Трофей Руссичей

Холодный апрельский ветер с Днепра резал лицо, как наждак. Саша Коваленко стоял на краю окопа, прикуривая очередную «Приму» дрожащими от холода пальцами, и смотрел на серую линию горизонта, где уже третий месяц маячил тот самый «русский мир», который он ненавидел каждой клеткой своего тела. Двадцать девять лет, два года на передке, татуированный тризуб на груди и кривая надпись «Слава Україні» на левом предплечье — всё это было его бронёй. Не той, что спасает от осколков, а той, что не даёт сломаться внутри. — Саша, мать твою, ты опять на виду стоишь, как памятник, — крикнул из-за бруствера Серёга, его побратим с позывным «Бандера». — Русский снайпер только и ждёт, чтоб ты свою красивую морду показал. Саша усмехнулся, выпустил дым через ноздри и сплюнул в грязь. — Пусть ждёт. Я ему сам в рот дам, если подползёт ближе. Смех прокатился по окопу. Их было семеро — остатки взвода после последнего «мясного» штурма. Все свои, все проверенные. Кто-то варил чифир в консервной банке, кто-то чистил автомат, кто-то тихо матерился, вспоминая жену или мать. Саша присел на ящик из-под боеприпасов, потянулся, чувствуя, как ноют старые раны на рёбрах. Тело было крепким, накачанным, покрытым шрамами и татуировками, но уже не тем молодым и наивным, каким он уходил в 2022-м. Теперь в нём жила усталость, злость и странное, почти животное чувство, что он всё ещё живой, а значит — ещё может. Он закрыл глаза на секунду и увидел дом. Киев, Подол, маленькую квартиру, где пахло кофе и мамиными пирогами. Там осталась девушка — Оля, — которая уже третий месяц писала «коли вернешся?». Саша отвечал коротко: «Скоро». Врать было проще, чем объяснять, что «скоро» теперь измеряется не днями, а выжившими боями. — Слышь, пацаны, — вдруг сказал тихо молодой Влад, радист, — а если нас сегодня… ну, совсем? Что тогда? Саша открыл глаза и посмотрел на него тяжело, по-взрослому. — Тогда мы их на тот свет с собой заберём, сколько успеем. А потом — всё. Никаких «если». Мы — ВСУ. Мы не сдаёмся. Слова прозвучали гордо. Слишком гордо. Даже Серёга кивнул, хотя все знали: последние недели русские давили так, что патронов едва хватало на сутки. Но признавать это вслух было нельзя. Нельзя было давать слабину. Вечер опустился быстро, как всегда на войне. Небо стало цвета старого свинца. Где-то вдалеке гремело — то ли арта, то ли просто гром. Саша сменился с поста, залез в блиндаж, снял бронник и каску. Форма была грязной, пропитанной потом и землёй. Он провёл ладонью по коротко стриженным волосам и вдруг почувствовал странный холодок между лопатками. Как будто кто-то смотрел. — Спать, — буркнул он сам себе и лёг на нары, завернувшись в спальник. Сон пришёл тяжёлый, вязкий. Ему снилось, как он идёт по Киеву, а за спиной — русские голоса. Грубые, уверенные, с лёгкой насмешкой. Они звали его по имени. «Саша… Саша, иди сюда, хлопчик». Он пытался бежать, но ноги вязли в грязи. Голоса приближались. Один из них — низкий, с хрипотцой — шепнул прямо в ухо: «Ты теперь наш, украинский пидор». Он проснулся от собственного хрипа. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться. В блиндаже было тихо. Только снаружи доносился далёкий гул моторов. Саша сел, потянулся за автоматом — и в этот момент всё началось. Сначала — вспышка. Яркая, ослепительная. Потом — грохот. Земля вздрогнула, как будто её ударили огромным кулаком. Крики. Мат. Автоматные очереди разорвали ночь. — Засада! Русские! Саша вывалился из блиндажа, уже на ходу передёргивая затвор. Вокруг творился ад. Фигуры в российской форме выскакивали из темноты, как черти из преисподней. Их было много. Слишком много. Серёга уже лежал лицом вниз, кровь стекала по щеке. Влад пытался отползти, но получил прикладом по голове. Саша выстрелил дважды — и тут же почувствовал, как что-то тяжёлое и горячее врезалось ему в спину. Его сбили с ног. Лицо вдавили в холодную грязь. Колено прижало лопатки. Руки вывернули назад так резко, что хрустнули суставы. — Лежать, сука! — рявкнули над самым ухом на чистом русском. Голос был тот самый. Из сна. Низкий, с хрипотцой. — Лежать, я сказал! Саша дёрнулся, попытался вырваться, но второй удар — тяжёлым ботинком под рёбра — выбил весь воздух из лёгких. Он закашлялся, сплёвывая грязь и кровь с разбитой губы. — Смотри-ка, какой красавчик, — засмеялся кто-то рядом. — Татуировки, тризуб… Настоящий бандеровец. Чьи-то руки грубо рванули его разгрузку, сорвали её вместе с ремнём. Пуговицы на форме полетели в разные стороны. Саша рычал, извивался, но их было трое только на нём одном. Один прижал голову коленом, второй выкручивал руки, третий уже стягивал штаны вниз, вместе с трусами, обнажая бёдра и ягодицы. — Не трогайте, бляди! — прохрипел Саша, но голос сорвался. Его перевернули на спину. В свете фонаря он увидел лица. Трое. Молодые, но с глазами, в которых не было ничего человеческого. Один — здоровый, как медведь, с густой щетиной. Второй — помоложе, с ехидной улыбкой. Третий — старший, с нашивками лейтенанта, смотрел на него холодно, оценивающе. — О, да ты ещё и член нормальный, — хмыкнул молодой, хватая Сашу за яйца и сжимая так, что тот зашипел от боли. — Жаль только, что скоро он будет работать совсем по-другому. Саша плюнул ему в лицо. Попал. Русский вытер слюну рукавом и ударил его по щеке так, что в голове зазвенело. — Зря ты это сделал, хохол. Теперь мы тебя по полной программе отработаем. Его поставили на колени. Руки уже были стянуты за спиной пластиковыми стяжками — больно, до онемения. Кто-то схватил его за волосы и запрокинул голову назад. Перед лицом оказался толстый, уже полувставший русский член. Запах пота, земли и чего-то мужского, тяжёлого ударил в ноздри. — Соси, трофей. Саша сжал зубы. Глаза горели ненавистью. — Пошёл нахуй… Его ударили по лицу стволом автомата. Губа лопнула сильнее. Кровь потекла по подбородку. — Я сказал — соси. Или я тебе яйца отрежу и заставлю проглотить. Губы Саши разжали силой. Член вошёл резко, до горла. Он закашлялся, глаза мгновенно наполнились слезами. Русский застонал от удовольствия и начал двигать бёдрами, трахая его рот грубо, без всякой пощады. — Вот так… Хороший мальчик… Глубже бери, украинская шлюха… Саша давился, слёзы текли по грязным щекам, но тело предательски реагировало — где-то внизу живота начало теплеть против воли. Он ненавидел себя за это. Ненавидел каждую секунду. Вокруг раздавались смех и мат. Остальных пленных уже тоже вязали. Кто-то кричал. Кто-то уже стонал — не от боли. Старший лейтенант присел рядом на корточки, взял Сашу за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза. Взгляд был спокойный, почти ласковый. Но в нём читалось полное, абсолютное владение. — Не дёргайся, Саша, — сказал он тихо, почти нежно. — Ты теперь наш. Трофей. И мы тебя будем ломать долго и вкусно. Пока не начнёшь сам просить. Член в горле дёрнулся, и горячая, густая сперма хлынула прямо в пищевод. Саша захлебнулся, закашлялся, но проглотил — не было выбора. Русский выдернул член, провёл им по его щеке, размазывая остатки. — Первый раз — бесплатно, — усмехнулся он. — Дальше будешь зарабатывать. Сашу бросили лицом в грязь. Штаны так и остались спущенными до колен. Холодный ветер обжёг голую задницу. Он лежал, тяжело дыша, и чувствовал, как по лицу стекает смесь слюны, крови и чужой спермы. Вокруг кипела жизнь лагеря, который русские разбили прямо на их позициях. Крики его побратимов уже стихали — кого-то вязали, кого-то били прикладами, кто-то просто молчал, сломленный первым же ударом. Саша слышал тяжёлые шаги ботинок по мокрой земле, лязг оружия, грубый хохот и обрывки русских фраз: «…ещё один хохол…», «…смотри, какой крепкий…», «…давай его сюда, лейтенант уже присмотрел…». Голоса приближались. Кто-то схватил его за короткие волосы на затылке и рывком поднял голову вверх. Саша зашипел от боли, но глаз не закрыл — смотрел прямо в лицо тому самому старшему лейтенанту. Витя Морозов. Имя он ещё не знал, но запомнил навсегда: холодные серые глаза, тяжёлая челюсть, лёгкая щетина и губы, растянутые в спокойной, почти ласковой улыбке, от которой внутри всё сжималось в комок. — Очнулся, трофей? — тихо спросил русский, присев на корточки прямо перед ним. — Хорошо. Не люблю, когда дрочат на бесчувственное тело. Саша попытался плюнуть ещё раз, но во рту всё ещё стоял густой, солёно-горький привкус чужой спермы, и горло саднило так, будто его вывернули наизнанку. Вместо плевка вырвался только хриплый кашель. Витя усмехнулся, провёл большим пальцем по его разбитой нижней губе, размазывая кровь и слюну, и сунул этот палец Саше в рот, заставляя облизать. — Чистить будешь каждый раз. Понял? Саша дёрнулся, но стяжки на запястьях не дали даже пошевелить руками. Колено русского прижалось к его голой груди, придавливая к земле. Вокруг уже собрались другие — тот здоровый, которого звали Медведем, и молодой Рома с ехидной ухмылкой. Они смотрели на него, как на добычу, которую только что вытащили из капкана и теперь решали, с какого конца начать жрать. — Красивый хохол, — пробасил Медведь, приседая рядом и грубо хватая Сашу за яйца. Сжал сильно, до вспышки боли внизу живота. Саша выгнулся, зарычал сквозь зубы. — И член стоит, сука. Уже мокрый. Тело-то понимает быстрее мозга. Рома рассмеялся, доставая свой член из штанов прямо здесь, на холоде. Он был толстый, венозный, уже полностью твёрдый, с тяжёлой головкой, блестящей от предэякулята. — Давай, лейтенант, пусть пососёт ещё разок. Я хочу посмотреть, как он давится. Витя кивнул, не отводя глаз от Саши. — Рот открывай, Саша. Широко. И не вздумай кусать. Зубы выбьем и всё равно заставим работать. Саша сжал челюсти из последних сил. Глаза горели ненавистью, слёзы от боли и унижения уже текли по грязным щекам, но он всё ещё пытался сопротивляться. Витя не стал бить. Просто взял его за волосы обеими руками и резко вогнал член Ромы ему в рот по самые яйца. Саша захлебнулся, горло судорожно сжалось вокруг горячей плоти, глаза вылезли из орбит. Рома застонал громко, по-звериному, и начал трахать его рот короткими, жёсткими толчками, бьющимися о нёбо и язык. — Бля, какой горячий рот… Соси, пидор украинский… Глубже, глубже, мать твою… Слёзы лились уже ручьём. Саша давился, кашлял, но воздуха не хватало. Каждый толчок отдавал рвотным позывом, слюни текли по подбородку вперемешку с кровью из разбитой губы. Медведь тем временем не терял времени: его огромная ладонь шлёпнула Сашу по голой заднице так, что кожа мгновенно вспыхнула красным. Потом пальцы грубо раздвинули ягодицы, и толстый, шершавый палец без предупреждения вломился в сухую дыру. Саша дёрнулся всем телом, замычал от боли, но член во рту не давал даже крикнуть. — Тугая, — рыкнул Медведь. — Давно никого не пускали, да? Сейчас разъебём по полной. Витя смотрел на всё это спокойно, почти с нежностью. Он гладил Сашу по волосам, как собаку, пока тот захлёбывался чужим хуем. — Не сопротивляйся так сильно, хлопчик. Чем больше будешь дёргаться, тем больнее будет. А мы всё равно тебя возьмём. И сегодня, и завтра, и послезавтра. Ты теперь наша военная добыча. Трофей Руссичей. Рома ускорился, яйца шлёпали Саше по подбородку, слюни летели во все стороны. Он кончил быстро — густыми, горячими струями прямо в горло. Саша пытался выплюнуть, но Рома держал голову крепко, заставляя проглотить всё до последней капли. — Хороший мальчик… Пей, пей, не проливай… Когда член выдернули, Саша закашлялся так сильно, что его вырвало желчью и остатками спермы прямо на землю. Он тяжело дышал, грудь ходила ходуном, слёзы текли не переставая. Но это было только начало. Медведь уже расстёгивал свой ремень. Его член был огромным — толстым, как запястье, с набухшей головкой и тяжёлыми венами. Он плюнул себе на ладонь, размазал слюну по головке и без всякой подготовки приставил её к сжатому анусу Саши. — Сейчас будет больно, хохол. Терпи. Один мощный толчок — и член вошёл наполовину. Саша закричал. Голос сорвался, вышел хриплый, животный. Боль была ослепительной, разрывающей. Он чувствовал, как его растягивают, как сухая плоть трещит, как кровь смазывает путь. Медведь рычал от удовольствия и вгонял член глубже, сантиметр за сантиметром, пока не упёрся яйцами в ягодицы. — Ох, бля… Как в перчатке… Тесная дырочка… Витя в это время встал перед Сашей на колени, достал свой член — длинный, ровный, с красивой головкой — и сунул его Саше в рот снова. Теперь одновременно. Два члена в нём. Один в горле, один в жопе. Они двигались в едином ритме, как будто отработали это уже сотню раз. Саша плакал, дрожал всем телом, но тело предательски начало реагировать — его собственный член, несмотря на боль и унижение, начал твердеть, предательски подрагивая. — Смотрите, пацаны, — засмеялся Рома, снимая это всё на телефон. — Наш трофей уже течёт. Любит, сука. Медведь ускорился, шлёпая тяжёлыми яйцами по мокрым ягодицам. Каждый толчок выбивал из Саши стон, который заглушался членом Вити в горле. Боль смешивалась с чем-то тёмным, горячим, невыносимым. Слёзы текли непрерывно. Саша ненавидел себя. Ненавидел своё тело. Ненавидел то, как внутри начало разливаться тепло против воли. Витя кончил первым — глубоко в горло, придерживая голову и шепча прямо в лицо: — Глотай, Саша… Вся сперма теперь твоя. Каждый день. Каждую ночь. Медведь рыкнул и залил его изнутри — горячей, густой струёй, которая вытекала обратно, стекая по бёдрам вместе с кровью. Саша обмяк. Он уже не кричал. Только тихо всхлипывал, лёжа лицом в грязи, покрытый спермой, кровью и собственной слюной. Витя вытер член о его волосы, застегнул штаны и присел рядом. Провёл ладонью по мокрой от слёз щеке почти нежно. — Это был только разогрев, трофей. Завтра в лагере мы тебя по-настоящему поломаем. И ты ещё будешь благодарить нас за каждый хуй. Саша не ответил. Он просто лежал и смотрел в чёрное небо, где уже начинал светать холодный апрельский рассвет. Последний рассвет его старой жизни. В голове билась только одна мысль, горькая и уже почти сломанная: «Я не сломаюсь… Я не сломаюсь…» Но даже эта мысль звучала всё тише. Он ещё не знал, что через несколько часов его уже будут вести в полевой лагерь, связанного, голого по пояс, с ошейником из ремня на шее, а Витя будет идти рядом и тихо шептать ему на ухо все те вещи, которые с ним сделают. Не знал, что его тело скоро перестанет слушаться мозга. Не знал, что гордость, которую он так берег все эти годы, начнёт таять быстрее, чем сперма на его лице. Это был последний день, когда Саша Коваленко ещё был свободным человеком. А дальше начиналась новая жизнь — жизнь трофея Руссичей. Его не сразу повели. Сначала просто оставили лежать в грязи, как сломанную куклу, с руками, всё ещё стянутыми за спиной, с голой задницей, покрытой кровью и густой белой спермой, которая медленно стекала по внутренней стороне бёдер и впитывалась в холодную землю. Саша чувствовал каждую каплю — тёплую сначала, а потом мгновенно остывающую на ветру. Горло горело, как будто его наждачной бумагой прочистили, язык распух, во рту стоял отвратительный, тяжёлый привкус чужой спермы, смешанный с железом собственной крови. Он пытался сглотнуть, но каждый глоток вызывал новый рвотный позыв, и тогда из глаз снова начинали течь слёзы — не те, что от боли, а те, что от бессилия, от осознания, что тело уже предало его. Вокруг продолжалась суета. Русские собирали трофеи: оружие, рации, личные вещи пленных. Кто-то из его побратимов ещё стонал где-то в стороне, но голоса были уже не те — сломанные, приглушённые. Саша не поворачивал голову. Он просто лежал и смотрел в небо, где первые лучи рассвета окрашивали тучи в грязно-розовый цвет. «Слава Україні», — подумал он механически, но слова уже не звучали внутри, как раньше. Они были пустыми, как старая консервная банка, которую пнули ногой. Витя Морозов вернулся через несколько минут. Саша узнал его по шагам — тяжёлым, уверенным, как у хозяина, который только что поставил метку на своей новой вещи. Лейтенант присел рядом на корточки, положил ладонь на его затылок и медленно провёл пальцами по коротким волосам, почти ласково. Пальцы были тёплыми, грубыми, с мозолями от оружия. — Не спи, трофей. Ещё рано. Мы тебя в лагерь повезём. Там тебя ждёт настоящая работа. Саша хотел ответить что-то матерное, но из горла вырвался только хрип. Витя усмехнулся, схватил его за волосы и приподнял голову, заставляя посмотреть себе в глаза. — Видишь? Уже не дерёшься. Это хорошо. Значит, мозг начинает понимать. А тело… тело уже всё поняло. Смотри, как у тебя хуй стоит, хоть и в грязи валяешься. Саша опустил взгляд вниз — и его обожгло стыдом. Его собственный член, несмотря на всё, что с ним только что сделали, был полутвёрдым, головка блестела от предэякулята. Предатель. Грязный предатель в собственном теле. Он зажмурился, но Витя не позволил спрятаться — снова дёрнул за волосы. — Не стыдись. Это нормально. Многие ваши так начинают. Сначала ненавидят, потом начинают течь, как сучки. А потом… потом сами на коленях просят. Я тебе обещаю. Он отпустил волосы, встал и кивнул своим. Медведь и Рома подошли сразу, как по команде. Их руки были грубыми, деловитыми. Они поставили Сашу на ноги, но колени подгибались, и его пришлось поддерживать под руки. Штаны так и остались спущенными до щиколоток — никто не стал их поднимать. Наоборот, Рома специально потянул их ещё ниже, чтобы Саша не мог нормально шагать. — Пусть все видят, какой у нас трофей, — хохотнул он. Его повели через позицию, которую русские уже полностью заняли. Саша шёл, спотыкаясь, голый ниже пояса, с руками за спиной, с членом, который всё ещё предательски покачивался между ног. Каждый шаг отдавался болью в разорванной заднице — горячей, пульсирующей, мокрой от спермы и крови. Сперма продолжала вытекать, тонкой струйкой стекала по левой ноге, и Саша чувствовал, как она холодит кожу на ветру. Он пытался идти быстрее, чтобы не думать, но Медведь только сильнее сжал его локоть. — Не спеши, красавчик. В лагере ещё набегаешься. По дороге они проходили мимо других пленных. Кто-то из своих смотрел на него — глаза полные ужаса и стыда. Саша отвернулся. Он не хотел видеть их лица. Не хотел, чтобы они запомнили его таким — сломанным, покрытым чужой спермой, с размазанной кровью на лице и следами пальцев на бёдрах. Когда они дошли до грузовика, Витя лично накинул ему на шею ремень от автомата вместо ошейника и затянул не слишком туго, но достаточно, чтобы Саша почувствовал давление на кадык. — Теперь ты на поводке, — сказал он тихо, почти интимно. — Как настоящая собачка. Моя собачка. Его забросили в кузов грузовика, как мешок. Саша упал лицом вниз на холодный металл, но его сразу перевернули на спину и привязали руки к борту, чтобы он не мог даже сесть. Ноги тоже раздвинули и зафиксировали, чтобы он лежал полностью открытый. Рома залез следом, присел между его ног и лениво провёл пальцами по внутренним сторонам бёдер, собирая остатки спермы. — Смотри, сколько мы в тебя залили. Красиво течёт. Он поднёс пальцы к лицу Саши и мазнул ими по его губам, заставляя почувствовать вкус. — Лижи. Саша отвернул голову, но Рома схватил его за челюсть и силой засунул два пальца в рот. — Я сказал — лижи, сука. Привыкай. Это теперь твой основной рацион. Саша лизнул — против воли, с отвращением, но лизнул. Слёзы снова покатились по вискам. Грузовик завёлся, задрожал, и они поехали. Дорога была разбитая, каждый ухаб отдавался болью в заднице. Саша лежал и смотрел в серое небо, которое мелькало между тентами. В голове крутились обрывки воспоминаний: как он в первый день войны стоял на Майдане с жёлто-голубым флагом, как обнимал Олю перед отъездом, как клялся, что никогда не согнётся. А теперь он лежал голый, связанный, с чужой спермой во рту и в жопе, и его везли в русский лагерь, как скотину на убой. Витя забрался в кузов через несколько километров. Он сел рядом, положил руку Саше на живот и медленно провёл ладонью вниз, обхватывая его всё ещё полутвёрдый член. Сжал не сильно, но уверенно, начал медленно дрочить — лениво, почти играючи. — Не напрягайся. Я просто проверяю, как ты реагируешь. Видишь? Уже лучше. Ещё пару дней — и будешь кончать от одного моего голоса. Саша закусил губу до крови, чтобы не застонать. Но тело снова предало — член в руке русского начал твердеть по-настоящему. Витя засмеялся тихо, низко. — Хороший мальчик. Уже понимаешь, кто теперь твой хозяин. Он не останавливался. Дрочил медленно, ритмично, большим пальцем размазывая предэякулят по головке. Саша дышал тяжело, грудь ходила ходуном, слёзы текли непрерывно. Он ненавидел это удовольствие. Ненавидел, как оно разливалось горячим комком внизу живота. Ненавидел, что не мог остановить своё тело. — Когда приедем, я тебя первым делом в душ отведу, — продолжал Витя тем же спокойным, почти нежным тоном. — Сам вымою. Потом надену на тебя настоящий ошейник. И научу, как правильно сосать. А потом… потом позову ребят. И мы тебя оттрахаем так, что ты забудешь, как тебя зовут по-украински. Грузовик тряхнуло особенно сильно. Саша дёрнулся, и в этот момент Витя сжал руку сильнее, ускоряя движения. Саша не выдержал — из него вырвался сдавленный, хриплый стон. Первый настоящий стон за всю ночь. Не от боли. От чего-то гораздо более страшного. — Вот так, — прошептал Витя ему прямо в ухо. — Уже начинаешь петь. Это только начало, Саша. Только начало. И Саша понял — по-настоящему понял, — что его старая жизнь закончилась не тогда, когда его поставили на колени в грязи. Она закончилась сейчас, в этом трясущемся кузове, когда чужая рука ласкала его член, а он не мог даже пошевелиться, чтобы остановить это. Он закрыл глаза. И в темноте под веками уже не было Киева, не было Оли, не было «Слава Україні». Там было только одно — тёмное, жаркое, неизбежное будущее, в котором он принадлежал им. Полностью. До последней капли. Грузовик продолжал ехать вперёд, а Саша лежал и чувствовал, как внутри него медленно, но неотвратимо начинает ломаться что-то важное. Что-то, что раньше называлось гордостью. И это было только начало.