Рыжий вихрь

      В спальне было тихо.       Не та тишина, которая бывает в Нору по утрам, когда Молли уже гремит кастрюлями на кухне, а близнецы гоняют друг за другом по коридорам, сшибая всё на своём пути. Не та тишина, которая царила в больничном крыле Хогвартса после битвы, когда мадам Помфри перевязывала раны, а её губы сжимались в тонкую линию, чтобы не заплакать при учениках. И уж точно не та гулкая, давящая тишина палаты №СПБ-229, которую Гарри запомнил на всю жизнь, хотя старался никогда не вспоминать. Эта тишина была другой — мягкой, тёплой, домашней, такой, которая обволакивает тело, как старое, вылинявшее, но любимое одеяло, и шепчет: «Ты в безопасности. Ты дома. Ты можешь отдохнуть».              За окнами спальни — новой спальни, в новом доме, который они с Гвен нашли случайно, бродя по Голденфилду в тот год, когда война наконец-то закончилась, а мир медленно, с хрустом и скрежетом, начинал собирать себя заново, — кружил редкий, по-ноябрьски липкий снег. Камин в гостиной давно прогорел, оставив после себя только запах дыма и потрескивание догорающих углей, и теперь в спальню проникал только слабый, рассеянный свет уличного фонаря, который дрожал на стекле, превращая обычную дождливую ночь в нечто почти волшебное — как будто кто-то невидимый рассыпал над крышами Лондона пригоршни серебряной пыли.       Гарри лежал на спине, уставившись в потолок, и не мог уснуть.       Это тоже не было чем-то необычным, после всего, что случилось, после семи лет войны, потерь, предательств и последней битвы, которая забрала столько жизней, что он перестал считать, нормальный сон стал роскошью, доступной только мёртвым. Он привык просыпаться от каждого шороха, хвататься за палочку, которой уже не было под подушкой, потому что Гвен заставила его убрать её в тумбочку, сказав: «Гарри, мы не в Хогвартсе, и Волдеморт мёртв, и если ты ещё раз разбудишь меня в три часа ночи, я превращу твою палочку в веник и заставлю подметать двор», и подолгу лежать с открытыми глазами, перебирая в памяти лица тех, кого больше нет.       Но сегодня было не это. Сегодня ему не давала заснуть не боль, не страх, не кошмары, которые всё ещё иногда приходили, стирая грань между прошлым и настоящим. Сегодня ему просто захотелось вспомнить.       Он лежал в тепле, рядом с ним спала Гвен — её дыхание было ровным и глубоким, рыжие волосы разметались по подушке, как языки пламени после пожара, а одна рука, бледная, с россыпью веснушек на запястье, лежала на его груди, сжимая край футболки во сне, словно она боялась, что он исчезнет, если она разожмёт пальцы, — и Гарри вдруг поймал себя на мысли, что не помнит, когда всё началось.       Нет, он помнил даты. Он помнил Святочный бал четвёртого курса, когда впервые увидел её не как «сестру Рона», не как «девчонку Уизли», а как девушку — красивую, недосягаемую, танцующую с высоким болгарином, который имел наглость обнимать её за талию при всём Хогвартсе. Он помнил, как ревновал её следующие полгода, пока она встречалась со Стефаном, и как ненавидел себя за эту ревность, потому что не имел на неё никакого права. Он помнил лето на Гриммо, когда они жили в одном доме, и каждый случайный взгляд, каждое прикосновение в тесном коридоре заставляло его сердце биться быстрее, а ладони потеть, как у мальчишки, который впервые понял, что девчонки — это не просто «девчонки», это целый мир, который нужно заслужить.       Но что было до всего этого?       Гарри закрыл глаза, и первое, что пришло на ум, был запах. Запах дыма, угля и чего-то сладкого — лакричных палочек, которые тогда, казалось, были у каждого волшебника в кармане. И шум. Оглушительный, всепоглощающий шум вокзала Кингс-Кросс, который он так ненавидел в детстве, потому что этот шум всегда означал одно: возвращение к Дурслям.       А потом — рыжий вихрь.       Гарри улыбнулся уголком губ, не открывая глаз. Рядом Гвен заворочалась во сне, придвинулась ближе, и он почувствовал тепло её тела — живое, настоящее, которое не могли отнять ни дементоры, ни смерть, ни время. Он осторожно, чтобы не разбудить, провёл пальцами по её волосам, и они скользнули сквозь его пальцы, как шёлк, как расплавленное золото, как та самая первая ниточка, которая связала их ещё тогда, когда он ничего не понимал.       Он не знал, с чего начать свою историю. С платформы? С первого взгляда, которого на самом деле не было? Или с того момента, когда он, одиннадцатилетний, стоял с тележкой посреди толпы и чувствовал себя самым одиноким человеком на свете?       «Начни с начала, — сказал бы Рон. — С того, как я спросил, занято ли купе».       «Начни с главного, — поправила бы Гермиона. — С того момента, когда всё изменилось».       «Начни с меня», — прошептала бы Гвен, и он бы услышал в её голосе ту самую усмешку, которая сводила его с ума все эти годы.       Но Гвен спала. И Гарри оставался один на один со своими воспоминаниями — как тогда, в кабинете Дамблдора, когда директор показывал ему воспоминания о прошлом, которых у него не было.       Он глубоко вздохнул и позволил памяти унести его назад.       Назад, в мир, где он ещё не знал, что такое крестражи, Авада Кедавра и цена, которую приходится платить за любовь.       Назад, в мир, где всё только начиналось.

***

      Первого сентября 1991 года лондонский вокзал Кингс-Кросс гудел, как разворошённый улей, и Гарри Поттер, стоящий посреди главного зала с тележкой, на которой громоздились клетка с белой совой и новый чемодан, чувствовал себя самым потерянным человеком на свете.       Он приехал сюда полчаса назад, дядя Вернон бросил его возле вокзала, и с тех пор бесцельно бродил между платформами, сверяясь с билетом, который Хагрид сунул ему в карман перед отъездом, и не понимал, как, черт его раздери, можно найти платформу, которой не существовало. Девять и три четверти. Кто вообще придумывает такие номера? Это вокзал. Настоящий, живой, дышащий потом и копотью вокзал, где люди куда-то бегут, что-то кричат, тащат огромные сумки и смотрят на одиннадцатилетнего мальчика с совой в клетке как на сумасшедшего или на циркача, который потерял свой шапито.       Хагрид сказал: «Ты просто разбежишься и ударишься прямо в стену между девятой и десятой платформами». Хагрид сказал это так, будто речь шла о том, чтобы перейти улицу на зелёный свет. Хагрид, видимо, забыл упомянуть, что стена — это стена, и если ты в неё врежешься на полном ходу, то, скорее всего, сломаешь нос, а не попадёшь в волшебный поезд.       Гарри посмотрел на часы, висящие под потолком главного зала, и сердце его ухнуло куда-то вниз, в район желудка, где уже полчаса жил холодный, липкий страх. Одиннадцать утра. Поезд отходит ровно в одиннадцать. У него оставалось меньше пяти минут, чтобы найти эту чёртову платформу, иначе всё — Хогвартс, магия, его шанс на нормальную жизнь — просто исчезнет, растворится в утреннем тумане, и он вернётся к Дурслям, к чулану под лестницей, к жизни, в которой нет ни сов, ни волшебных палочек, ни будущего.       Он сделал глубокий вдох, сжал ручку тележки так, что побелели костяшки, и двинулся в сторону платформ девять и десять, стараясь не смотреть на людей, которые провожали его взглядами — осуждающими, удивлёнными, любопытными. «Просто стена, — повторял он про себя, как заклинание. — Просто стена. Просто разбегись и не думай. Просто…»       И в этот момент он услышал голос.       Не тот голос, который звучал в его голове, хотя в последнее время там часто звучали голоса, особенно по ночам, когда дядя Вернон напивался и начинал рассказывать о том, как «этих ваших колдунов надо изолировать от нормального общества». Нет, это был настоящий, живой, громкий до невозможности голос, который перекрывал шум вокзала так же легко, как двигающийся поезд перекрывает шум ветра.       — …и если ты ещё раз забудешь свой свитер, Рональд Уизли, ты поедешь в Хогвартс голым, я тебе клянусь Мерлином!       Гарри обернулся.       Их было много. Очень много. Целая толпа рыжих — он никогда в жизни не видел столько рыжих волос в одном месте, разве что на картинках в книгах про ирландские народные танцы, которые тётя Петунья запрещала ему читать, потому что «у нас в доме не будет этой языческой ерунды». Женщина с добрым, но уставшим лицом, которая держала за руку маленькую девочку с такими же рыжими волосами, заплетёнными в хвостик. Два мальчика примерно его возраста или чуть старше — близнецы, судя по одинаковым лицам и одинаковым нахальным ухмылкам, — которые тащили огромные чемоданы и одновременно пытались запихнуть в карманы что-то, что тихо шипело и дёргалось. Ещё один мальчик, чуть младше, с такими же веснушками, как у всех остальных, и с таким же рыжим вихрем на голове, который смотрел на своих старших братьев с выражением человека, который уже смирился с тем, что всю жизнь будет чьим-то младшим братом. И ещё один — чуть постарше, с очками и серьёзным, почти взрослым лицом, который пытался казаться важным и, кажется, преуспевал в этом.       А потом Гарри увидел её.       Она стояла чуть в стороне от остальных, закинув на плечо потрёпанный рюкзак, и вертела головой во все стороны, как птица, которая ищет, куда бы сесть. Она была маленькой — даже для своих одиннадцати лет, даже для девочки, даже для того, чтобы стоять в тени своих братьев, которые закрывали её почти целиком, оставляя видимой только эту шевелюру — огненно-рыжую, кудрявую, непослушную, которая торчала во все стороны, как будто её обладательница только что высунула голову из окна мчащегося автомобиля. Веснушки — такие же, как у всех остальных, — покрывали её лицо густой россыпью, как будто кто-то взял кисточку и щедрой рукой разбросал корицу по бледному тесту. Одета она была в джинсы — настоящие магловские джинсы, которые сидели на ней мешковато, потому что явно были куплены на вырост, — и в старый, выцветший свитер, который, судя по размеру, раньше принадлежал одному из старших братьев.       И она не смотрела на него.       Вообще.       В то время как мать семейства уже заметила Гарри и теперь смотрела на него с тем выражением, которое позже он научится называть «Молли берётся за дело», в то время как близнецы переглянулись и заулыбались ещё шире, а младший, Рональд, уставился на него так, будто увидел привидение, — эта девчонка просто прошла мимо.       — Мам, я вперёд, — сказала она голосом, который был на удивление громким для такого маленького человека, и, не дожидаясь ответа, рванула вперёд, туда, где между платформами девять и десять, как позже узнал Гарри, скрывался вход на платформу девять и три четверти.              — Встретимся в поезде! Я хочу сесть с Лизой и Мэри, а не с этими клоунами!       Она махнула рукой в сторону близнецов, которые в ответ показали ей языки, и скрылась в толпе, оставив после себя только запах мятного леденца и ощущение, что кто-то только что включил на полную громкость радио, а потом так же быстро выключил.       Гарри смотрел ей вслед, и в его голове билась только одна мысль: «Она знает, куда идти. Она точно знает, куда идти».       Он никогда не был смелым. По крайней мере, сам он так не считал. Дядя Вернон часто говорил, что Гарри труслив, как крыса, и что единственное, на что он годен, — это мыть посуду и не попадаться на глаза. Тётя Петунья добавляла, что он ещё и неблагодарный, и что если бы не их доброта, он бы давно сгинул в каком-нибудь приюте. Дадли, разумеется, просто бил его, когда хотел, и это было даже честнее, чем слова.       Но в тот момент, стоя на вокзале Кингс-Кросс, сжимая в потных руках ручку тележки, на которой сидела белая сова по имени Хедвиг, Гарри Поттер сделал самый смелый поступок в своей жизни (пока что — он ещё не знал, что впереди будут драконы, крестражи и битва с самим Волдемортом). Он развернул тележку и последовал за рыжей девчонкой, которая только что прошла между двумя платформами и исчезла, словно сквозь землю провалилась.       Он не знал, как она это сделала. Он не видел ни вспышки света, ни хлопка, ни магического портала. Она просто шла — быстро, энергично, чуть пританцовывая на ходу, — а потом её не стало. Растворилась. Испарилась. Как будто её и не было.       Гарри подошёл к тому месту, где она исчезла, и замер.       Стена как стена. Кирпичная, серая, обычная, с вывеской «Платформа 9» слева и «Платформа 10» справа. Никакой магии. Никаких признаков того, что здесь можно пройти. Только шум, толпа и запах угля, который смешивался с запахом духов какой-то проходившей мимо женщины и запахом попкорна из автомата у входа.       «Я сошёл с ума, — подумал Гарри. — Она просто обогнула стену и пошла в другой конец вокзала. А я стою здесь и пялюсь на кирпичи, как идиот».       Но в глубине души он знал, что это не так. Он видел, как она исчезла. Видел своими глазами. И если он хочет попасть в Хогвартс — если хочет узнать, кто он на самом деле, а не быть просто «мальчиком, который живёт в чулане под лестницей», — ему нужно сделать то же самое.       Он закрыл глаза, глубоко вздохнул — воздух пах гарью, выхлопными газами и свободой — и шагнул вперёд.       Удар — он ожидал боли, ожидал, что стена окажется твёрдой, что он разобьёт нос, что все вокруг засмеются над глупым мальчиком, который пытался пройти сквозь кирпичи, как герой дурацких комиксов, которые Дадли выбрасывал после того, как зачитывал до дыр.       Но боли не было.       Вместо этого шум. Оглушительный, радостный, живой шум, который разом обрушился на него со всех сторон, как морская волна на песчаный берег. Гарри открыл глаза.       Он стоял на платформе. На платформе, которой не было на картах Лондона, которую не найти ни в одном туристическом справочнике, но которая существовала — яркая, шумная, невероятная, как сон, который вдруг стал явью.       Поезд — алый, как кровь, как закат, как яблоко, которое он украл с кухни Дурслей прошлым летом, — стоял у платформы, выпуская клубы белого пара в прозрачное небо сентября. Везде были волшебники — он узнавал их по мантиям, по странным шляпам, по совам в клетках и по тому особенному выражению лиц, которое бывает у людей, которые знают то, чего не знают другие. Дети прощались с родителями, обнимались, смеялись, кричали что-то друг другу через весь перрон. Мужчина с длинными усами читал газету, на которой двигались картинки — настоящие, живые, как будто кто-то заточил маленьких людей в бумагу и заставил их жестикулировать и улыбаться.       Гарри стоял посреди этого хаоса с открытым ртом, чувствуя, как внутри него поднимается что-то огромное, тёплое, почти болезненное. Это было похоже на то чувство, которое возникает, когда ты всю жизнь считал себя уродом, а потом вдруг понял, что ты просто родился не в том мире.       «Я дома, — подумал он, и эта мысль была такой сильной, такой настоящей, что у него защипало в глазах. — Я наконец-то дома».       Он не знал, сколько времени простоял так, разглядывая паровоз, разглядывая людей, вдыхая запах дыма и волшебства, но его размышления прервал голос — знакомый голос, который он уже слышал несколько минут назад.       — Лиззи, Мэри, я тут! — кричала та самая рыжая девчонка, теперь стоя на подножке вагона и размахивая руками над головой, как будто пыталась привлечь внимание спасательного вертолёта. — Я заняла купе в конце, там никого нет! Бегом, а то места займут!       Гарри проследил за её взглядом и увидел двух девочек примерно её возраста — одна с тёмными косичками, другая в очках с круглыми линзами, — которые спешили к поезду, смеясь и толкая друг друга локтями. Рыжая девчонка спрыгнула с подножки, подхватила свою метлу и, даже не оглянувшись на своих братьев, которые всё ещё возились с чемоданами где-то позади, потащила подруг внутрь вагона, что-то оживлённо рассказывая на ходу.       И опять — ни одного взгляда в его сторону.       Гарри проводил её глазами и вдруг поймал себя на том, что улыбается. Улыбается просто так, без причины, просто потому, что вокруг было слишком много света, слишком много жизни, слишком много магии, чтобы хмуриться. Эта девчонка — с её растрёпанными волосами и громким голосом — была частью этого мира. Частью того, к чему он так долго стремился. И тот факт, что она не обратила на него внимания, не вытаращилась на его шрам, не прошептала «Тот-Кого-Нельзя-Называть» с благоговейным ужасом, казался Гарри самым нормальным, самым правильным, самым человеческим поступком, который он видел за последние годы.       Он не знал тогда, что эта девчонка — Гвендолин Уизли, шестая из восьми детей Молли и Артура, сестра Рона — станет центром его вселенной. Он не знал, что через несколько лет он будет ловить каждое её слово, бояться каждого её взгляда и ревновать к каждому, кто посмеет к ней прикоснуться. Он не знал, что её громкий смех будет звучать в его голове даже в самые тёмные ночи, когда вокруг будут только смерть и отчаяние. Он не знал, что эта маленькая, шумная, невыносимая девчонка с рыжими кудрями и голубыми глазами станет его женой, и они будут лежать в одной постели, и он будет гладить её волосы, и вспоминать тот самый первый день, когда всё только начиналось.       Он ничего этого не знал.       И, наверное, это было к лучшему.

***

      Гарри не помнил, когда именно узнал, что Гвен — это просто «одна из Уизли». Кажется, это знание пришло само собой, как знание того, что потолок Большого зала заколдован и показывает небо, или что Филч ненавидит всех студентов без исключения, а Снейп — его лично, персонально, с первого взгляда.       Он помнил другое: тот первый день, когда всё было впервые, и мир раскалывался надвое на «до» и «после», и он, Гарри Поттер, которого всю жизнь называли никчемным и странным, вдруг оказался в центре вселенной, где его имя произносили с придыханием, а шрам на лбу был не уродливым пятном, а знаком того, что он выжил там, где не выжил никто другой.       Большой зал в тот вечер казался бесконечным.       Тысячи свечей парили под заколдованным потолком, отражаясь в золотых тарелках и кубках, и Гарри сидел за столом Гриффиндора, между Роном и почти незнакомым ему тогда мальчиком по имени Невилл Долгопупс, и чувствовал, как внутри него разрастается что-то огромное, тёплое, пульсирующее — похожее на тот самый момент, когда палочка выбрала его в лавке Олливандера, и по пальцам побежали искры, и старик прошептал: «Любопытно, очень любопытно…»       Распределение было позади — он до сих пор сжимал край скамьи, когда вспоминал, как Шляпа крикнула «ГРИФФИНДОР!», и стол взорвался аплодисментами, и близнецы Уизли заорали что-то неразборчивое, но явно одобрительное, и Перси, важный, с бейджем старосты, пожал ему руку так, будто он был иностранным послом. Рон сидел рядом — красный, взлохмаченный, счастливый до невозможности, и Гермиона Грейнджер, которую он пока не знал, но уже успел возненавидеть за то, что она умничает и всё знает, сидела через два места от него и выглядела так, будто сейчас лопнет от гордости.       А потом, когда пиршество уже подходило к концу и блюда с пудингом исчезли так же внезапно, как и появились, Гарри увидел её.       Она сидела за тем же столом, но дальше, ближе к профессорской кафедре — наверное, потому что была на курс старше, или потому что её братья-близнецы, которые орали и кидались хлебными шариками через весь зал, каким-то чудом умудрялись сидеть рядом с ней, создавая вокруг себя тот самый хаос, который Гарри уже начал ассоциировать с фамилией Уизли.       Гвен что-то говорила — нет, не говорила, она что-то выкрикивала близнецам, размахивая ложкой, на которой ещё оставался тыквенный пудинг, и её голос — звонкий, с хрипотцой, какой-то мальчишеский — перекрывал даже гул Большого зала.       — Фред! Джордж! Если вы сейчас же не прекратите, я скажу маме, что это вы разрисовали картину в гостиной, а не я! И тогда вы не получите ни сладкого до самого Рождества!       Близнецы заржали — и Гарри вдруг понял, что этот смех, такой же громкий и заразительный, как её голос, был ответом не на угрозу, а на сам факт того, что она осмелилась их вызвать. Гвен Уизли, маленькая, тонкая, с рыжими кудрями, которые торчали во все стороны, несмотря на все попытки их пригладить, не боялась своих старших братьев.              Она не просто не боялась, она их дразнила, провоцировала, вставала на пути, и делала это с таким видом, будто она была центром вселенной, а все остальные — всего лишь планетами, которым повезло вращаться вокруг её солнца.       — Это твоя сестра? — спросил Гарри у Рона, кивнув в сторону рыжей головы.       Рон скривился — так, как умеют кривиться только младшие братья, когда речь заходит о старших сёстрах, которые имеют привычку вмешиваться не в свои дела.       — Гвен, — сказал он, как будто одного этого имени было достаточно, чтобы объяснить всё. — Она на втором курсе. Гриффиндорка, как и все мы. Только она думает, что может командовать, потому что она… ну, потому что она Гвен.       — Она громкая, — заметил Гарри, стараясь быть вежливым.       — Она не просто громкая, — вздохнул Рон, — она никогда не замолкает. Даже когда спит, я слышу её через стенку. Мама говорит, она родилась с криком и с тех пор не останавливалась.       Гарри посмотрел на Гвен снова — она уже отвернулась от близнецов и теперь болтала с какой-то темноволосой девочкой, жестикулируя так активно, что её стакан, стоявший на краю стола, чуть не упала. В ней не было ничего особенного — обычная девчонка, каких много, только рыжая и слишком шумная. Но в тот момент, сидя в Большом зале, окружённый магией и новыми друзьями, Гарри поймал себя на мысли, что Гвен Уизли — это часть этого мира, такая же настоящая, как каменные стены Хогвартса, как движущиеся лестницы, как запах дыма из камина в гостиной Гриффиндора.       Он тогда не знал, что это наблюдение — самое обычное, самое поверхностное — станет первой строчкой в длинной книге воспоминаний, которую он будет перелистывать много лет спустя, лёжа в постели рядом с ней, и улыбаться, вспоминая, каким глупым и слепым он был.       Первые недели в Хогвартсе были похожи на бесконечный водопад — всё падало, кружилось, оглушало, и Гарри едва успевал хватать ртом воздух, чтобы не захлебнуться в этом потоке нового, невероятного, невозможного. Он просыпался по утрам в кровати с пологом — в своей собственной кровати, где никто не будил его криками «вставай, недоумок!», — и несколько секунд просто лежал, глядя в закопчённый потолок, и ждал, когда проснётся окончательно и поймёт, что это не сон.       Но это был не сон.       Зельеварение оказалось пыткой — Снейп смотрел на него так, будто хотел превратить в зелье прямо на месте, и его голос, тихий, шипящий, резал по нервам, как ножом по стеклу.              Трансфигурация была сложной — профессор Макгонагалл требовала идеальной точности и не прощала ошибок, и Гарри несколько раз оставался после уроков, чтобы отработать превращение спички в иголку.       Защита от тёмных искусств с профессором Квирреллом была смешной и жалкой — класс пах чесноком, а сам преподаватель запинался на каждом слове и падал в обморок при виде вампира.       Но были и другие уроки.       Полёты на метле — первый раз, когда он поднялся в воздух и почувствовал, как ветер треплет его волосы, а сердце ухнуло куда-то вниз, оставляя место чистому, ничем не замутнённому восторгу.       Уроки травологии в тёплых, влажных теплицах, где пахло землёй и чем-то зелёным, живым.       История магии с привидением профессором Биннсом, который бубнил о гоблинских восстаниях так монотонно, что даже Гермиона, сидевшая рядом и строчившая конспекты с такой скоростью, будто от этого зависела её жизнь, иногда начинала клевать носом.       И конечно, квиддич.       Но квиддич пришёл позже, когда профессор Макгонагалл увидела его в воздухе и тут же зачислила в команду, и Гарри стал самым молодым ловцом за столетие, а Малфой взбесился и вызвал его на дуэль, которая закончилась тем, что они ночью бродили по коридорам, прятались от Филча и чуть не наткнулись на трёхголового пса по имени Пушок.       Всё это было. Всё это было частью его новой жизни — полной, яркой, настоящей.       А Гвен Уизли была просто фоном.       Она мелькала в коридорах — всегда с кем-то, всегда громко смеясь или споря, всегда в окружении других студентов, которые явно тянулись к ней, как к огню. Она сидела за соседним столом в библиотеке, когда Гарри приходил туда с Роном, Где Рон стонал и жаловался, а Гвен, казалось, чувствовала себя в библиотеке как рыба в воде — перелистывала страницы со скоростью пулемёта, иногда хмыкала, иногда черкала что-то на полях. Она обедала в Большом зале, болтая с подругами — с той самой темноволосой девушкой, которую звали, кажется, Лиззи, и с другой, в очках, по имени Мэри, — и её смех разносился по всему Гриффиндору, заставляя первокурсников оборачиваться, а старшекурсников улыбаться.       Она была везде. И одновременно — нигде.       Гарри не искал её. Не следил за ней. Не думал о ней, когда ложился спать, и не просыпался с её именем на губах. Она была просто частью декораций — такой же, как движущиеся лестницы, как портрет Полной Дамы, как запах тыквенного сока на завтрак.       Если бы кто-то спросил его тогда, что он думает о Гвен Уизли, он бы пожал плечами и сказал: «Нормальная. Шумная. Сестра Рона».       И это было бы правдой.       Но было кое-что ещё. Кое-что, что он заметил только потом, когда начал перебирать в памяти те первые месяцы в Хогвартсе, выискивая крупицы её присутствия, как археолог выискивает осколки древней керамики в слое вековой пыли.       Она никогда не смотрела на него так, как другие.       Другие — студенты, профессора, даже портреты на стенах — провожали его взглядами, полными любопытства, благоговения, иногда страха, иногда отвращения. Они смотрели на его шрам, на его очки, на его фамилию, и в их глазах читалось: «Тот-Самый-Поттер, который выжил, который победил, который…»       Гвен не смотрела.       Она вообще, кажется, не обращала на него внимания. Когда он проходил мимо, она продолжала разговаривать с подругами, не повышая и не понижая голоса. Когда он оказывался с ней в одной комнате — в гостиной Гриффиндора, в библиотеке, за столом в Большом зале, — она не меняла своего поведения, не начинала говорить громче или тише, не пыталась поймать его взгляд. Она просто была собой — шумной, яркой, невыносимой — и ей было всё равно, смотрит на неё Гарри Поттер или нет.       И это, как ни странно, было приятно.       Гарри не знал, как объяснить это чувство — он вообще плохо разбирался в чувствах, потому что Дурсли не поощряли самоанализа, а Хогвартс пока не успел научить его различать оттенки собственных эмоций. Но когда он сидел в гостиной Гриффиндора, глядя на огонь в камине, а где-то за его спиной Гвен Уизли громко спорила с Фредом о том, кто первым должен лезть в тайный ход за портретом толстой монахини, он чувствовал себя… нормальным.       Обычным.       Таким, на кого не смотрят как на диковинного зверя в зоопарке.       Таким, кого принимают как часть общего хаоса, а не выставляют на всеобщее обозрение как экспонат.       Вот так и прошёл его первый курс — в водовороте уроков, тайн и опасностей, связанных с философским камнем, в компании Рона и Гермионы, которые стали его первыми настоящими друзьями. А Гвен Уизли оставалась на периферии — как та самая звезда, которая светит, но не греет, которую видно, но до которой не дотянуться, и которую не замечаешь, пока не посмотришь на небо в самую тёмную ночь.       Он видел её на Рождество, когда весь Хогвартс украсили серебряными гирляндами и поставили в каждом углу по двенадцать ёлок, и Гвен вместе с близнецами запустила в Большом зале летучих мышей, которые кружили под потолком до самого утра, и профессор Флитвик визжал от восторга, а Макгонагалл делала вид, что сердится, но Гарри заметил, как уголки её губ подрагивают в улыбке.       Он видел её весной, когда на озере растаял лёд, и Гвен выбежала на территорию замка без мантии, в одной рубашке, чтобы покормить гигантских кальмаров, и застукала её профессор Спраут и заставила отмывать теплицы две недели подряд.       Он видел её в день финала Кубка по квиддичу, когда Гриффиндор играл против Слизерина, и Гвен кричала так громко, что у него заложило уши, и когда он поймал снитч, она вскочила на скамью и заорала «ПОТТЕР, ТЫ ГЕНИЙ!» так, что это услышали, наверное, даже в Хогсмиде.       Но это были просто моменты. Кадры. Вспышки, которые не складывались в картину, не имели значения, не оставляли следа в его душе.       Он не знал тогда, что эти вспышки — как маленькие искры, падающие на сухую траву, — однажды разгорятся в пожар, который сожжёт его дотла и возродит заново.       Он не знал, что Гвен Уизли, которая сейчас была просто «сестрой Рона» и «шумной девчонкой с рыжими волосами», станет для него всем.       Он не знал.       И, наверное, это было счастье — не знать.       Потом был конец учебного года. Философский камень. Квиррелл. Волдеморт на затылке. Смерть, которая прошла мимо него — в очередной раз — потому что его защищала любовь матери, старая магия, о которой он ничего не понимал.       Гарри лежал в больничном крыле, слушая, как Дамблдор играет на арфе что-то тихое, печальное, и думал о том, что он выжил снова. Что его друзья — Рон, который жертвовал собой в шахматах, и Гермиона, которая разгадала загадку с зельями, — оказались настоящими, верными, не такими, как все остальные.       А потом пришли Уизли. Все. Гурьбой. Молли с пирогом, Артур с сияющими глазами, близнецы с каким-то жутким подарком, который они сами смастерили, Перси с важным видом, Рон, красный как рак, и… И Гвен.       Она стояла в дверях больничного крыла, переминаясь с ноги на ногу, и выглядела так, будто её притащили сюда против воли. На ней была та же старая мантия, те же вечно растрёпанные волосы, и Гарри вдруг заметил, что у неё очень светлая кожа — почти белая, с россыпью веснушек, которые темнели на скулах и на носу, как будто кто-то рассыпал корицу на молоке.       — Привет, Поттер, — сказала она, чуть кивнув, и её голос — даже здесь, в больничном крыле, где полагалось говорить шёпотом, — был громким и звонким. — Ты как? Живой? Говорят, ты опять Волдеморта победил. У тебя это, кажется, в привычку входит.       — Гвен! — шикнула Молли, но в её голосе не было злости, только усталая, привычная любовь. — Не смей так говорить!       — А что такого? — Гвен пожала плечами, и её глаза — ярко-голубые, как у Рона, но какие-то другие, более живые, более глубокие — на секунду встретились с глазами Гарри. —        Он же победил, правда? Значит, всё хорошо.              Она улыбнулась — кривовато, по-мальчишески, — и вышла из палаты, оставив после себя запах мятного леденца и ощущение чего-то тёплого, почти родного.       Гарри смотрел ей вслед и думал: «Странная она. Но смешная. Такая же, как все Уизли».       Он тогда ещё не знал, что эта «нормальная» однажды станет для него всем миром.       Но это случится позже.       Очень позже.       А пока он просто закрыл глаза и позволил сну забрать его в свои объятия, не подозревая, что эта девчонка с рыжими кудрями уже начала свою тихую, незаметную охоту — не на него, а на его сердце, которое пока даже не подозревало, что его можно завоевать не подвигами и битвами, а простым, шумным, невыносимым присутствием.