Хотел убить, а оказался в его постели

Тишина была странной. Достоевский стоял у окна заброшенного дома на окраине Иокогамы и смотрел, как город медленно затягивается вечерними сумерками. Огни зажигались один за другим, словно кто-то невидимый зажигал свечи на гигантском алтаре. Город жил. Город дышал. Город не знал, что всего несколько недель назад он был на грани уничтожения. План провалился. Фёдор произнёс это про себя, без горечи, без сожаления — просто констатируя факт. «Смерть небожителей» не достигла цели. Вооружённое детективное агентство выжило. Дазай Осаму, этот вечный демон в обличье человека, снова переиграл его. И теперь они с Николаем скрывались в тени, зализывая раны, пережидая, пока волна преследования утихнет. Он провёл пальцами по подоконнику. Пыльно. Холодно. Идеальное место для тех, у кого больше нет ничего. — Федя. Голос за спиной был тихим, почти невесомым, но Фёдор почувствовал, как по спине пробежала едва заметная дрожь. Он не обернулся. Он знал, кто стоит позади. Всегда знал. Николай Гоголь — его правая рука, его тень, его самое верное оружие и, возможно, самое большое проклятие в этой жизни. Безумный, непредсказуемый, гениальный. Тот, кто однажды поклялся убить его. Тот, кто до сих пор не выполнил клятву. — Я здесь, — сказал Фёдор, не оборачиваясь. — Ты это хотел услышать? Николай рассмеялся — тем своим нервным, рваным смехом, который всегда звучал на грани истерики. Фёдор слышал этот смех тысячи раз. Но сегодня в нём было что-то другое. Что-то, чего он не мог определить. — Ты всегда здесь, — сказал Гоголь, делая шаг вперёд. — Вопрос в том, хочешь ли ты быть здесь со мной. Фёдор наконец обернулся. Николай стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Его белый плащ был в пыли, волосы растрепаны, под глазами залегли тени — они не спали уже вторые сутки. Но глаза — эти безумные, горящие глаза — смотрели на Фёдора с таким напряжением, с такой жадностью, что у того перехватило дыхание. — Наш план провалился, — сказал Фёдор. — Мы проиграли. По крайней мере, в этот раз. — Я знаю, — Николай усмехнулся. — Ты думаешь, я не знаю? Я был там. Я видел, как Дазай улыбался, когда понял, что победил. Ты знаешь, чего мне стоило не выбежать и не задушить его на месте? — Знаю. — И ты знаешь, почему я не сделал этого? Фёдор молчал. Он знал. Он всегда знал. Но он не хотел произносить это вслух. Потому что если произнести — это станет реальностью. А реальность была слишком опасной. Николай шагнул ближе. Его пальцы — тонкие, нервные, всегда в движении — сжались в кулаки. — Потому что ты сказал бежать, — прошептал он. — Ты сказал «бежим», и я побежал. За тобой. Всегда за тобой. — Это было разумно. — Разумно? — Гоголь рассмеялся снова, но в смехе не было веселья. — С тех пор как я тебя знаю, Федя, в моей жизни не было ничего разумного. Ты украл мою свободу. Ты забрал мою волю. Ты сделал меня своим псом, и я — я позволяю это. Почему? Фёдор смотрел на него. На этого человека, который был для него одновременно самым ценным союзником и самой большой угрозой. На этого безумца, который однажды поклялся убить его и который до сих пор не сдержал клятвы. На этого мальчика — потому что внутри, под всей этой гениальностью и безумием, он оставался мальчиком, — который смотрел на него так, будто Фёдор был единственным, что удерживало его на земле. — Потому что ты ещё не нашёл причины, — сказал Фёдор. — Достаточной причины, чтобы меня убить. Николай замер. Его глаза расширились, и в них мелькнуло что-то, чего Фёдор никогда раньше не видел. Не злость. Не отчаяние. Что-то другое. Что-то, от чего у Фёдора внутри всё перевернулось. — А если я нашёл кое-что другое? — спросил Гоголь тихо. — Если я нашёл причину не убивать тебя? Фёдор не ответил. Он стоял, глядя на Николая, и чувствовал, как между ними сгущается что-то невидимое, но осязаемое. Что-то, что копилось годами — в каждом взгляде, в каждом слове, в каждом движении. Что-то, что они оба игнорировали, отрицали, прятали под слоями приказов и планов и философских споров о грехе и добродетели. — Коля, — сказал Фёдор, и это имя, произнесённое вслух, прозвучало как признание. — Ты не хочешь меня убивать. Ты никогда не хотел. — А чего я хочу? — Гоголь шагнул ближе. Ещё один шаг. Теперь между ними было не больше метра. Фёдор чувствовал его запах — пыль, пот, что-то сладкое, что было только у Николая. — Скажи мне, Федя. Ты всегда знаешь всё. Ты всегда читаешь людей. Прочитай меня. Скажи, чего я хочу. Фёдор смотрел в его глаза. Безумные, горящие, полные такого отчаяния, такой жажды, что у него заломило в груди. Он знал ответ. Знал уже давно. Просто не позволял себе думать об этом. — Ты хочешь... — начал он и замолчал. — Что? — Ты хочешь того же, чего всегда хотел. Свободы. Гоголь засмеялся. Тихо, почти беззвучно. — Нет, Федя. Ты ошибаешься. Я больше не хочу свободы. — А чего? Николай шагнул вперёд. Теперь они стояли лицом к лицу, так близко, что Фёдор чувствовал его дыхание на своей щеке. — Я хочу быть твоим, — сказал он. — Я хочу принадлежать тебе. Не как пёс. Не как оружие. А как... как... Он не договорил. Слова застряли в горле. Фёдор смотрел на него, и внутри что-то ломалось. Та самая стена, которую он строил годами — из планов, из холодного расчёта, — вдруг дала трещину. Он видел перед собой не гениального безумца, не опасного преступника, не своего подчинённого. Он видел человека. Человека, который смотрел на него так, будто Фёдор был единственным, что имело значение. — Коля, — сказал он. — Ты не знаешь, чего просишь. — Знаю, — голос Гоголя дрожал, но он не отступал. — Я знаю, что ты — чудовище. Я знаю, что ты использовал меня. Я знаю, что ты никогда не скажешь мне того, что я хочу услышать. Но я всё равно здесь. Я всё равно с тобой. Почему, Федя? Почему я не могу уйти? — Потому что я не отпускаю, — сказал Фёдор, и в его голосе впервые за долгое время проскользнуло что-то, похожее на эмоцию. — Потому что ты — единственный, кто меня понимает. Потому что без тебя... без тебя я пуст. Николай замер. Его глаза расширились, и в них появилось что-то новое. Надежда. — Ты правда так думаешь? — Я не думаю, — сказал Фёдор. — Я знаю. Он протянул руку. Коснулся лица Николая. Пальцы дрожали — Фёдор Достоевский, который никогда не дрожал, чувствовал, как его руки трясутся. Кожа Николая была горячей, влажной, под пальцами бился пульс — быстрый, испуганный, живой. — Ты боишься, — сказал Фёдор. — Да, — прошептал Гоголь. — Боюсь. Боюсь, что ты оттолкнёшь меня. Боюсь, что это сон. Боюсь, что завтра ты снова станешь холодным, и я снова буду один. — Не буду, — сказал Фёдор. — Не стану. Ты не будешь один. Он притянул Николая к себе. Впервые. За все годы их знакомства — впервые он сделал шаг навстречу. Не приказ, не манипуляция, не расчётливый ход в партии, которая длилась вечность. Просто движение. Просто желание почувствовать тепло другого тела. Гоголь замер. Его руки, всегда такие нервные, всегда в движении, повисли вдоль тела. Он не знал, что делать. Он привык быть тем, кто нападает, кто смеётся в лицо смерти, кто танцует на грани безумия. Но сейчас он стоял, прижавшись щекой к плечу Фёдора, и чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. — Федя, — прошептал он. — Что ты делаешь? — То, что должен был сделать давно, — ответил Фёдор. Его голос был тихим, почти невесомым, но в нём не было привычной ледяной отстранённости. Он звучал... по-человечески. Николай не слышал такого голоса никогда. Или слышал, но забыл. Забыл за годами предательств, погонь, смертей и воскрешений. — Я не понимаю, — сказал Гоголь. — Ты... ты всегда был холодным. Всегда держал меня на расстоянии. Я думал, что тебе всё равно. Что я для тебя — просто инструмент. — Ты не инструмент. — А кто? Фёдор не ответил. Вместо этого он провёл рукой по спине Николая — медленно, почти нежно. Гоголь вздрогнул, и его пальцы вцепились в ткань плаща Фёдора. — Ты... ты никогда не прикасался ко мне, — сказал он. — Ни разу. За все годы. — Боялся. — Ты? Боялся? — Да, — Фёдор отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я боялся, что если прикоснусь, то не смогу остановиться. Что ты станешь моей слабостью. А слабости в моём мире не место. — А теперь? — А теперь... — Фёдор усмехнулся, и в этой усмешке не было привычной горечи. — Теперь у меня больше нет мира. Есть только ты и я. И эта комната. И, может быть, завтра мы умрём. Но сегодня... сегодня я не хочу быть сильным. Николай смотрел на него. На это лицо, которое он знал лучше своего собственного. На эти глаза — тёмные, глубокие, всегда такие непроницаемые. А сейчас — открытые. Впервые за всё время. — Федя, — сказал он. — Ты... ты правда этого хочешь? — Хочу. — Или ты просто... просто боишься остаться один? Боишься, что я уйду? Или, что я наконец исполню свою клятву? — Может быть, — Фёдор провёл пальцами по его щеке. — А может быть, я просто устал притворяться, что ты мне не нужен. Что ты — всего лишь пешка. Что я могу прожить без тебя. Николай закрыл глаза. Он чувствовал пальцы Фёдора на своей коже — такие холодные, такие осторожные. Как будто он боялся сломать его. Как будто Николай был чем-то хрупким, ценным, единственным. — Я не сломаюсь, — сказал он. — Я не стеклянный. — Знаю. — Тогда... тогда перестань бояться. Фёдор наклонился. Их губы встретились — впервые. Просто потому что они оба этого хотели. Поцелуй был неуверенным, почти робким — как будто они оба забыли, как это делается. Николай чувствовал вкус Фёдора — горьковатый, с привкусом чая и чего-то ещё, что было только у него. Того, что он вдыхал каждый раз, когда они оказывались слишком близко. Того, что сводило его с ума. Он запустил пальцы в волосы Фёдора — длинные, спутанные, пахнущие дымом и свободой. Фёдор ответил на поцелуй, притягивая его ближе, вжимая в своё тело так, будто хотел, чтобы они стали одним целым. Когда они отстранились, оба тяжело дышали. Николай смотрел на Фёдора, и в его глазах было что-то новое. Не безумие — покой. — Я хочу тебя, — сказал он. — Я хочу тебя так давно, что уже забыл, когда это началось. Может быть, в тот день, когда ты впервые посмотрел на меня. Может быть, раньше. Я не знаю. Я знаю только, что если ты сейчас оттолкнёшь меня, я... я не знаю, что я сделаю. — Я не оттолкну, — сказал Фёдор. Он взял Николая за руку и повёл к кровати — старой, скрипучей, застеленной пыльным покрывалом. Не идеальное место для первого раза. Но идеальных мест не бывает. Бывают только моменты. И этот момент был их. Николай сел на край кровати. Его руки дрожали — он не мог их остановить. Фёдор встал перед ним, глядя сверху вниз. Его лицо было спокойным, но в глазах горело что-то, что Николай видел впервые. Желание. Не холодный расчёт, не ледяная решимость. Просто желание. — Ты боишься? — спросил Фёдор. — Да, — честно ответил Николай. — Боюсь. Боюсь, что это сон. Боюсь, что ты исчезнешь. Боюсь, что завтра ты снова станешь тем, кем был. Холодным. Недосягаемым. — Не стану, — Фёдор опустился на колени перед ним. — Не могу. Ты сломал меня, Коля. Ты сломал всё, что я строил годами. И теперь... теперь я не знаю, кто я без тебя. Он потянулся к пуговицам на рубашке Николая. Пальцы его дрожали — Фёдор Достоевский, который никогда не дрожал, который играл с жизнями как с пешками, который не боялся ни Бога, ни дьявола, — его пальцы дрожали. — Ты тоже боишься, — сказал Николай. — Боюсь. — Чего? — Что ты разочаруешься. Что я не смогу быть тем, кого ты заслуживаешь. Что я... что я сделаю тебе больно. Николай накрыл его руки своими. Остановил. — Ты не можешь сделать мне больно, — сказал он. — Я уже давно сломан. С первого дня, как встретил тебя. Всё, что ты можешь сделать, — это либо добить меня, либо... либо собрать заново. Фёдор посмотрел на него. Долго. Так долго, что Николай начал чувствовать себя неуютно. — Я не умею собирать, — сказал Фёдор. — Я умею только разрушать. — Тогда разрушь меня до конца, — Николай усмехнулся. — Чтобы нечего было собирать. Фёдор наклонился и поцеловал его снова. Глубже, настойчивее, чем в первый раз. В этом поцелуе было всё — годы ожидания, годы отрицания, годы страха. Николай отвечал, вцепившись в его плечи, чувствуя, как мир вокруг рассыпается, остаётся только этот момент. Только этот человек. Только эта комната. Они раздевали друг друга медленно, словно боясь спугнуть то, что зарождалось между ними. Николай смотрел, как обнажается тело Фёдора — бледное, худое, с тонкими шрамами, оставленными прошлыми битвами. Каждый шрам был как строчка из книги, которую он никогда не читал. Каждый шрам рассказывал историю, которую Фёдор никогда не рассказывал вслух. — Ты красивый, — сказал Николай. — Ты всегда был красивым. Но сейчас... сейчас ты словно светишься изнутри. — Это ты светишься, — ответил Фёдор. — Ты всегда светился. Я просто боялся смотреть. Он опрокинул Николая на кровать, нависая сверху. Их тела соприкоснулись — холодная кожа Фёдора и горячая кожа Николая. Контраст был почти болезненным, но Николай не хотел, чтобы это прекращалось. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя, Федя. Даже если ты чудовище. Даже если ты никогда не скажешь этого в ответ. Я люблю тебя. Фёдор смотрел на него. Его глаза — тёмные, бездонные — наполнились чем-то, что Николай не мог назвать. Может быть, слезами. Может быть, чем-то, что было глубже слёз. — Я тоже, — сказал он. — Я тоже люблю тебя. Просто... просто я не знал, как это сказать. Он поцеловал его в лоб, в закрытые веки, в кончик носа, в губы. Каждый поцелуй был как обещание. Как клятва, которую он никогда не давал никому. — Не останавливайся, — прошептал Николай. — Пожалуйста, не останавливайся. — Не остановлюсь, — ответил Фёдор. — Я ждал слишком долго, чтобы останавливаться. Он вошёл в него медленно, осторожно, словно боясь сломать. Николай вцепился в его спину, впиваясь ногтями в кожу, оставляя следы, которые будут напоминать об этой ночи. — Федя, — выдохнул он. — Федя... — Тише, — Фёдор поцеловал его в шею. — Я здесь. Я никуда не уйду. Они двигались в такт друг другу — медленно, почти невесомо. Николай чувствовал каждое движение, каждое прикосновение, каждый вздох. Мир сузился до одного единственного ощущения — тепла, исходящего от Фёдора. Тепла, которого он был лишён так долго. — Я люблю тебя, — повторял он снова и снова. — Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя... Фёдор не отвечал. Он только целовал его — лицо, шею, плечи, грудь. Он гладил его по волосам, шептал что-то бессвязное, ласковое, от чего у Николая щипало в глазах. Когда волна накрыла их обоих, Николай почувствовал, как внутри разливается тепло — не то, которое приходит и уходит. То, которое остаётся. То, которое, возможно, будет с ним всегда. Они лежали, переплетённые, сбивчиво дыша. Фёдор уткнулся лицом в плечо Николая, и тот чувствовал, как его ресницы щекочут кожу. — Федя, — сказал Николай. — Ммм? — Ты правда никуда не уйдёшь? — Правда. — Даже если завтра нас найдут? Даже если мы проиграем? — Даже тогда. Николай закрыл глаза. Внутри было тепло. Не пусто, не страшно — тепло. — Я верю тебе, — сказал он. — Впервые в жизни я верю тебе. Фёдор поцеловал его уголок губ. — Спи, — сказал он. — Завтра будет новый день. И мы будем в нём. Вместе. — Вместе, — повторил Николай, и это слово прозвучало как клятва. Он уснул в объятиях Фёдора, чувствуя, как его сердце бьётся в такт с сердцем того, кого он когда-то поклялся убить. И в этом сне не было безумия. Был только покой. Только любовь. Только они — двое, которые наконец перестали убегать.

***

Утром солнце светило в окно, и пыль танцевала в его лучах. Николай проснулся первым. Он смотрел на лицо Фёдора — спокойное, беззащитное, такое человеческое — и чувствовал, как внутри разливается что-то новое. Что-то, чему у него не было названия. Может быть, надежда. Может быть, счастье. Может быть, просто осознание того, что он больше не один. — Доброе утро, — сказал он. Фёдор открыл глаза. Посмотрел на него. Улыбнулся — той редкой улыбкой, которую Николай видел всего несколько раз за все годы. — Доброе утро, — ответил он. — Ты не исчез, — сказал Николай. — Не исчез. — И не передумал? — Нет, — Фёдор провёл пальцами по его щеке. — Я никогда не передумываю. Это твоя прерогатива — сомневаться. Моя — быть уверенным. — В чём? — В том, что ты — мой. И я — твой. И никакой план, никакой Бог, никакая смерть этого не изменят. Николай смотрел на него и чувствовал, как слёзы подступают к глазам. Он редко плакал. Но сейчас был близок к этому. — Ты чудовище, Фёдор, — сказал он. — Знаю. — Но я люблю тебя. — Знаю. — Ты тоже...? — Тоже. Николай улыбнулся. Сквозь слёзы. Сквозь страх. Сквозь всё. — Тогда, может, останемся здесь? — спросил он. — Подальше от всего этого? От планов, от погонь, от Дазая? — Может быть, — Фёдор притянул его ближе. — Но сначала... сначала давай просто полежим. Никуда не будем спешить. Хорошо? — Хорошо, — повторил Николай, утыкаясь носом в его шею. Они лежали в пыльной комнате, на старой скрипучей кровати, и слушали, как за окном просыпается город. Внутри было тепло. Не пусто, не страшно — тепло. И этого было достаточно. По крайней мере, сейчас.