Хотел убить, а оказался в его постели

Фёдор Достоевский не любил театры. Он не любил их не потому, что они напоминали ему о чём-то болезненном. Не потому, что в детстве его водили на скучные постановки, от которых клонило в сон. Нет. Фёдор не любил театры по другой причине: театры были созданы для лжи. Каждая деталь здесь — от бархатных кресел до тяжёлых портьер — была пропитана притворством. Люди приходили сюда, чтобы смотреть, как кто-то другой делает вид, что живёт. И уходили, уверенные, что видели правду. Фёдор презирал эту иллюзию. Он предпочитал реальность. Холодную, голодную, безжалостную. Реальность, в которой он всегда был на шаг впереди. Но сегодня он пришёл сюда не по своей воле. Его привела скука. Это было опасное чувство — скука. Она заставляла делать глупости. Идти в театры, когда нужно работать. Смотреть на пустую сцену, когда нужно строить планы. Думать о том, о чём не следует думать. Фёдор сидел в третьем ряду, положив руки на подлокотники, и смотрел на опущенный занавес. В зале было темно, только аварийное освещение у выходов отбрасывало бледные пятна на пол. Спектакль давно закончился, зрители разошлись, рабочие ушли. Он остался один. Или не один. Фёдор почувствовал это раньше, чем услышал. То особенное напряжение, которое возникает, когда в комнату входит кто-то, кого здесь быть не должно. Кожа на затылке стала холодной, пальцы сами собой сжались на подлокотниках. Он не обернулся. Не подал виду, что заметил. — О, а здесь кто-то есть, — голос раздался из темноты, с галёрки. Весёлый, почти радостный, с той особенной интонацией, которая делала даже обычные слова похожими на насмешку. — А я думал, я один такой любитель пустых театров. Фёдор медленно поднял голову. На галёрке, перегнувшись через перила, сидел человек. В полумраке трудно было разглядеть детали — только силуэт: белое пятно плаща, светлые волосы, неестественно прямую спину. Незнакомец не выглядел напуганным или удивлённым. Он выглядел... заинтересованным. — Я не любитель театров, — ответил Фёдор. Голос его был ровным, спокойным, как вода в пруду. — Я просто сижу. — Просто сидишь? — Незнакомец рассмеялся. Звонко, громко, пусто. Смех отразился от стен, умножился, закружился под куполом. — В пустом театре? Поздно вечером? Один? — А вы? — Я? — Незнакомец спрыгнул с балкона. Высоко, опасно — но приземлился легко, бесшумно, как кошка. Прошёлся по краю сцены, балансируя, словно канатоходец. — Я ищу вдохновение. Или приключения. Или просто скучаю. Не знаю. Ещё не решил. Он спрыгнул со сцены и пошёл к Фёдору. Теперь, вблизи, его можно было рассмотреть лучше. Молодой — может, ровесник Фёдора, может, чуть младше. Бледный, почти прозрачный, с резкими чертами лица и глазами, которые в полумраке казались чёрными, бездонными, как колодцы. Улыбка — широкая, неестественная, как маска. И запах — пылью и чем-то сладким, почти приторным. — Можно сесть? — спросил незнакомец, останавливаясь у кресла рядом с Фёдором. — Садитесь куда хотите, — ответил Фёдор. Незнакомец сел. Не в соседнее кресло — через одно. Положил ногу на ногу, откинулся на спинку, заложил руки за голову. Уставился на потолок. — А вы знаете, — сказал он, — я вас где-то видел. — Вряд ли. — Нет, серьёзно. У вас такое лицо... — он повернул голову, посмотрел на Фёдора в упор. — Такое лицо, которое нельзя забыть. Или хочется забыть, но не получается. Фёдор не ответил. Он смотрел прямо перед собой, на занавес. Его лицо было непроницаемым — ни страха, ни любопытства, ни даже усталости. — Вы всегда так молчите? — спросил незнакомец. — Когда нечего сказать. — О, всегда есть что сказать. Просто не все умеют слушать. — А вы умеете? — Не знаю, — незнакомец усмехнулся. — Никто не жаловался. Они замолчали. Тишина в зале была плотной, почти осязаемой. Фёдор чувствовал на себе взгляд — тяжёлый, изучающий, как чужое дыхание на шее. Он знал этот взгляд. Он видел его у многих — у тех, кто хотел его убить, у тех, кто хотел его использовать, у тех, кто хотел его понять. Но в глазах этого незнакомца было что-то ещё. Что-то, чего Фёдор не мог назвать. — Зачем вы здесь? — спросил он наконец. — Я же сказал. Ищу вдохновение. — В пустом театре? — А почему нет? — Незнакомец повернулся к нему. — Театры полны историй. Каждое кресло помнит того, кто в нём сидел. Каждая доска на сцене помнит шаги. Это место — как кладбище. Только вместо мертвецов — воспоминания. — Поэтично, — сказал Фёдор. — Я поэт, — незнакомец усмехнулся. — Или нет. Не знаю. Я много кто. — А кто вы на самом деле? Незнакомец посмотрел на него долгим взглядом. В полумраке его глаза блестели — влажно, лихорадочно. — А вы? — спросил он. — Кто вы? — Прохожий, — ответил Фёдор. — Который зашёл посидеть. — Врёте. — Почему вы так решили? — Потому что у вас лицо человека, который никогда ничего не делает просто так, — незнакомец наклонился ближе, положив локти на колени. — У вас лицо игрока. Того, кто всегда думает на два хода вперёд. — А у вас лицо... — Фёдор замолчал, разглядывая его. — У вас лицо человека, который не знает, куда идти. Незнакомец замер. Его улыбка дрогнула — на секунду, на долю секунды. Потом снова стала прежней. — Может быть, — сказал он. — А может, я просто люблю заблуждаться. — Это разные вещи. — Для кого как. Они снова замолчали. Где-то наверху скрипнула балка — ветер? Или шаги? Фёдор не обернулся. Он смотрел на незнакомца, и в его голове крутились мысли. Кто он? Зачем здесь? Случайность? Или нет? — Знаете, — сказал незнакомец, нарушая тишину. — А вы красивый. — Я знаю. — И это вас не смущает? — С чего бы? — С того, что это я вам сказал. Совершенно незнакомый человек. Который, возможно, псих. — Псих может быть прав, — Фёдор чуть склонил голову. — Это не делает его слова ложными. Незнакомец рассмеялся. Но в этом смехе не было радости — только что-то похожее на облегчение. — Вы странный, — сказал он. — Я люблю странных. — Я не стремлюсь нравиться. — А я и не говорю, что вы нравитесь, — незнакомец встал. Прошёлся перед креслами, заложив руки за спину. — Я говорю, что вы интересный. Это разные вещи. — Для кого как, — повторил Фёдор его слова. Незнакомец остановился. Повернулся к нему. — Меня зовут Николай, — сказал он. — Можно просто Коля. — Я не спрашивал. — А я и не ждал, что спросите. Я просто... представился. На всякий случай. — Зачем? — Мало ли, — Николай загадочно улыбнулся. — Вдруг мы ещё встретимся. Он развернулся и пошёл к выходу. Шаги его гулко отдавались в пустом зале, громче, чем следовало. У самой двери он остановился. — Эй, — сказал он, не оборачиваясь. — А вы? — Что? — Как вас зовут? Фёдор молчал. Он смотрел на спину незнакомца — на белый плащ, который, казалось, светился в темноте. На светлые волосы, падающие на плечи. На руки, сжатые в кулаки. — Фёдор, — сказал он. Николай обернулся. Его глаза блестели. — Фёдор, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Твёрдое. — Как и его носитель. — Посмотрим, — Коля усмехнулся. — Посмотрим. Он вышел. Дверь закрылась. Фёдор остался один. Он сидел в пустом театре, смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как внутри поднимается что-то странное. Не беспокойство. Не интерес. Что-то другое. Что-то, чему у него не было названия. — Николай, — повторил он тихо. Имя было лёгким. Почти невесомым. Как тот, кто его носил. Фёдор не знал, кто этот человек. Не знал, зачем он здесь. Не знал, случайна ли их встреча. Но знал одно: это не конец.

***

Николай вышел на улицу и глубоко вдохнул ночной воздух. В горле пересохло. Руки дрожали. Он не понимал, почему. Он никогда не дрожал. Ни перед опасностью, ни перед смертью, ни перед чем, что могло его напугать. А тут — какой-то незнакомец в пустом театре. И всё. — Фёдор, — сказал он вслух. Имя было твёрдым и холодным. Как сам его носитель. Николай засмеялся — тихо, почти беззвучно. Потом поднял руку и посмотрел на свои пальцы. Они всё ещё дрожали. — Что это было? — спросил он у пустоты. Пустота не ответила. Он пошёл по тёмной улице, засунув руки в карманы. Мысли крутились, как белки в колесе. Этот взгляд. Спокойный, равнодушный, почти скучающий. Этот голос — низкий, ровный, без единой эмоции. Это лицо — красивое, холодное, как у статуи. Николай видел много людей. Он знал, как читать их, как предсказывать их действия, как играть с ними. Но этот... этот был другим. Он не боялся. Не удивлялся. Не пытался понравиться. Он просто сидел и смотрел, как будто Николай был частью декораций. И это бесило. И это завораживало. — Фёдор, — повторил Николай снова, растягивая имя. — Фёдор, Фёдор, Фёдор. Он не знал, почему повторяет его. Может, потому что имя было красивым. Может, потому что оно принадлежало тому, кто его не боялся. Николай остановился посреди пустой улицы. Поднял голову к небу. Звёзды были тусклыми, почти невидимыми — городская засветка съедала их. — Я найду тебя, — сказал он. — Обязательно найду. Он не знал, зачем ему это. Не знал, что будет делать, когда найдёт. Может, убьёт. Может, станет другом. Может, просто будет сидеть рядом и смотреть на пустую сцену. Но знал одно: эта история только начинается.

***

Они встретились снова через месяц после того знакомства в театре. Но теперь это была не случайность. Фёдор сидел в полупустом кафе на окраине Иокогамы и пил чёрный кофе. Напротив него лежала газета — вчерашняя, уже прочитанная, но он перелистывал её снова, делая вид, что занят. На самом деле он ждал. Ему сказали, что сегодня здесь появится человек, который может быть полезен. Человек, который ненавидит тех же врагов, что и Фёдор. Человек, который, возможно, согласится стать частью «Смерти небожителей». Фёдор не знал, кто это будет. Его информаторы были скупы на детали — только описание: белый плащ, светлые волосы, глаза, в которых нет страха. Он узнал его сразу. Белый плащ развевался, хотя ветра в кафе не было. Светлые волосы падали на лицо, скрывая глаза. Но походка — лёгкая, почти танцующая — была той самой, которую Фёдор запомнил в пустом театре месяц назад. — О, — Гоголь остановился у его столика. — А я думал, меня будут ждать в другом месте. — Место изменилось, — Фёдор не поднял головы. — Садись. Гоголь сел напротив. Провёл рукой по волосам. Под глазами у него залегли тени — он не спал несколько ночей. Но улыбка была прежней — широкой, неестественной, как маска. — Ты знаешь, кто я? — спросил он. — Фёдор Достоевский, — ответил Гоголь, растягивая имя. — Преступный гений. Лидер организации, о которой никто не говорит вслух. Тот, кто хочет уничтожить всех, кто обладает сверхспособностями. — Не уничтожить, — поправил Фёдор. — Контролировать. — Какая разница? — Контроль — это искусство. Уничтожение — это грубость. Гоголь рассмеялся. Звонко, громко, пусто. Несколько посетителей обернулись, но он не обратил внимания. — А ты знаешь, кто я? — спросил он, наклоняясь ближе. — Николай Гоголь, — Фёдор наконец поднял глаза. — Маг пространства. Беглый преступник. Тот, кого ищут и те, кто обладает способностями, и те, кто их не имеет. — И тот, кто ненавидит всех, — добавил Гоголь. — Всех, кто пытается меня контролировать. — Поэтому ты здесь, — Фёдор откинулся на спинку стула. — Потому что у нас общий враг. — У тебя — враги, — Гоголь покачал головой. — У меня — помехи. Я не хочу их убивать. Я хочу, чтобы они оставили меня в покое. — Убей их — и они оставят. — Логично, — Гоголь усмехнулся. — Но скучно. — Тебе не обязательно быть в моей организации, — сказал Фёдор. — Ты можешь просто... сотрудничать. Иногда. Когда наши цели совпадают. — А они будут совпадать? — Достаточно часто, — Фёдор сделал глоток кофе. — Например, сейчас. — Что сейчас? — В Иокогаму прибыл человек, который охотится на таких, как ты. На беглых преступников со способностями. Он работает на правительство. У него есть информация, которая может уничтожить нас обоих. — И ты хочешь, чтобы я его убил? — Я хочу, чтобы мы его остановили, — Фёдор поставил чашку. — Вместе. Гоголь смотрел на него долго. Так долго, что Фёдор начал чувствовать себя неуютно — не потому что боялся, а потому что не мог прочитать его взгляд. — Ты странный, — сказал Гоголь. — Ты предлагаешь мне сделку, но не говоришь, что получу я. — А что ты хочешь? — Свободу, — Гоголь пожал плечами. — Всегда свободу. — Её не существует. — Знаю. Но я всё равно хочу. Фёдор молчал. Он смотрел на Гоголя, на его безумные глаза, на его дрожащие пальцы, на его улыбку, которая не сходила с лица. И чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему он не давал названия. — У меня есть план, — сказал он. — Но мы обсудим его завтра. В более... подходящем месте. — Где? — Я скажу. Приходи один. Фёдор встал, положил на стол деньги за кофе. Уже у двери он обернулся. — И, Гоголь, — сказал он. — Не опаздывай. — Я никогда не опаздываю, — ответил Гоголь, глядя ему вслед. — Я всегда там, где нужно. Иногда даже раньше, чем нужно. Фёдор вышел. Гоголь остался сидеть за столиком, крутя в пальцах пустую чашку. — Интересно, — сказал он. — Чем это кончится?

***

Они встретились через два дня. Место снова выбрал Гоголь — заброшенный склад на окраине порта, пахнущий рыбой и ржавчиной. Фёдор вошёл внутрь и увидел его сидящим на ящиках, болтающим ногами. В руке у Гоголя был нож — длинный, тонкий, с рукоятью из чёрного дерева. — Ты пришёл, — сказал Гоголь, не глядя на него. — А я думал, ты испугаешься. — Я никогда не боюсь, — Фёдор остановился посреди склада. — Решил устроить мне ловушку? — А кто сказал, что это ловушка? — Гоголь спрыгнул с ящиков. Подошёл ближе, крутя нож в пальцах. — Может, это просто... встреча. — Встреча с оружием? — Я всегда с оружием, — Гоголь усмехнулся. — Это часть меня. Он остановился в шаге от Фёдора. Поднял нож, провёл лезвием по воздуху — сантиметр от лица Фёдора. Тот не моргнул. — Ты не боишься, — сказал Гоголь. — Я уже говорил на этот счёт. — А мне нравится повторять. Он убрал нож, сунул его в карман плаща. Сделал шаг назад, заложил руки за спину. — Я проверил твоего человека, — сказал он. — Того, который охотится на меня. Он работает на международную организацию. У него есть досье на каждого, кто обладает способностями. В том числе на тебя. — Я знаю, — Фёдор кивнул. — Поэтому его нужно остановить. — Убить? — Ликвидировать информацию. Как — не важно. — У тебя есть план? — спросил Николай. — Всегда, — Фёдор достал из кармана сложенный лист бумаги. — Здесь схема здания, где он хранит данные. Ты открываешь портал, я забираю файлы. Всё чисто. — А если он будет там? — Тогда ты его убиваешь. — Легко, — Гоголь взял бумагу, развернул, посмотрел. — А что получу я? — Свободу от преследования, — сказал Фёдор. — По крайней мере, в ближайшее время. Как минимум он перестанет на тебя охотиться. — А в долгосрочной перспективе? — В долгосрочной — ты со мной. — Звучит как угроза. — Как предложение, — Фёдор чуть склонил голову. — Ты волен отказаться. Гоголь молчал. Он смотрел на схему, но не видел её — его взгляд был направлен внутрь, туда, где он что-то решал. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я согласен.

***

Операция прошла успешно. Гоголь открыл портал прямо в хранилище данных. Фёдор забрал файлы. Охранник — тот самый, который охотился на них — появился в самый неподходящий момент, но Гоголь справился с ним быстро, почти играючи. Нож вошёл в горло бесшумно, тело упало на пол, и Гоголь стоял над ним, улыбаясь, пока кровь растекалась по плитке. — Всё, — сказал он, вытирая лезвие о штанину. — Теперь он не побеспокоит. — Ты мог его не убивать, — заметил Фёдор, просматривая файлы. — Мог, — согласился Гоголь. — Но не захотел. Они выбрались через портал Гоголя, оказались в том же заброшенном складе, где договаривались о встрече. Фёдор сел на ящик, листая бумаги. Гоголь стоял у стены, смотрел на него. — Ты доволен? — спросил он. — Да, — Фёдор поднял голову. — Информация ценная. Спасибо. — Не за что, — Гоголь пожал плечами. — Я сделал это не для тебя. — Для кого же? — Для себя, — Гоголь подошёл ближе. — Я устал бегать. Может, теперь у меня будет передышка. — На время, — сказал Фёдор. — Рано или поздно они пришлют другого. — Значит, я снова позову тебя, — Гоголь остановился перед ним. — Или ты позовёшь меня. Не важно. Они смотрели друг на друга. Тишина на складе была плотной, почти осязаемой. Фёдор чувствовал запах Гоголя — пыль, кровь и что-то сладкое, почти приторное. — Ты знаешь, — сказал Гоголь, — я думал о той ночи в театре. — О чём именно? — О том, как ты смотрел на меня, — Гоголь наклонился ближе. — Как сказал: «Меня зовут Фёдор». И всё. Ни «до свидания», ни «удачи». Просто «Фёдор». Я думал об этом месяц. И понял. — Что? — Что ты не такой, как все, — Гоголь усмехнулся. — Ты не пытался меня зацепить. Не пытался запомниться. Ты просто... был. — А ты хотел, чтобы я пытался? — Не знаю, — Гоголь посмотрел ему в глаза. — Может, да. Может, нет. Я сам не понял. Фёдор молчал. Он смотрел на Гоголя, на его лицо, освещённое тусклым светом, пробивающимся сквозь щели. На его руки, сжатые в кулаки. На его губы, которые дрожали. — Ты боишься? — спросил Фёдор. — Нет, — Гоголь ответил слишком быстро. — А ты? — Я ничего не боюсь. — Врёшь. — Вру, — Фёдор чуть склонил голову. — Я боюсь. Но не того, о чём ты думаешь. — А чего? — Того, что это не сон. Гоголь замер. Его глаза расширились, и в них мелькнуло что-то, чего Фёдор не видел раньше. Не безумие. Не страх. Что-то другое. — Фёдор, — сказал он. — Что? — Поцелуй меня. — Зачем? — Хочу понять, какой ты на вкус. Фёдор не ответил. Он смотрел на Гоголя, на его губы, которые снова дрожали, на его глаза, которые не отводили взгляда. И чувствовал, как внутри рушится что-то, что он строил годами. — Ты пожалеешь, — сказал он. — Возможно, — Гоголь усмехнулся. — Но не сейчас. Фёдор взял его лицо в ладони — осторожно, почти невесомо, как будто боялся сломать. Гоголь не отстранился. Он смотрел на Фёдора, и его дыхание сбивалось. — Закрой глаза, — сказал Фёдор. — Не хочу. — Почему? — Хочу видеть. Фёдор наклонился и поцеловал его. Поцелуй был медленным, неуверенным — как будто они оба забыли, как это делается. Гоголь пах пылью и кровью, и его губы были сухими, шершавыми. Но Фёдор чувствовал, как под его пальцами бьётся пульс — быстро, испуганно, живо. Гоголь ответил на поцелуй — резко, жадно, как будто боялся, что Фёдор передумает. Его руки вцепились в плечи Фёдора, притягивая его ближе, вжимая в себя так, что стало трудно дышать. Когда они отстранились, оба тяжело дышали. — Горький, — сказал Гоголь. — Как я и думал. — Тебе не нравится? — Не знаю, — Гоголь провёл языком по губам. — Дай попробовать ещё. Фёдор поцеловал его снова. Глубже, настойчивее, чем в первый раз. Гоголь застонал — тихо, почти беззвучно, — и его пальцы вцепились в волосы Фёдора. — Ты дрожишь, — сказал Фёдор, отстраняясь. — Я не дрожу. — Дрожишь. — Это от холода. — Врёшь. — Вру, — Николай усмехнулся. — Но ты не узнаешь, от чего на самом деле. Фёдор смотрел на него. На его раскрасневшееся лицо, на его влажные губы, на его глаза, которые блестели в полумраке. И чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему он не давал названия. Гоголь медленно опустился на колени. Фёдор замер. Он не ожидал этого. Не планировал. Не просчитывал. Впервые за долгое время он не знал, что будет дальше. — Коля, — сказал он. Голос чуть охрип. — Тише, — Гоголь поднял на него глаза. В них не было безумия — только что-то тёмное, тягучее, почти болезненное. — Дай мне. Он расстегнул ширинку Фёдора. Пальцы Николая дрожали — Фёдор видел это, чувствовал, как они касаются его через ткань, неуверенно, почти робко. Гоголь достал член, замер на секунду, рассматривая. — Ты уверен? — спросил Фёдор. — Нет, — Гоголь усмехнулся. — Но мне всё равно. Он провёл языком по головке — медленно, словно пробовал на вкус. Фёдор выдохнул сквозь зубы. Его рука сама собой легла на затылок Гоголя, не прижимая — просто касаясь, просто чувствуя. — Горький, — прошептал Гоголь. — Как и ты сам. Он взял глубже. Неумело, почти неловко — чувствовалось, что он делает это впервые. Но от этой неловкости становилось только острее. Фёдор смотрел на него сверху вниз: на его светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам, на его ресницы, которые дрожали, когда он прикрывал глаза. — Смотри на меня, — сказал Фёдор. Гоголь поднял глаза. В них стояли слёзы — не от боли, от напряжения. Но он не остановился. Он двигался медленно, ритмично, обхватив губами член, проводя языком по стволу. Фёдор чувствовал тепло его рта, влажность, слышал его сбивчивое дыхание. — Коля, — выдохнул он. Гоголь застонал — низко, горлово, вибрацией отдаваясь в член. Фёдор вцепился пальцами в его волосы, сильнее, чем хотел, но Гоголь не отстранился. Наоборот — ускорился, заглатывая глубже, пока член не упёрся в горло. — Ты... — начал Фёдор и не закончил. Слова кончились. Он чувствовал, как внутри растёт напряжение — горячее, почти болезненное. Как мир сужается до одного единственного ощущения: его рта, его языка, его глаз, которые смотрели на Фёдора снизу вверх, не отводя взгляда. — Я сейчас кончу, — сказал он. Гоголь не отстранился. Он замер, глядя на Фёдора, и в его глазах не было страха — только ожидание. Фёдор кончил ему в рот. Гоголь принял, не поморщившись. Проглотил. Вытер губы тыльной стороной ладони. Они смотрели друг на друга. Тишина была плотной, почти живой. Фёдор всё ещё держал его за волосы, но пальцы ослабли. — Зачем? — спросил он. — Хотел попробовать, — Гоголь усмехнулся. — Понять, какой ты на вкус. — И как? — Горький, — он поднялся, отряхнул колени. — Но не противный. Фёдор молчал. Он смотрел на Гоголя, на его раскрасневшееся лицо, на его влажные губы, на его глаза, которые блестели. И чувствовал, как внутри рушится что-то, что он строил годами. Он протянул руку. Гоголь взял её. Помог подняться. Они стояли лицом к лицу, тяжело дыша. Гоголь смотрел на Фёдора, и в его глазах не было безумия — только что-то похожее на удивление. — Это было... — начал он и замолчал. — Что? — Не знаю, — Гоголь усмехнулся. — Странно. — Хорошо странно или плохо? — Ещё не понял. Фёдор не ответил. Он смотрел на Гоголя, и в его голове крутились мысли. Кто он? Зачем здесь? Почему с ним? — Завтра, — сказал он. — Встретимся здесь же. Обсудим следующий шаг. — Хорошо. — Ты придёшь? — Приду. Гоголь пошёл к выходу. У двери остановился. — Фёдор, — сказал он, не оборачиваясь. — Что? — Это был не сон? Фёдор молчал. Он смотрел на спину Гоголя, на его белый плащ, который почти светился в темноте. — Не знаю, — ответил он. — Для меня — да. Гоголь засмеялся. Тихо, почти беззвучно. — Для меня тоже, — сказал он. — Спокойной ночи. Он вышел. Дверь закрылась. Фёдор остался один. Он стоял посреди склада, смотрел на закрытую дверь, и чувствовал, как внутри пусто. Не больно, не страшно — пусто. Как будто что-то забрали. Что-то, чего у него и так никогда не было. — Сон, — повторил он. — Который никогда не повторится. И он почти поверил в это. Почти…