Самый высокий, самый кудрявый, самый мрачный. Как Чебурашка, только в черном. — Сравнила, — буркнул Антон, но уголки губ невольно дернулись. — А что? — Олеся склонила голову набок, улыбаясь. — Чебурашка тоже был симпатичный. И ушастый. У тебя, кстати, уши тоже ничего. Журавль давился смехом, прислонившись к стене. Антон чувствовал, как краснеет, и злился на себя за это. — Ладно, — сказал он, отворачиваясь. — Мне на урок. — Удачи, — Олеся махнула ему рукой. — И помни про брови. Не хмурься! Антон вышел с лестницы, прошел в класс, сел за парту. Сердце стучало быстрее обычного, и он не понимал, почему. Олеся была просто девчонкой из десятого, которая любит трепаться и гадать на картах. Ничего особенного. Но почему-то ее слова застряли в голове, крутились, не давали покоя. Алгебра началась, как всегда, с проверки домашнего задания. Марья Ивановна прошлась по рядам, заглядывая в тетради, потом подошла к доске. — Шастун, — сказала она, и в голосе ее звучало предвкушение. — К доске. Антон поднялся, прошел к доске. Мелом в руке, доска зеленая, скрипучая. Марья Ивановна продиктовала уравнение, и Антон написал его, чувствуя, как по спине течет холодный пот. — Решай, — сказала учительница. Антон смотрел на цифры, и в голове было пусто. Совсем пусто. Он знал, что нужно что-то сделать, но не понимал, что. Рука с мелом замерла в воздухе. — Я не знаю, — сказал он тихо. — Не знаешь, — Марья Ивановна вздохнула, тяжело, с таким звуком, будто Антон причинил ей личную боль. — Шастун, ты вообще что-нибудь знаешь? Ты в десятом классе был вроде нормальным, а в одиннадцатом просто скатился. Что случилось? — Ничего, — ответил Антон, глядя в пол. — Ничего, — повторила учительница. — Садись. Два. Антон вернулся на место, сел, уставился в тетрадь. Журавль под столом сжал его запястье, но Антон дернул рукой. Ему не нужна была жалость. Ни от Журавля, ни от кого-то еще. После уроков они вышли из школы. Дождь снова пошел, мелкий, противный. Антон натянул капюшон, сунул руки в карманы. Журавль шел рядом, молчал, что было на него не похоже. — Слушай, Шаст, — сказал он, когда они прошли полквартала. — А Олеся ничего, да? — Что? — Антон не понял. — Ну, девчонка. Симпатичная. И веселая. И на тебя запала. — Не говори ерунды, — Антон нахмурился. — Я серьезно, — Журавль ускорил шаг, чтобы идти рядом. — Она на литературе на тебя смотрела, на перемене подошла, карты эти свои достала. Ты думаешь, она каждому гадает? Нет, Шаст. Она тебя выделяет. — С чего ты взял? — Антон остановился, посмотрел на друга. — Может, она просто такая. Со всеми треплется. — Нет, — Журавль покачал головой. — Я ее знаю, мы в параллели. Она прикольная, да, но к парням подходит редко. А к тебе подошла. И смотрела так... — Как? — спросил Антон, и голос его прозвучал резче, чем он хотел. — Да как-то так, — Журавль усмехнулся. — В общем, если хочешь, я могу познакомить нормально. Вместе погуляем, в кино сходим. — Не хочу, — отрезал Антон, разворачиваясь и идя дальше. — Почему? — Журавль догнал его. — Ты чего, девчонок боишься? — Не боюсь, — Антон ускорил шаг. — Просто неинтересно. — А что интересно? — Журавль не отставал. — Сидеть дома, курить и в потолок смотреть? Шаст, ты как-то... завис. Может, она тебя растормошит? Антон промолчал, только сжал зубы. Ему не нужна была Олеся, не нужны были никакие девчонки. И он не мог объяснить Журавлю, почему. Потому что сам не понимал. Или не хотел понимать. Они разошлись у подъезда Антона. Журавль хлопнул его по плечу, сказал: «Подумай», и ушел. Антон поднялся на свой этаж, открыл дверь ключом. В квартире было тихо. Отец еще не вернулся с работы, мать, видимо, ушла в магазин. Антон скинул кроссовки, прошел в свою комнату, рухнул на кровать. Он лежал, смотрел в потолок, и перед глазами мелькали лица: Марья Ивановна с ее недовольной гримасой, отец с вечно сжатыми кулаками, Журавль с его подколами. Потом появилась Олеся — темные волосы, темные глаза, звонкий смех. «Чебурашка только в черном», — сказала она. И улыбнулась. И Антон невольно улыбнулся, вспомнив, как она скорчила рожу подруге. Он сел на кровати, мотнул головой, прогоняя мысли. Олеся — просто девчонка, которая любит привлекать внимание. Ничего больше. А Журавль вечно выдумывает, ему лишь бы кого-то с кем-то свести. Вечером, когда стемнело, Антон вышел на балкон покурить. Внизу, у подъезда, никого не было. Только мокрый асфальт блестел в свете фонарей. Он достал сигарету, прикурил, затянулся. В голове снова зазвучал голос Олеси: «Пора перестать хмуриться». Антон выпустил дым, посмотрел на свое отражение в темном окне — длинный, худой, в серой худи, с кудрями, выбивающимися из-под шапки. И правда мрачный. Как Чебурашка, только злой. Он усмехнулся сам себе, докурил, вернулся в комнату. Лег, накрылся одеялом, закрыл глаза. И почему-то в этот раз заснул быстрее, чем обычно.