Рыжий вихрь

      Лето 1992 года пахло пыльцой, свежескошенной травой и чем-то сладким, что пекла миссис Уизли на кухне, — пирогами с мясом, пудингом с патокой, печеньем в форме метёлок и снитчей, от которого у Гарри каждый раз, когда он заходил в дом, начинало урчать в животе, даже если он только что поел. Он никогда не думал, что бывают такие дома — тёплые, живущие своей собственной жизнью, где каждая половица скрипит на свой манер, где часы показывают не время, а местонахождение членов семьи, и где даже посуда моется сама собой, стоило только сказать волшебное слово.       Он был здесь уже месяц. Месяц, который изменил его представление о том, какой может быть жизнь.       Всё началось с того, что близнецы Уизли и Рон прилетели к дому Дурслей на летающем форде «Англия» и вытащили его из комнаты на втором этаже, где он томился под замком, пытаясь пережить очередное лето в компании дяди Вернона, который всё время краснел и кричал о «поездках на рыбалку», тёти Петуньи, которая поджимала губы и делала вид, что племянника не существует, и Дадли, который раздобрел до размеров небольшого бегемота и требовал к себе всё больше внимания. Гарри помнил этот полёт, решётка, которую он отодрал от окна, холодный ночной воздух, который врывался в лицо, когда форд взлетал над крышами, и смех близнецов, заглушаемый рёвом двигателя. Он помнил, как они приземлились посреди поля, и миссис Уизли выбежала из дома с кухонным полотенцем в руках, и её лицо было одновременно сердитым и радостным, и она кричала: «ФРЕД! ДЖОРДЖ! ВЫ ЗА ЭТО ЗАПЛАТИТЕ!», а потом обняла Гарри так крепко, что он не мог дышать, и прошептала: «Бедный мальчик, бедный, бедный мальчик, ты, наверное, голодный?»       И с этого момента началось его знакомство с Норой.       Дом стоял на холме, окружённый садом и полями, которые уходили к горизонту, теряясь в утреннем тумане. Он был похож на огромную покосившуюся шляпу волшебника — несколько этажей, пристроенных друг к другу без всякого плана, с кривыми трубами, из которых валил дым, и окнами, которые смотрели во все стороны сразу, как будто дом хотел ничего не упустить из виду. Внутри было ещё теснее, чем казалось снаружи, — узкие коридоры, скрипучие лестницы, комнаты, которые переходили одна в другую, и везде, абсолютно везде, были рыжие волосы, веснушки, громкие голоса и запах магии, который витал в воздухе, как запах дождя перед грозой.       Гарри поселили в комнате Рона — маленькой, заваленной плакатами о квиддиче, пустыми коробками из-под шоколадных лягушек и плакатами с изображениями летающих мётл. Кровать была продавленной, простыни пахли лавандой, и каждое утро Гарри просыпался от того, что где-то внизу миссис Уизли гремела кастрюлями и кричала: «ПОДЪЁМ, ЛЕНТЯИ! СОЛНЦЕ УЖЕ ВЗОШЛО!»       Он привык к этому быстро — быстрее, чем ожидал. К утренней суете, когда все Уизли сбегались на кухню, толкаясь и переругиваясь за место у стола. К тому, что мистер Уизли, который работал в Министерстве магии и каждый день уходил на работу в мантии, вечно задерживался, потому что не мог оторваться от магловских безделушек, которые хранились в сарае. К тому, что близнецы взрывали всё, к чему прикасались, и миссис Уизли гонялась за ними с половой тряпкой, а они хохотали и уворачивались, и в этом хохоте было столько жизни, что Гарри казалось, будто он попал в другой мир — не просто волшебный, а настоящий, живой, где люди любят друг друга не потому, что должны, а потому что не могут иначе.       И среди этого хаоса была Гвен.       В Норе она была другой. Не той Гвен, которую Гарри видел в Хогвартсе — вечно куда-то спешащей, вечно окружённой подругами, вечно занятой своими делами. Здесь, в доме, где стены помнили её детство, где каждая царапина на дверях была оставлена её рукой, где запах её духов смешивался с запахом яблочного пирога и дыма из камина, она была… свободной. Настоящей. Такой, какой никто не видел за пределами этого дома.       Она носилась по коридорам босиком, потому что вечно теряла тапки, и её волосы — этот рыжий бешеный вихрь — растрепались ещё больше, чем в школе, и Гарри иногда казалось, что они живут своей собственной жизнью, растут, движутся, дышат. Она помогала матери на кухне — и каждый раз это заканчивалось тем, что мука оказывалась на потолке, а яйца — на полу, и миссис Уизли выгоняла её вон с криком: «ГВЕНДОЛИН, ТЫ НЕ УМЕЕШЬ ГОТОВИТЬ! ТЫ ВООБЩЕ НИЧЕГО НЕ УМЕЕШЬ, КРОМЕ КАК ШУМЕТЬ!»       Она спорила с отцом о магловских технологиях — о том, можно ли заставить пылесос работать без электричества, и мистер Уизли с горящими глазами рассказывал о своих экспериментах, а Гвен закатывала глаза и говорила: «Папа, это же бессмысленно. Зачем нам пылесос, если есть заклинание?», а он отвечал: «Понимаешь, доченька, это не в практичности дело. Это в самом чуде. В том, что маглы придумали это без всякой магии. Просто так. Из головы».       Она дразнила близнецов — и они дразнили её в ответ, и это был бесконечный, утомительный, забавный ритуал, в котором никто никогда не побеждал, потому что у них был один арсенал острот и одна скорость реакции. Гарри смотрел на них иногда и думал: «Они как три огня в одном очаге. По отдельности они уже яркие, но вместе — это пожар».       А еще был квиддич.       Поле на заднем дворе Норы был достаточно большим, чтобы играть в квиддич — не по правилам, конечно, без трибун и судей, но с метлами, с воротами, с настоящим квоффлом, который Фред и Джордж нашли на чердаке и отчистили до блеска. Миссис Уизли не одобряла этих игр — она говорила, что кто-нибудь обязательно разобьёт себе голову или, что ещё хуже, разобьёт её любимую беседку с розами, которую мистер Уизли посадил в год их свадьбы. Но мистер Уизли, когда был дома, только улыбался и говорил: «Молли, дорогая, они же дети. Пусть играют».       И они играли.       В тот день — Гарри запомнил его навсегда, хотя тогда ещё не знал, что этот день станет одним из тех, которые он будет перебирать в памяти много лет спустя, лёжа в постели с закрытыми глазами, — было жарко. Июльское солнце стояло в зените, раскаляя землю до состояния сковородки, и даже тень под старым дубом не спасала от духоты. Воздух дрожал над травой, пахло розами, прогретой смолой и чем-то ещё — тем самым особенным запахом лета, который Гарри так любил и так редко чувствовал у Дурслей, потому что там лето пахло пылью, жареной рыбой и дядей Верноном, который поливал газон из шланга и потел в своём дурацком галстуке.       На поле — нет, это было не поле, это был просто задний двор, который они расчистили от кустов и садовых гномов, — собрались почти все Уизли. Перси, конечно, отказался — он сидел в своей комнате и писал какие-то важные письма, потому что он был старостой и вообще слишком взрослым для детских игр. Джинни тоже не играла — она сидела на крыльце, обняв колени, и смотрела на Гарри своими огромными глазами, краснела каждый раз, когда он поворачивался в её сторону, и Гарри делал вид, что не замечает, потому что не знал, как реагировать на девочек, которые на него так смотрят.       А остальные — Фред, Джордж, Рон и Гвен — играли.       Гарри стоял у входа в сарай, где хранились метлы, и просто смотрел. Сначала он думал присоединиться — близнецы звали его, Рон махал рукой, — но что-то удержало его на месте. Может быть, желание понаблюдать. Может быть, лень. А может быть, то самое предчувствие, которое иногда приходит к тебе, когда ты стоишь на пороге важного открытия, но ещё не знаешь, что это открытие изменит твою жизнь.       Он смотрел на Гвен.       Она взлетела первой — сорвалась с места, как пробка из бутылки шампанского, и её метла, старая, потрёпанная «Чистомёт-2», которую Молли купила с рук у соседа, подчинялась ей, как дрессированная лошадь. Волосы Гвен развевались за спиной рыжим флагом, и когда она проносилась над воротами, ловя квоффл на лету, Гарри на секунду показалось, что он видит не девочку на метле, а что-то большее — что-то древнее, дикое, необъяснимое, что было частью самой магии, её живым воплощением.       — Держи, Рон! — крикнула Гвен, и квоффл полетел вниз, к брату, но Рон, который только учился играть в охотника, промахнулся, и мяч со звоном ударился о землю, отскочил от куста роз и покатился в крапиву.       — Гвен, ты специально так сильно кидаешь! — заорал Рон, красный, потный, злой.       — А ты лови! — крикнула она в ответ, и в её голосе не было злости — только азарт, только радость игры, только та самая энергия, которая переполняла её до краёв и выплёскивалась наружу, как кипящее молоко из кастрюли.       Фред и Джордж носились вокруг ворот, пытаясь забить гол, но Гвен висела между ними, как приклеенная, и каждый их бросок заканчивался тем, что она перехватывала мяч и отправляла его обратно — на другой конец поля, где никого не было, кроме запыхавшегося Рона и Джинни, которая иногда подбегала, чтобы подать мяч, и тут же отбегала обратно на крыльцо.       Гарри не мог оторвать от неё глаз.       В ней не было той показной красоты, которой славились девчонки постарше — с идеальными причёсками, с правильными чертами лица, с модными мантиями. В ней было что-то другое — то, что нельзя было разглядеть сразу, что открывалось только в движении, в скорости, в той дикой, необузданной грации, с которой она управлялась с метлой. Она была некрасивой в привычном смысле этого слова — слишком тонкая, слишком угловатая, слишком веснушчатая, слишком шумная. Но в то же время она была… красивой. Красивой той особенной, редкой красотой, которую невозможно описать словами, которую можно только почувствовать, глядя на человека в тот самый момент, когда он делает то, что умеет лучше всего на свете.       — Поттер! — крикнула она вдруг, заметив, что он стоит у сарая. — Ты чего стоишь, как памятник? Давай сюда, покажу, как надо ловить!       Она махнула рукой, приглашая его в игру, и Гарри, сам не зная зачем, шагнул вперёд. Метла — новая, блестящая, с идеальным деревцем — лежала у него в руках, и когда он взлетел, ветер ударил в лицо, раздувая волосы, и на секунду он забыл обо всём — о Дурслях, о Волдеморте, о философском камне — и просто летел, чувствуя, как его тело вспоминает то, что оно умело с первого раза, с первого вздоха, с первого удара сердца.       — Молодец, Поттер! — крикнула Гвен, проносясь мимо него так близко, что он почувствовал запах её волос — мята и что-то сладкое, как летний дождь. — А теперь лови! Квоффл летел прямо в него — быстро, тяжело, со свистом, — и Гарри, не думая, вытянул руку и поймал его в дюйме от лица. Пальцы обожгло, но он не выпустил мяч, и когда он поднял его над головой, показывая, что поймал, Гвен засмеялась — тем самым смехом, который Гарри слышал уже сотни раз, но почему-то только сейчас заметил, какой он… настоящий. Не притворный. Не вежливый. А настоящий — громкий, раскатистый, как гром в ясный день.       — Неплохо, — сказала она, подлетая ближе, и её глаза — ярко-синие, с искорками — смотрели на него с уважением, которого он не ожидал. — Может, ты и не безнадёжен. Она улыбнулась — кривовато, по-мальчишески, — и Гарри вдруг понял, что эта девчонка, которая всего год назад была для него просто «сестрой Рона», стала кем-то большим. Пока не другом — нет, до дружбы было ещё далеко, — но кем-то, чьё мнение почему-то имело значение. Кем-то, чьё «неплохо» звучало как похвала, а не как снисходительная насмешка. Он тогда не знал, что этот момент — жаркое лето, поле, квиддич и её смех — останется с ним навсегда. Что много лет спустя, когда он будет лежать в постели, прижимая к себе спящую Гвен, он вспомнит этот день и улыбнётся, потому что всё началось именно здесь — не на платформе, не в Хогвартсе, а здесь, в саду Норы, где она впервые посмотрела на него не как на «мальчика-который-выжил», а как на соперника, на игрока, на равного.       Они играли до вечера, пока солнце не опустилось за горизонт и миссис Уизли не вышла на крыльцо с полотенцем в руках и не закричала: «ВСЕ В ДОМ! УЖИН ГОТОВ! И ПРЕКРАТИТЕ ЭТО БЕЗУМИЕ, А ТО Я ЗАПРУ ВСЕ МЁТЛЫ В САРАЙ ДО КОНЦА ЛЕТА!»       Гвен спустилась на землю последней — она кружила над садом, делая лишний круг, просто потому что не хотела спускаться, и Гарри, стоя на земле, смотрел на неё снизу вверх и думал: «Какая же она… яркая. Слишком яркая. Как будто внутри неё горит огонь, который никогда не погаснет».       Он не знал тогда, что однажды этот огонь согреет его в самую тёмную ночь. Что этот огонь станет его домом, его опорой, его смыслом.       .

***

      Гарри никогда не забудет тот год — не потому, что он был счастливым, а потому, что он был первым, когда он понял, что такое ненависть толпы. Не та тихая, бытовая ненависть Дурслей, которую можно перетерпеть, спрятавшись в чулане под лестницей, а настоящая, всеобщая, дышащая в спину, шепчущая в коридорах, смотрящая с портретов и из каждого угла, — ненависть, от которой не спрятаться, потому что она повсюду, она в воздухе, в воде, в еде, которую ты жуёшь, не чувствуя вкуса.       «Наследник Слизерина открыл Тайную комнату. Наследник Слизерина убьёт всех грязнокровок. Наследник Слизерина — это Поттер, потому что он змееуст, потому что он говорит со змеями, потому что он Тёмный, потому что он опасный, потому что, потому что, потому что…»       Гарри слышал эти голоса везде — в коридорах, когда проходил мимо группок шепчущихся студентов, в Большом зале, когда садился за стол Гриффиндора и чувствовал на себе взгляды со всех сторон, в гостиной, где даже его собственные однокурсники иногда отодвигались от него, как от прокажённого. Только Рон и Гермиона оставались рядом — Рон, который огрызался на каждого, кто осмеливался что-то сказать, и Гермиона, которая, будучи грязнокровкой, то есть главной мишенью для наследника, тем не менее не боялась и продолжала ходить с ним по коридорам, задрав подбородок и сверкая глазами.       Но была ещё одна.       Гвен Уизли.       Она не говорила ему ничего особенного. Не защищала его перед толпой, не вступалась в драках, не читала лекций о том, что все ошибаются, а он на самом деле хороший. Она просто… продолжала быть собой. Шумной. Яркой. Невыносимой. Она сидела на соседней скамье в Большом зале и болтала с подружками, как будто ничего не случилось. Она смеялась с близнецами в коридорах, громко, раскатисто, и этот смех разгонял тишину, которая сгущалась вокруг Гарри каждый раз, когда он проходил мимо. Она не отводила взгляд, когда их взгляды встречались, — не потому, что хотела что-то сказать, а потому, что ей нечего было скрывать.       Гарри замечал это краем сознания, между страхом и отчаянием. Он не придавал этому значения — у него были другие заботы: голос, который шептал из стен, кошки, висящие на перилах, окаменевшие ученики, и Джинни, младшая сестра Рона, которая вела себя всё более странно, бледнела, худела, прятала глаза.       А потом случился квиддич.       Гвен взяли в команду охотником в начале года. Оливер Вуд, капитан Гриффиндора, человек, который говорил о квиддиче с таким же благоговением, с каким священники говорят о Боге, объявил об этом на одной из общих собраний в раздевалке, и Гарри помнит, как Гвен, услышав своё имя, вскочила с места и заорала «ДА!» так громко, что эхо разнеслось по подземельям, и близнецы засвистели, и даже суровый Вуд улыбнулся уголками губ.       — Уизли, — сказал он, — ты, конечно, ещё зелёная, но у тебя есть то, что не купишь за деньги. Чутьё. Ты чувствуешь квоффл за версту. Этому не учат. Это или есть, или нет. А у тебя есть.       Гвен сияла — не метафорически, а почти буквально: её веснушки горели на бледном лице, как маленькие солнца, волосы торчали во все стороны, а глаза — ярко-синие, почти прозрачные — смотрели на Вуда с такой благодарностью, будто он только что подарил ей жизнь.       — Я не подведу, капитан, — сказала она, и в её голосе не было привычной насмешки, только серьёзность, такая непривычная, что Гарри на секунду замер.       Он видел её на тренировках — сначала раз в неделю, потом два, потом три, потому что до матча со Слизерином оставалось всё меньше времени, а Вуд был перфекционистом и гонял команду до седьмого пота. Они летали над полем часами, пока солнце садилось за горизонт, и звёзды зажигались над их головами, и холодный ветер с озера пробирал до костей, и Гарри ловил снитч, и близнецы гоняли бладжеры, а Гвен… Гвен была везде.       Она не была лучшим игроком — нет, её техника хромала, броски были неточными, она часто теряла квоффл в воздухе и злилась на себя, кусала губы, ругалась так, что Вуд краснел и просил её выражаться приличнее. Но у неё было то, чего не было у других — скорость. Не та скорость, которую даёт хорошая метла, а внутренняя, врождённая, когда ты не думаешь, а просто двигаешься, как вода, как ветер, как тот самый снитч, который мелькает золотой искрой на краю зрения и исчезает, как только пытаешься его схватить.       Она выныривала из ниоткуда, перехватывала мяч в последний момент, проскальзывала между защитниками, как иголка сквозь ткань, и Гарри, сидя на своём месте ловца, иногда отвлекался от поисков снитча, чтобы посмотреть, как она летит.       — Глаза на снитч, Поттер! — кричал Вуд, и Гарри встряхивал головой и возвращался к делу.       Но он видел. Он видел, как она смеётся, когда удаётся обвести Фреда, как ругается, когда Джордж блокирует её бросок, как заправляет выбившиеся волосы за уши, и они снова выбиваются, потому что её кудри не слушаются ни расчёски, ни заклинаний, ни здравого смысла. Он видел, как она устаёт к концу тренировки — дышит тяжело, с хрипом, пот катится по вискам, но она не сдаётся, не просит пощады, не жалуется.       И в этом тоже была она — настоящая, невыдуманная, которую он начинал замечать всё чаще, хотя ещё не понимал, почему.       Второй курс был годом потерь. Не смертей — нет, тогда ещё никто не умирал, только каменели, только застывали, как статуи, с широко открытыми глазами и застывшим ужасом на лицах. Но Гарри потерял доверие однокурсников, потерял покой, потерял то хрупкое ощущение нормальности, которое нашёл в Хогвартсе после первого года.       Он слышал это имя каждый день — «Наследник Слизерина» — и каждый раз вздрагивал, потому что в этом имени было что-то тёмное, липкое, как смола, что приставало к нему, пропитывало его мантию, его кожу, его мысли.       — Поттер — змееуст, — шипели слизеринцы в коридорах, когда он проходил мимо. — Он говорит на языке змей. Это тёмная магия. Это признак Тёмного Лорда.       — Поттер — наследник, — подхватывали некоторые глупые хаффлпаффцы, которые верили всему, что говорят старшие. — Он ненавидит грязнокровок. Он хочет очистить Хогвартс.       — Поттер, — говорили даже некоторые гриффиндорцы, отводя глаза, — может, тебе стоит… ну, просто держаться подальше? Пока всё не выяснится?       И только Гвен не говорила ничего.       Она не защищала его. Не оправдывала. Не спрашивала, правда ли это. Она просто… не замечала этой темы. Как будто слухи о том, что Гарри Поттер — тёмный наследник, были так же абсурдны, как слухи о том, что профессор Флитвик умеет летать без метлы, или что Филч когда-то был студентом Хогвартса.       Однажды, когда они шли на тренировку — Гарри, Гвен и близнецы, — к ним подскочил Захария Смит, хаффлпаффец с лицом хорька и вечно любопытными глазами, и спросил:       — Уизли, а ты не боишься летать с ним? Вдруг он на тебя нападёт? Он же наследник. Он змееуст. Он…       Гвен остановилась.       Она была ниже Смита на полголовы, худее, моложе, но в тот момент, когда она повернулась к нему, в ней было столько ярости, что Гарри на секунду испугался — не за себя, а за Смита.       — Слушай сюда, Смит, — сказала она тихо — так тихо, что это было страшнее, чем если бы она закричала. — Поттер — мой брат. Нет, не по крови, но Рон — мой брат, а Рон — его брат, значит, Поттер — тоже мой брат. И если я ещё раз услышу, что ты называешь его наследником или кем-то ещё, я лично загоню твою метлу туда, куда солнце не светит, и заставлю тебя на ней лететь. Понял?       Смит побледнел, кивнул и исчез за углом, как привидение на рассвете.       Гвен повернулась к Гарри. Её глаза всё ещё горели, но в них не было гнева — только что-то тёплое, почти нежное, что он не умел тогда назвать.       — Пошли, Поттер, — сказала она, хлопнув его по плечу. — Тренировка не ждёт. Вуд сказал, что если мы опоздаем, он заставит нас отжиматься до утра.       Она улыбнулась — той самой кривоватой улыбкой, которая делала её лицо почти красивым, — и Гарри улыбнулся в ответ, и на секунду ему показалось, что весь этот кошмар со змеями, окаменениями и наследниками отступил, растворился, забылся.       Но только на секунду.       Конец года случился быстро — как всегда бывает, когда жизнь висит на волоске. Гарри спустился в Тайную комнату, убил василиска, уничтожил дневник Тома Реддла, спас Джинни, которая лежала на холодном каменном полу, бледная, как смерть, и только слабое дыхание говорило о том, что она ещё жива.       Он нёс её на руках по коридорам — она была лёгкой, как пёрышко, и пахла страхом и чем-то детским, беззащитным — и когда он вышел из подземелий и оказался в главном вестибюле, там уже были все. Профессора. Медики. Родители, которые каким-то чудом успели прилететь. И Уизли — все, от Молли, которая плакала навзрыд, до Перси, который пытался сохранять спокойствие и не мог, потому что его руки дрожали.       Гарри помнил этот момент урывками — как передал Джинни мадам Помфри, как Молли обняла его и поцеловала в лоб, как Артур пожал ему руку, как близнецы хлопнули по плечам, как Рон стоял рядом, красный, растерянный, и повторял: «Ты спас её. Ты спас мою сестру».       А потом, когда шум стих, когда Джинни унесли в больничное крыло, когда профессора разошлись, чтобы писать отчёты, а родители — чтобы успокоиться, Гарри остался стоять посреди коридора, чувствуя, как силы покидают его, как ноги подкашиваются, как мир вокруг становится расплывчатым и нереальным.       И тогда он увидел Гвен. Она стояла в конце коридора, прислонившись к стене, и смотрела на него. Её лицо было мокрым от слёз — глаза красные, щёки опухшие, нос распух, — и она кусала губы, чтобы не разрыдаться снова, но слёзы всё равно текли, капали на мантию, на руки, на пол.       Гарри не успел сказать ни слова.       Она бросилась к нему — нет, не подошла, не двинулась, а именно бросилась, как будто земля под её ногами горела, — и обхватила его руками за шею так сильно, что он чуть не упал. Её лицо уткнулось ему в плечо, и он почувствовал, как её тело дрожит — мелкой, нервной дрожью, которую невозможно контролировать, которую невозможно остановить.       — Ты спас её, — прошептала Гвен, и её голос дрожал, ломался, превращался в всхлип. — Ты спас мою сестру. Мою маленькую сестру. Ты…       Она не договорила — слёзы душили её, и она только сильнее сжимала его, вцеплялась в его мантию пальцами, как будто боялась, что он исчезнет, растворится в воздухе, как тот самый снитч, который она никогда не могла поймать.       Гарри стоял, не зная, что делать. Его руки висели вдоль тела — он не привык к объятиям, не знал, как на них отвечать, как утешать плачущих девочек, которые пахнут мятой и страхом и от которых исходит такое тепло, что хочется закрыть глаза и никогда не открывать. Но потом, сам не зная зачем, он поднял руки и обнял её в ответ.       Она была маленькой — даже на фоне его, не самого высокого мальчика на свете, — и хрупкой, и тёплой, и такой живой, что у него защемило сердце.       — Всё хорошо, — сказал он, не узнавая собственного голоса. — С ней всё будет хорошо. Я обещаю.       Гвен подняла голову. Её глаза — ярко-синие, заплаканные, опухшие — смотрели на него с такой благодарностью, с таким обожанием, с такой верой, что ему стало не по себе.       — Ты герой, Поттер, — сказала она. — Настоящий герой. Не тот, о котором пишут в этих глупых газетах. А тот, который… который…       Она не договорила. Просто улыбнулась — сквозь слёзы, сквозь дрожь, сквозь усталость — и уткнулась лицом в его плечо, и Гарри стоял, прижимая её к себе, и чувствовал, как что-то внутри него меняется, перетекает, застывает в новой, незнакомой форме.       Он не знал тогда, что это было — сострадание? Благодарность? Что-то ещё, для чего у него не было слов?       Он не знал.       Но он запомнил это объятие — как она пахла, как её волосы щекотали его шею, как её руки сжимали его мантию, как её сердце билось где-то рядом с его сердцем, как два костра, которые горят в ночи, каждый сам по себе, но их свет сливается в одно тёплое, живое сияние.       Он запомнил.       И много лет спустя, лёжа в постели с закрытыми глазами, чувствуя, как Гвен дышит рядом, он вспомнил это объятие и улыбнулся.       — Ты была такой маленькой, — прошептал он в темноту, зная, что она не слышит. Но ему не нужно было, чтобы она слышала. Ему нужно было просто помнить.