никогда не скажу

Антон начал ходить к Арсению каждую субботу. Иногда и в будни, если отец был на ночной смене и мог подбросить его до дома Попова после работы. Уроки алгебры превратились в ритуал — Антон приходил, раздевался, проходил на кухню, и они садились за стол. Арсений объяснял, Антон пытался понять. Получалось плохо, но лучше, чем в школе. Марья Ивановна даже удивилась, когда он в четверг решил у доски простое уравнение и получил тройку. Слабую, но тройку. — Прогресс, — сказала она, и в голосе ее впервые прозвучало что-то похожее на одобрение. Антон не сказал ей, что это Арсений Сергеевич заставил его выучить формулы. Не сказал никому. Журавль догадался сам, потому что Антон стал реже курить на переменах и чаще сидел с учебником, уткнувшись в него, как в первый раз в жизни. — Ты ходишь к Попову? — спросил Журавль, когда они стояли на лестничной клетке, и Антон кивнул, не отрываясь от тетради. — Ну и правильно, — сказал Журавль. — А то совсем запустил себя. Антон промолчал, хотя хотел сказать, что дело не только в алгебре. Он ходил к Арсению, потому что там было тихо. Потому что Арсений не орал, не грузил, не лез с нравоучениями. Он просто сидел рядом, объяснял, иногда курил на балконе, иногда ставил чай. И Антон чувствовал себя… почти нормальным. Не тем долговязым неудачником, который не может решить уравнение, а просто человеком, с которым разговаривают спокойно, без крика. Но в груди каждый раз, когда он переступал порог квартиры Арсения, начинало ныть. Сначала слабо, потом сильнее, к концу занятия — так, что хотелось схватиться за сердце. Антон не понимал, что это. Может, нервы. Может, от табака, которого он выкуривал пачку в день. Может, от того, что Арсений иногда смотрел на него, и в его голубых глазах было что-то теплое, но Антон боялся вглядываться, боялся увидеть там то, чего не должно быть. Однажды, в середине апреля, когда на улице потеплело и снег наконец растаял, Арсений предложил позаниматься не на кухне, а на балконе. Свежий воздух, сказал он, полезен для мозгов. Антон согласился. Они сидели на старых складных стульях, пили чай, и Арсений что-то объяснял про дискриминант. Антон слушал вполуха, смотрел, как солнце — редкий гость в Воронеже — пробивается сквозь тучи и падает на лицо Арсения, делает его голубые глаза почти прозрачными. — Ты меня слушаешь? — спросил Арсений, заметив, что Антон смотрит не в тетрадь, а на него. — Да, — сказал Антон, краснея. — Тогда повтори, что я сказал. Антон замялся, покраснел еще сильнее. Арсений вздохнул, покачал головой, но без злости. — Шастун, — сказал он мягко. — Ты где витаешь? Девушка, что ли, появилась? — Нет, — буркнул Антон, отводя глаза. — А что тогда? — Арсений откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. — Ты как будто не здесь. Уже который раз. — Ничего, — ответил Антон, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Давайте дальше. Арсений посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул, открыл учебник. — Ладно. Давай с дискриминанта еще раз. Он не давил, не лез в душу. И Антон был благодарен ему за это. Потому что если бы Арсений начал спрашивать, что с ним происходит, Антон не выдержал бы. Сказал бы что-то, что нельзя говорить. Или разревелся бы, как маленький. И это было бы хуже всего. В школе между тем все шло своим чередом. Олеся больше не смотрела на Антона, и он почти привык к этому. Почти. Иногда, когда он видел ее в коридоре с Максимом Зайцем, внутри что-то кольнуло, но он быстро забивал это чувство сигаретой или учебником. Максим оказался совсем не таким, как Антон думал. Он думал, что парень, который ходит с Олесей, будет таким же — громким, шумным, вечно смеющимся. Но Максим был тихим. Он не лез в разговоры, не привлекал внимание, просто сидел на подоконнике с плеером в ушах или рисовал что-то в блокноте. Антон заметил его однажды в столовой, когда Журавль убежал за добавкой, и они остались вдвоем за соседними столиками. Максим поднял голову, встретился с Антоном взглядом и улыбнулся. Не нагло, не вызывающе, а просто — как будто они знакомы сто лет. — Привет, — сказал он. — Ты Антон, да? Шастун? — Ага, — ответил Антон, удивленный, что Максим знает его прозвище. — А я Максим, — парень протянул руку через столик. — Но ты, наверное, знаешь. Все знают. Антон пожал его руку. Рука была теплая, сухая, с длинными пальцами, на одном из которых блестело серебряное кольцо — такое же, как у самого Антона. — Ты Олесин парень, — сказал Антон, и это прозвучало глупее, чем он хотел. — Ага, — Максим кивнул, и в его серых глазах мелькнуло что-то вроде веселья. — Она меня мучает, но я терплю. — Почему мучает? — Ну, — Максим усмехнулся, — она же комик. Ей нужно, чтобы вокруг смеялись. А я молчаливый, как рыба. Вот она и пытается меня разговорить. Но я не разговариваю. — А чего ты тогда с ней? — спросил Антон, и сам удивился своему любопытству. — А она красивая, — Максим пожал плечами. — И смешная. И карты эти ее… забавно. Я в это не верю, но смотреть, как она раскладывает, прикольно. Антон хотел спросить еще что-то, но вернулся Журавль с тарелкой, полной котлет, и разговор прервался. Максим кивнул, встал, пошел к своему столику, где Олеся уже махала ему рукой. — Ты чего с ним трепался? — спросил Журавль, жуя котлету. — Просто, — ответил Антон. — Нормальный он. — Нормальный, — согласился Журавль. — Только странный. Как ты. — Сам ты странный, — буркнул Антон, но без злости. На следующий день они с Максимом пересеклись снова. Антон курил на лестничной клетке, когда дверь открылась и вошел Максим. Не Олеся, не подруги, а он один. Увидев Антона, он не удивился, просто подошел к окну, встал рядом. — Можно? — спросил он, кивая на пачку «Винстона», которая торчала из кармана Антона. — Куришь? — спросил Антон, протягивая пачку. — Иногда, — Максим взял сигарету, прикурил от зажигалки, которую дал Антон. — Спасибо. Они курили молча, смотрели во двор. Максим был ниже Антона на голову, и его пепельные кудри торчали во все стороны, как у одуванчика. Он не задавал лишних вопросов, не лез в душу, и Антону это нравилось. С Журавлем было по-другому — Журавль всегда лез, всегда хотел знать, что у друга в голове. А Максим просто стоял рядом и молчал. И это было легко. — А ты чего один? — спросил Максим, выпуская дым. — Без Журавля? — У него урок, — ответил Антон. — К завучу вызвали. — А-а-а, — Максим кивнул. — Он вечно к завучу ходит. Говорят, он на химии петарду взорвал. — Не петарду, — усмехнулся Антон. — Фольгу в розетку сунул. — Блин, — Максим засмеялся, тихо, сдержанно. — Ну и псих. — Ага, — согласился Антон. Они докурили, потушили бычки. Максим посмотрел на Антона, прищурился. — А ты чего такой грустный? — спросил он. — Не грустный, — ответил Антон, отворачиваясь. — Грустный, — повторил Максим. — Я вижу. У меня глаз намётан. Ты как будто потерял что-то. И найти не можешь. Антон промолчал. Ему не хотелось говорить об этом с Максимом — чужим парнем из десятого, с которым он познакомился только вчера. Но Максим не настаивал, только пожал плечами и пошел к двери. — Если что, я на третьем этаже, — сказал он. — Кабинет биологии. У меня там окно, можно курить, если форточку открыть. Приходи, если захочешь. Он вышел, и Антон остался один. Смотрел на закрытую дверь и думал о том, что Максим странный. Не такой, как все. Тихий, спокойный, и при этом видит то, что другие не замечают. Антон не знал, хочет ли он с ним общаться. Но почему-то ему стало легче от того, что кто-то заметил его грусть и не полез с расспросами. Просто сказал: приходи, если захочешь. В субботу Антон снова пришел к Арсению. На этот раз отец был дома и сказал, чтобы Антон не возвращался поздно, потому что у них семейный ужин — мать затеяла пирог с капустой. — Не задержусь, — пообещал Антон и вышел. Арсений встретил его на пороге, в домашних штанах и растянутой футболке. Волосы не убраны, падают на лоб. Глаза сонные — видимо, только проснулся, хотя на часах было уже три часа дня. — О, Шастун, — сказал он, пропуская Антона в коридор. — Проходи. Чай будешь? — Давай, — ответил Антон, разуваясь. Они прошли на кухню. Антон сел на свое обычное место, Арсений поставил чайник. Пахло кофе и табаком — Арсений, видимо, только что курил на балконе. Антон смотрел, как он возится у плиты, как двигает плечами, как поворачивается, чтобы достать кружки из шкафа. И внутри снова заныло. — Ты чего такой? — спросил Арсений, ставя кружку перед Антоном. — Опять грустный? — Не грустный, — ответил Антон, пряча глаза в кружку. — Грустный, — Арсений сел напротив, сложил руки на столе. — Шастун, я тебя сто лет знаю. Не ври мне. Антон молчал, сжимая кружку пальцами. Кольца давили на кожу, но он не обращал внимания. Арсений смотрел на него, и в его голубых глазах было что-то, что заставляло сердце биться чаще. — Ты о чем-то думаешь, — сказал Арсений. — О чем? — Так, — ответил Антон, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — О школе. Об алгебре. — Об алгебре ты не думаешь, — Арсений усмехнулся. — Об алгебре ты думаешь, когда я тебя заставляю. А сейчас ты о другом. — Откуда вы знаете? — спросил Антон, и в голосе его проскользнула горечь. — Потому что у тебя лицо меняется, — Арсений покачал головой. — Ты когда злишься — темнеешь. Когда грустишь — бледнеешь. А сейчас ты бледный, но красный. Как помидор. — Сравнили, — буркнул Антон, отворачиваясь. Арсений не настаивал. Он вздохнул, встал, подошел к окну. Зажег сигарету, открыл форточку. Антон смотрел на его спину, на широкие плечи, на то, как дым вьется вокруг его головы. И думал: вот он, Арсений. Друг отца. Старше на восемь лет. Мужчина. И Антон не имеет права его любить. Не имеет права даже думать об этом. Но он думал. Каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда видел его на кухне или на балконе. — Слушай, Шастун, — сказал Арсений, не оборачиваясь. — Ты если хочешь поговорить о чем-то серьезном — говори. Я не отец, не буду орать. Я просто послушаю. Антон сжал кружку так, что побелели костяшки. Он хотел сказать. Хотел выложить все — про Олесю, про Максима, про то, что он чувствует, когда Арсений рядом. Но слова застревали в горле, как кости. — Не о чем говорить, — сказал он тихо. Арсений повернулся, посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул, потушил сигарету. — Ладно, — сказал он. — Давай тогда алгебру. Открывай учебник на странице сорок три. Антон открыл учебник, уставился в текст. Арсений сел рядом, начал объяснять. И Антон слушал, вникал, пытался не думать о том, как близко Арсений сидит, как пахнет его футболка — табаком и стиральным порошком. Он решил уравнение, потом второе, потом третье. Арсений похвалил его, сказал, что молодец, прогресс налицо. — Может, ты не безнадежен, — усмехнулся Арсений, закрывая учебник. — Спасибо, — ответил Антон, чувствуя, как внутри от похвалы становится тепло и больно одновременно. Он собрал тетради, встал. Арсений проводил его до двери, хлопнул по плечу. — Заходи на неделе, если что, — сказал он. — Я почти всегда дома. — Хорошо, — ответил Антон, не поднимая глаз. Он вышел из подъезда, прошел через двор. У своего дома остановился, достал сигарету, закурил. Смотрел на окна квартиры Арсения — на третьем этаже, горел свет. Арсений, наверное, снова на балконе, курит, смотрит вниз. Антон выпустил дым, наблюдая, как он тает в холодном апрельском воздухе. И внутри, в груди, что-то росло, распухалось, мешало дышать. Он не знал, как это назвать. Боялся назвать. Потому что если назвать — станет реальным. А реальность была слишком страшной.