никогда не скажу

Неделя потянулась серая, скучная, как тот самый дождь, который никак не хотел заканчиваться. Антон заметил, что Олеся перестала на него смотреть. Не то чтобы он специально высматривал ее взгляды — нет, он просто привык, что в коридоре, на лестнице, в столовой он натыкается на темные глаза, которые провожают его. А теперь не натыкался. И это было странно. И почему-то немного обидно, хотя он сам себе не хотел признаваться в этой обиде. Журавль заметил раньше, конечно. — Шаст, — сказал он в четверг на большой перемене, когда они курили на лестничной клетке. — А Олеся-то тебя больше не палит. — Ну и хорошо, — ответил Антон, выпуская дым в форточку. — Хорошо? — Журавль усмехнулся, закатил глаза. — Ты чего, правда не понял? — Чего я не понял? — У нее парень появился. Максим Заяц, из десятого. Тоже кудрявый, только волосы серые такие, пепельные. Они теперь везде вместе ходят. Как голубки, бля. Антон пожал плечами, докурил, потушил бычок. — Ну и пусть, — сказал он равнодушно. — Мне-то что. — Да ничего тебе, — Журавль покачал головой, но спорить не стал. — Ладно, пошли, а то звонок сейчас. Они пошли в класс, и Антон всю дорогу чувствовал, как Журавль косится на него, хочет что-то сказать, но сдерживается. Антон был благодарен ему за это. Он не хотел говорить об Олесе. Не хотел думать о том, почему его задело, что она перестала на него смотреть. В конце концов, он же сам ничего к ней не пытал. Сам не подошел, не заговорил, не сделал ни шага. Чего он ожидал? Что она будет вечно бегать за ним с картами и подмигивать? Дурак, если так думал. Он и не думал. Ему было все равно. Максима Зайца Антон видел пару раз. Тот был невысокий, ниже Олеси, с пепельными кудрями, которые торчали во все стороны, и вечно улыбался. Однажды Антон застал их в столовой — они сидели за одним столиком, Максим что-то рассказывал, жестикулировал, а Олеся смеялась, запрокинув голову. Смеялась так же, как когда-то смеялась с ним, на лестничной клетке. Антон отвернулся, пошел к своему столику, сел напротив Журавля. — Видел? — спросил Журавль, кивая в их сторону. — Видел, — ответил Антон, уткнувшись в тарелку с гречкой. — Говорят, они как инь и янь, — Журавль усмехнулся. — Она темная, он светлый. Хотя волосы у него серые, не светлые. Но по приколу они одинаковые, оба угашенные. — Мне плевать, — сказал Антон, поднимаясь. — Я поел. Он вышел из столовой, не оглядываясь. В груди было пусто и холодно, как в тот самый апрельский вечер, когда он стоял на балконе и смотрел, как Арсений уезжает. Он не понимал, почему это чувство возвращается. Почему ему вообще не все равно. Олеся была никем. Просто девчонкой из десятого, которая зачем-то пялилась на него неделю, а потом нашла другого. Такое бывает. Это нормально. Он не ревновал. Не мог ревновать. Он же ничего к ней не чувствовал. В пятницу вечером отец зашел в комнату Антона, когда тот лежал на кровати и смотрел в потолок. — Шастун, — сказал отец, вставая в дверях. — Я с Арсением поговорил. Он согласился с тобой алгеброй позаниматься. Завтра в субботу пойдешь к нему. Антон сел на кровати, нахмурился. — Я не просил, — сказал он. — А я тебя не спрашиваю, — отрезал отец. — У тебя по алгебре два выходит. Если не сдашь экзамены, куда пойдешь? В армию? На стройку ко мне? Я тебя спрашиваю. Антон промолчал, стиснув зубы. Отец постоял еще немного, потом вышел, хлопнув дверью. Антон снова лег, уставился в потолок. Завтра он пойдет к Арсению. Будет сидеть с ним на кухне или в комнате, и Арсений будет объяснять ему эти дурацкие уравнения, а он будет смотреть на его руки, на его голубые глаза, на спокойное лицо. И чувствовать то, что не должен чувствовать. Потому что Арсений — друг отца. Потому что он старше на восемь лет. Потому что он мужчина. И это неправильно. Это вообще никак не правильно. В субботу утром Антон долго не мог выбрать одежду. Перебрал три худи, остановился на серой, самой застиранной. Джинсы — черные, широкие. Кроссовки — красные, единственное яркое пятно. Кольца надел все, браслет тоже. В зеркале отразился долговязый парень с кудрявыми волосами, которые он сегодня даже не пытался уложить под шапку. Он смотрел на себя и не понимал, зачем так старается. Арсений видел его сотни раз. В разной одежде, в разном настроении. Ему все равно. Адрес Арсения Антон знал. Попов жил в соседнем доме, в той же пятиэтажке, только в третьем подъезде. Антон прошел через двор, поднялся на четвертый этаж, постоял перед дверью, собираясь с мыслями. Потом позвонил. Арсений открыл почти сразу. Он был в домашнем — в простых серых штанах и черной футболке, босиком. Волосы чуть влажные, видимо, только из душа. Глаза голубые, спокойные. — Заходи, Шастун, — сказал он, отступая в сторону. — Раздевайся, проходи. Антон скинул кроссовки, повесил куртку на вешалку. В квартире пахло табаком, кофе и чем-то еще — мужским, уютным, как в старом кресле, которое помнит много вечеров. Арсений жил один, и это чувствовалось: не было женских мелочей, салфеток, вазочек. Все просто, по-спартански. — Проходи на кухню, — Арсений кивнул в сторону коридора. — Чай будешь? — Давай, — ответил Антон, проходя вперед. Кухня была маленькой, но светлой. Окно выходило во двор, на те же старые тополя. На столе лежали учебники — алгебра, геометрия, какие-то тетради. Арсений, видимо, готовился. — Садись, — сказал он, ставя перед Антоном кружку с чаем. — Я сейчас, только сигарету докурю. Он вышел на балкон, и Антон остался один. Он огляделся: чистые полки, на стенах — никаких картин, только календарь на прошлый год. Просто. Пусто. Как у человека, который не ждет гостей. Или который привык быть один. Арсений вернулся, сел напротив, открыл учебник. — Ну, давай смотреть, — сказал он. — Что ты не понимаешь? — Все, — честно ответил Антон. — Так не бывает, — Арсений усмехнулся, но без насмешки. — Давай с начала. Квадратные уравнения. Помнишь, что это? — Помню, — Антон кивнул. — Но решать не умею. — Научим, — Арсений подвинул к нему тетрадь в клетку. — Бери ручку. Пиши. Следующие два часа Антон сидел, слушал, писал, пытался вникнуть. Арсений объяснял спокойно, терпеливо, как учитель в младшей школе. Он не повышал голос, не ругался, когда Антон тупил, просто повторял еще раз, другими словами. Иногда он вставал, подходил к Антону сзади, наклонялся и показывал пальцем в тетрадь, что и где неправильно. Антон чувствовал его дыхание на своей щеке, запах табака и мыла, и внутри все сжималось в тугой комок. Он боялся повернуть голову. Боялся, что Арсений увидит его лицо, его глаза, и поймет что-то, чего не должен понимать. Антон сам не понимал, что с ним происходит. Арсений был мужчиной. Взрослым мужчиной, другом отца, который знал его с пеленок. Он не мог к нему ничего чувствовать. Не имел права. Но когда Арсений случайно коснулся его плеча, проверяя, как он пишет, по коже пробежали мурашки, и Антон замер, боясь дышать. — Ты чего? — спросил Арсений, заметив, что Антон остановился. — Ничего, — ответил Антон, снова склоняясь над тетрадью. — Дальше. Арсений отошел, сел на свое место, и Антон выдохнул, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Он смотрел на Арсения — на его спокойное лицо, на голубые глаза, которые смотрели в учебник, а не на него, на руки, лежащие на столе. Арсений был красивым. Антон не мог этого не замечать. Но это была та красота, которую не принято замечать у мужчин. Не принято — и все. — Ты меня вообще слушаешь? — спросил Арсений, поднимая глаза. — Да, — соврал Антон. — Тогда повтори, что я сказал. Антон замялся, покраснел. Арсений вздохнул, покачал головой. — Шастун, — сказал он. — Ты если не хочешь, скажи. Я не буду тебя насильно учить. — Хочу, — ответил Антон тихо. — Просто… тяжело. — Тяжело в учении — легко в бою, — усмехнулся Арсений. — Давай еще раз. С начала. К вечеру Антон кое-как понял, как решаются простые уравнения. Арсений похвалил его, сказал, что прогресс налицо, и предложил остаться на ужин. Антон хотел отказаться, но живот заурчал, и Арсений услышал. — Я понял, — улыбнулся он. — Сейчас сделаем. Арсений поставил гречку, открыл банку тушенки, нарезал хлеб. Антон сидел за столом, смотрел, как он возится у плиты, и чувствовал, как внутри разливается что-то теплое и тягучее, как тот самый чай, который они пили в первую субботу. Ему хотелось, чтобы этот вечер не заканчивался. И в то же время он хотел убежать, закрыться в своей комнате и никогда больше не видеть Арсения, потому что эти чувства — неправильные, не те, не для него. — Ты чего загрустил? — спросил Арсений, ставя перед ним тарелку. — Не загрустил, — ответил Антон, берясь за ложку. — Не загрустил он, — Арсений сел напротив, налил себе чай. — Шастун, ты весь в себе. Как улитка. Спрятался в раковину и сидишь. — Не спрятался, — буркнул Антон. — А кто тебе вчера звонил? — спросил вдруг Арсений. — Я слышал, телефон трезвонил, а ты трубку не взял. — Журавль, — соврал Антон. — Потом перезвонил. Арсений посмотрел на него внимательно, но ничего не сказал. Они ели молча, и тишина была тяжелой, давящей. Антон чувствовал, что Арсений хочет спросить о чем-то, но не решается. И сам он не решался. Боялся, что если откроет рот, то скажет что-то, чего не следует говорить. После ужина Арсений вышел на балкон курить, позвал Антона с собой. Они стояли рядом, смотрели вниз, на двор, который уже тонул в сумерках. Арсений курил «Винстон», как и Антон, и дым от их сигарет смешивался в воздухе. — Слушай, Шастун, — сказал Арсений, не поворачивая головы. — Ты если хочешь поговорить о чем-то, я рядом. Я же вижу, что с тобой что-то происходит. Ты сам не свой последнее время. — Все нормально, — ответил Антон, чувствуя, как горло сжимается. — Не нормально, — Арсений повернулся к нему, и в свете лампы из окна его глаза казались почти черными. — Я тебя знаю с детства. Ты всегда был живым, Шастун. А сейчас… как будто ты умер наполовину. Антон промолчал. Он смотрел на Арсения, на его лицо, на родинку на шее, на то, как ветер шевелит его коричневые волосы. И думал о том, как это — любить парня. Любить мужчину. Любить Арсения. Это неправильно. Это стыдно. Об этом нельзя говорить, нельзя даже думать. Но мысли лезли в голову, липкие, горячие, и Антон не мог их остановить. — Спасибо, — сказал он глухо, отворачиваясь. — Но все нормально. Арсений посмотрел на него еще секунду, потом кивнул, потушил сигарету. — Ладно. Пойдем, я тебя провожу. Они вышли из подъезда, прошли через двор. У дома Антона Арсений остановился, хлопнул его по плечу. — Завтра приходи, — сказал он. — Продолжим. — Хорошо, — ответил Антон, не поднимая глаз. Он зашел в подъезд, поднялся на свой этаж. В квартире горел свет, пахло жареной картошкой. Отец сидел на кухне, пил чай. — Ну как? — спросил он, увидев сына. — Нормально, — ответил Антон, проходя в свою комнату. — Понял немного. — Молодец, — отец кивнул. — Спасибо Арсению скажи. — Скажу, — буркнул Антон и закрыл дверь. Он лег на кровать, уставился в потолок. В голове крутились уравнения, которые он сегодня решал, и лицо Арсения, и его голос, и то, как он коснулся его плеча. Антон закрыл глаза, сжал кулаки, вдавил ногти в ладони. Он не должен. Не имеет права. Арсений — друг отца. Он относится к нему как к сыну друга. По-отцовски. С заботой, но без того, о чем думает Антон. И никогда не будет. Антон перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку. В груди ныло, тяжело, как будто там застрял камень. Он не знал, что с этим делать. И боялся, что никогда не узнает.