В лифтах случается разное

Солнце уже село за горизонт примерно полчаса назад, и теперь огромное многоэтажное здание, в котором Антон снимал квартиру, стояло перед ним мрачной громадой, усеянной редкими светящимися окнами. Асфальт после недавнего дождя блестел в свете одинокого фонаря, и воздух был наполнен той особой сыростью, которая пробирается под одежду и оседает на коже липкой прохладой. Антон, зябко поведя плечами, сунул руки глубже в карманы своей легкой куртки и ускорил шаг. Он подошел к лифту и с облегчением нажал кнопку вызова. Где-то наверху, с лязгом и гулом, пришла в движение старая лифтовая лебедка. Антон ждал, глядя на свое отражение в мутном, исцарапанном металле дверей. Из темноты на него смотрел уставший молодой мужчина с жесткой складкой у рта, готовый наконец-то добраться до постели. Двери с грохотом разъехались в стороны, из кабины пахло застоявшимся воздухом и деревом. Антон шагнул внутрь, уже протянув руку к кнопке своего этажа, как вдруг краем глаза уловил какое-то быстрое движение. Почти бесшумно, словно тень, проскользнувшая в последний момент, в кабину ворвался человек. Антон даже не услышал его шагов, только ощутил резкое движение воздуха и легкий запах — странный, не принадлежащий этому подъезду запах. Это был запах чистого, дорогого табака, смешанный с чем-то холодным и металлическим, вроде свежего льда или озона после грозы. Двери лифта лязгнули, закрываясь за ним. Антон замер, его рука так и застыла в дюйме от кнопки. Он медленно поднял глаза. Незнакомец был высок, на целую голову выше Антона, и его фигура казалась слишком крупной для этого тесного пространства. На нем была свободная черная худи с глубоким капюшоном, скрывающим верхнюю часть лица. В тусклом свете лифта Антон видел лишь нижнюю часть: она была скрыта под черной медицинской маской, плотно облегающей челюсть и скулы. Маска делала лицо незнакомца абсолютно непроницаемым, безжизненным, как у хирурга, готовящегося к операции. Он знал почти всех соседей, начиная с приятной дамы преклонного возраста, запрещающей называть ее «тетей», заканчивая группой гопников, живущих на последнем этаже, почему-то вместе (сомнительно, но окей).  И тут Антон заметил руки. Незнакомец стоял неподвижно, опустив их вдоль тела. Это были длинные, сильные кисти с тонкими, но властными пальцами, с единственным кольцом нанизанным на безымянный палец, но явно не обручальным. И почти вся кожа на них, от костяшек до того места, где начинались рукава худи, была покрыта татуировками. Антон не мог разобрать рисунок, видел лишь густое переплетение черных линий, узлов и каких-то абстрактных символов, которые, казалось, шевелились в тусклом свете, когда незнакомец чуть повел кистью.  Крестик на кольце зловеще подмигнул. Сердце пропустило удар, а затем забилось ровнее, но тяжелее. Он напрягся, чувствуя, как в теле просыпается глухая, настороженная готовность. Внутри лифта повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь низким гудением тросов где-то за стеной. Антон сглотнул, скулы его напряглись. Он чувствовал, как его собственный запах — запах усталости, кофейной гущи и молока — стал вдруг невыносимо отчетливым в присутствии этого чужого, холодного аромата. Нужно было нажать кнопку. Просто нажать кнопку и доехать до своего этажа. Антон заставил себя отвести взгляд от татуированных рук и снова потянулся к панели. И в этот момент незнакомец напрягся. Антон не видел его лица, но всем телом, каждой клеточкой кожи ощутил эту перемену. Мужчина медленно, очень медленно, повернул голову в его сторону. Антон замер, чувствуя на себе этот взгляд. Даже сквозь ткань капюшона и маски он чувствовал его физически — тяжелый, буравящий, липкий. Взгляд, который ощупывал его лицо, его шею, его напряженные глаза. Время в кабине словно остановилось. Лифт стоял на месте. Антон вдруг с холодной ясностью понял, что они так и не тронулись. Он не нажал кнопку, но и незнакомец не нажал свою. — Вы на какой? — спросил Антон. Голос прозвучал глухо, с хрипотцой, но без той дрожи, которая начала было подступать к горлу. Мама всегда говорила не заходить в лифт с незнакомыми дядями. Правда, это было адресовано ему пятилетнему, но этот совет до сих пор имел срок годности.  Незнакомец не ответил. Он лишь смотрел. Пронзительно, не мигая. Антон увидел его глаза — они блеснули в тени капюшона. Глаза были необычного, почти неестественного цвета. Светло-голубые, почти прозрачные, как лед на весеннем озере, но при этом обжигающе-холодные. В них не было ни злобы, ни агрессии. В них было что-то другое. Спокойное, голодное внимание. Взгляд коллекционера, рассматривающего редкую бабочку, пришпиленную к картону. Даже в сомнительных клубах, забитыми такими же сомнительными людьми взгляды не имели такой липкости.   Антон почувствовал, как к горлу подкатывает злость, прикрывая за собой холодным страхом. Он сжал челюсти и, стараясь не делать резких движений, перевел взгляд на панель с кнопками. Надо просто нажать. Нажать свой этаж. И пусть едет. Но не успел Антон подумать о том, какая кнопка его, как раздался щелчок. Незнакомец, не сводя с него глаз, поднял свою татуированную руку и медленно, словно издеваясь, с почти слышимым скрипом, нажал красную кнопку с надписью «Стоп». Гул тросов затих. Кабина дернулась и замерла, повиснув между этажами в абсолютной, гробовой тишине. Антон вздрогнул, но не попятился. Наоборот, он инстинктивно расправил плечи, хотя внутренний голос кричал ему, что это бесполезно, и понты в этом узком пространстве теряли былую мощь.  — Что за игры? — спросил он, но стальные нотки под конец все равно вышли странным кряком. — Открой лифт. Незнакомец, наконец, оторвал руку от панели. И в то же мгновение, с текучей грацией хищника, он развернулся корпусом к Антону, полностью перекрывая ему путь. Антон оказался зажат между его телом и холодной металлической стенкой кабины. Он выставил руку вперед, упираясь ладонью в грудь незнакомца, пытаясь удержать дистанцию. — А ну назад, — рыкнул он, но голос его дрогнул, когда он ощутил под ладонью каменную твердость мышц. — Ну, куда ты так спешишь? — раздался голос. Голос был низким, грудным, с легкой, едва уловимой хрипотцой. Он звучал почти ласково, но в этой ласке таилась такая пугающая, животная сила, что у Антона заледенели пальцы на выставленной руке. Антон вскинул голову и встретился с этими ледяными глазами. Незнакомец был так близко, что он видел свое искаженное отражение в его зрачках. Под маской, там, где должны быть губы, кожа натянулась, и Антон понял, что незнакомец ухмыляется. Он ухмыляется, глядя на его попытку сопротивления. — Мне на девятый, — процедил Антон сквозь зубы, стараясь говорить твердо. — Убери руку от панели. Лифт сломался.  — Лифт не сломался, — спокойно ответил незнакомец, делая еще полшага вперед, игнорируя упирающуюся в него ладонь Антона. Теперь между ними не осталось почти никакого расстояния. Антон чувствовал исходящее от его тела тепло, и это тепло казалось ему жаром печи. — Я его остановил. Есть разница. Антон попытался оттолкнуть его, но незнакомец резким, точным движением перехватил его руку за запястье. Хватка была стальной. Антон дернулся, пытаясь освободиться, но пальцы незнакомца лишь сжались сильнее, причиняя боль. Антон зарычал, вцепившись свободной рукой в ворот худи незнакомца, но тот был неподвижен, словно скала. — Пусти, — прорычал Антон, глядя прямо в эти ужасные голубые глаза. Он не отводил взгляда, хотя внутри у него все сжалось от понимания своего бессилия. Незнакомец не отпустил. Напротив, его другая рука легла Антону на талию. Легко, почти невесомо. А затем, все так же медленно и неумолимо, она скользнула вниз, преодолевая сопротивление напряженных мышц Антона. Антон попытался ударить его коленом, но незнакомец предугадал движение, прижав его бедро своим, лишая возможности маневра. — Тише, тише, — промурлыкал незнакомец, придвигаясь вплотную. Теперь он буквально прижимал Антона к стене своим телом. Антон чувствовал его бедра, его твердый живот. — Не трепыхайся. Рука незнакомца на талии двинулась дальше, скользнула под край куртки Антона, под тонкую хлопковую футболку. Антона обожгло холодом чужих пальцев на разгоряченной коже живота. Он дернулся, глухо выругавшись сквозь зубы, пытаясь вывернуться, но хватка на запястье стала невыносимой. Боль заставила его на секунду замереть. — Какой горячий, — прокомментировал незнакомец, явно наслаждаясь его сопротивлением. Его рука, между тем, двигалась дальше, нащупывая пояс джинсов. Антон забился сильнее, отчаянно, яростно, но незнакомец был неподвижен, словно скала. Его пальцы на запястье Антона сжались так, что тот почувствовал, как хрустнут кости, если продолжит. — Стоять, — коротко бросил он, и в этом слове прозвучала такая сталь, что Антон, повинуясь инстинкту самосохранения, затих. Мышцы его обмякли, но не от слабости, а от осознания временной бесполезности борьбы. Он дышал тяжело, ноздри раздувались, глаза метали злые молнии. Пальцы незнакомца ловко расстегнули пуговицу на джинсах, потянули вниз молнию. Звук этого «ззззз» в гробовой тишине лифта показался Антону оглушительным. Ледяной воздух кабины коснулся его разгоряченной кожи. Антон зажмурился на секунду, собираясь с мыслями, но тут же снова открыл глаза, чтобы не дать незнакомцу власти над собой. — Смотри на меня, — приказал голос. Антон и так смотрел, с ненавистью которая явно не производила устрашающего эффекта. И рука незнакомца скользнула под простую, темную резинку его боксеров. Антона пронзило током. Он перестал дышать, все его тело превратилось в тугую струну. Он чувствовал, как чужие, татуированные пальцы уверенно и собственнически касаются его там, где до этого не касался никто, кроме него самого. Это было чужеродно, страшно и, вопреки всему, невыносимо остро. От прикосновения этих холодных пальцев его бросило в жар. Он почувствовал, как кожа покрывается мурашками, а в груди поднимается горячая волна унижения и ярости. Незнакомец не спешил. Он изучал. Его пальцы двигались медленно, методично, оглаживая, ощупывая, запоминая. Антон стоял, прижатый к стене, и дрожал от страха, который никакой напускной воронежский гонор не мог скрыть. Его дыхание превратилось в рваные, сиплые хрипы. Он не плакал, но на лбу выступила испарина. — Ну что ты дрожишь? — спросил незнакомец, и его голос звучал почти ласково, почти заботливо. — Замерз? — Руки убрал, козёл, — выдавил Антон, и голос его сорвался на хрип. Он смотрел в эти ледяные глаза, в которых на секунду мигнула смешинка от нелепого обзывательства, не в силах отвести взгляд, и чувствовал, как рука незнакомца продолжает свое неторопливое, пугающее исследование. Прошло, наверное, не больше минуты, но Антону это время показалось вечностью, бесконечной пыткой унижения. Он чувствовал, как его тело, предательски и независимо от его воли, начинает реагировать на эти чужие, грубые ласки. Это было противно, стыдно, но он ничего не мог с этим поделать. Это было животное, физиологическое, идущее вразрез со всей его яростью. Незнакомец, очевидно, тоже это почувствовал. Его ледяные глаза на мгновение расширились, а затем в них вспыхнул торжествующий, хищный огонь. Уголок глаза над маской чуть прищурился — он снова ухмылялся. — Вот так, — прошептал он одними губами. Его пальцы сжались чуть крепче, поглаживая, оглаживая, дразня. Антон, не выдержав этого двойного натиска — физического и эмоционального, — замер, тяжело дыша, чувствуя, как силы покидают его. Он перестал дергаться, но не потому, что сдался, а потому, что понял: сейчас любое движение будет только на пользу этому ублюдку. Он стоял, прижатый к стене, и сверлил незнакомца взглядом, полным ненависти. В тот самый момент, когда Антон перестал бороться, когда его тело обмякло, но взгляд остался жестким, незнакомец замер. Он еще несколько секунд смотрел на него — на его стиснутые зубы, на горящие липким страхом глаза, на напряженные скулы. Его рука все еще была под одеждой Антона. И в этом взгляде мелькнуло что-то новое. Не удовлетворение, нет. Что-то похожее на скуку. Или на сытость хищника, который только что загрыз добычу, но есть ее пока не хочет. Затем, так же внезапно, как и начал, он отпустил запястье Антона. Его пальцы исчезли из-под одежды — быстро, но без брезгливости, просто перестав существовать. Он убрал руку. Антон, не ожидавший этого, пошатнулся, но удержался, вцепившись кулаком в поручень. Он смотрел на незнакомца расширенными, непонимающими глазами. Что происходит? Почему он остановился? Незнакомец, не говоря ни слова, спокойно и невозмутимо отвернулся от него. Он повернулся к нему спиной — широкой спиной в черной худи. Антон смотрел на эти татуированные руки, которые теперь просто висели вдоль тела, как будто минуту назад ничего не было. Незнакомец нажал на кнопку пуска лифта. Красная кнопка «Стоп» погасла, загорелась зеленая. Кабина дернулась и снова поползла вверх, равнодушно гудя тросами. Они ехали молча. Антон стоял, прижимаясь спиной к холодной стене, и пытался восстановить дыхание. Он чувствовал, как его бьет дрожь, как подкашиваются колени, как горит лицо. Его джинсы были расстегнуты, и он дрожащими, непослушными пальцами попытался застегнуть их, боясь, что незнакомец снова обернется. Но тот не оборачивался. Он стоял, глядя на цифры над дверью, которые равнодушно сменяли друг друга. Дзынь. Лифт остановился на седьмом этаже. Двери с лязгом открылись. Незнакомец, не сказав больше ни слова, не бросив ни единого взгляда, шагнул в темноту коридора. Его шаги бесшумно ступили на кафельный пол, и через секунду его фигура растворилась в сумраке. Двери лифта начали закрываться. Антон стоял как вкопанный. Он смотрел на закрывающиеся двери, за которыми исчез этот кошмар, и не мог пошевелиться. Внутри все клокотало от злости и унижения. Только когда створки дверей почти сомкнулись, он, повинуясь порыву, рванулся вперед, но кабина дернулась и поехала дальше, на его девятый этаж. Он доехал один. Двери открылись, выпуская его в знакомый, унылый коридор. Антон вышел, тяжело ступая. Он оперся рукой о стену, чувствуя, как дрожат пальцы. Перед глазами плыло. Он побрел к своей двери, крепко сжимая ключи в кармане, чтобы не звенели. Ключи нашелся сразу. Он открыл замок с первого раза, резко, грубо. Замок щелкнул. Он ввалился внутрь своей маленькой прихожей, захлопнул дверь ногой и замер, прислушиваясь. В квартире было темно и тихо. Пахло пылью и его собственной жизнью. А он стоял у двери, тяжело дыша, и смотрел в темноту невидящими глазами. Его трясло. Он сжал кулаки, пытаясь унять эту дрожь, и вдруг почувствовал на своей коже, внизу живота, жжение. Там, где всего несколько минут назад были чужие пальцы. Ему казалось, что он до сих пор чувствует их прикосновение — холодное, уверенное, чужое. Прошло, наверное, около часа, прежде чем он смог заставить себя подняться. Ноги все еще дрожали. Он, не включая свет, прошел в крошечную ванную. Дрожащими руками включил воду и уставился на себя в зеркало. Из темноты на него смотрело чужое лицо. Бледное, с резкими тенями под скулами, с покрасневшими от напряжения глазами и плотно сжатыми губами. Короткие русые волосы растрепались. Он посмотрел на свои глаза, в которых застыла холодная, тяжелая ярость. Он включил душ, не снимая одежды. Просто стоял под ледяными струями, пока вода не стала горячей, а затем обжигающей. Выйдя из душа, он, накинув халат, прошел в комнату и сел на кровать. Телефон лежал на тумбочке. Надо было позвонить в полицию? Рассказать? Но что он скажет? Что его трогали в лифте? Что он не знает, кто это? Что не видел его лица? Что он, здоровый мужик, позволил это сделать, потому что тот выкрутил ему руку? Злость снова захлестнула его с головой, горячей волной. Он лег на кровать, глядя в потолок. Перед его глазами снова и снова прокручивались эти секунды в лифте. Ледяные глаза. Татуированные руки. Ухмылка под черной маской. И это странное, пугающее ощущение, когда его тело предало его. В комнате было темно и тихо. Только редкие звуки с улицы доносились сквозь закрытое окно. Антон лежал, глядя в одну точку, и не мог заснуть. Каждый шорох за стеной заставлял его вздрагивать и сжиматься. Ему казалось, что он слышит шаги в подъезде, что они приближаются к его двери. Он не знал, сколько времени прошло. Может, час, может, три. Тишина давила. И вдруг среди этой тишины он услышал отчетливый, хоть и приглушенный расстоянием, звук. Лязг металла. Это открылась и закрылась дверь лифта внизу. Антона пронзил ледяной ужас, смешанный с приливом адреналина. Он сел на кровати, сжав кулаки. Сердце бешено заколотилось где-то в горле. Он прислушался, затаив дыхание. Тишина. А затем — шаги. Медленные, тяжелые шаги в подъезде. Они приближались. Они были слышны сквозь бетонные перекрытия. Они шли вверх по лестнице. Шаг... еще шаг... еще. Они остановились. Прямо за его дверью. Антон смотрел на входную дверь в темноте, не в силах пошевелиться. Он видел ее силуэт, видел узкую полоску света из-под нее из прихожей, где он забыл выключить лампочку. И в этой полоске света, у самого пола, на секунду появилась тень. Тень чьих-то ног, стоящих прямо за порогом. А затем раздался звук, от которого у Антона кровь застыла в жилах. Тихий, едва слышный, но отчетливый в ночной тишине. Стук. Не в дверь. Это был другой звук. Звук, с которым костяшки пальцев медленно, задумчиво проводят по деревянной поверхности двери. Сверху вниз. Царапающий, зловещий звук. И следом за ним — шепот. Тихое, едва различимое, но проникающее сквозь дверь, сквозь стены, прямо в мозг Антона: — Я знаю, что ты дома, хороший. Я вернулся. Антон сидел на кровати, вцепившись побелевшими пальцами в край матраса, и смотрел на дверь спальни. Не просто смотрел — он буравил её взглядом, пытаясь силой мысли удержать её закрытой, запечатанной, неприступной. Тень под дверью исчезла так же внезапно, как и появилась. Просто растворилась в темноте коридора, оставив после себя лишь бледную полоску света из прихожей на полу. Наступила тишина. Такая глубокая, звенящая, абсолютная тишина, что Антону показалось, будто он оглох. Он слышал, как кровь шумит в ушах, как где-то в животе урчит от голода, который он не замечал весь вечер. Он слышал, как скрипят пружины матраса под его собственным весом, когда он мелко дрожит. Может, показалось? Может, это просто игра воображения, перевозбуждённого страхом, раздувшего тень соседа с синькой до фигуры убийцы? Он зажмурился так сильно, что в глазах вспыхнули разноцветные круги, пытаясь убедить себя в этом, пытаясь вернуть контроль над телом, которое била крупная, неконтролируемая дрожь. Скрежет. Звук был негромким, приглушённым расстоянием и толщей бетонных стен, но в абсолютной тишине ночной квартиры он прорвался сквозь шум в ушах и прозвучал как раскат грома среди ясного неба. Металлический, резкий, бесцеремонный, не терпящий возражений. Звук, с которым язычок замка выходит из паза, преодолевая последнее препятствие между ним и безопасностью. Кто-то снаружи, на лестничной клетке, просто взял и открыл её. Его дверь. Единственную преграду. Антона парализовало. Он хотел вскочить, хотел закричать, хотел забиться в угол, забаррикадировать дверь шкафом — но мышцы отказались повиноваться. Они превратились в кисель, в вату, в нечто чужеродное, не имеющее к нему отношения. Он сидел, как каменное изваяние, глядя на дверь спальни, за которой сейчас происходило нечто необратимое. Скрип. Протяжный, тоскливый, жалобный скрип петель входной двери. Антон всегда хотел их смазать, но всё забывал, откладывал на потом. Теперь этот скрип, знакомый до боли, родной звук его жилища, резанул по обнажённым нервам, как лезвием по стеклу, вызывая физическую боль где-то в груди. Дверь открылась. Он слышал, как она с глухим, тяжелым стуком ударилась о стену прихожей, оставив на обоях вмятину, которую он всё собирался заклеить. Шаги. Теперь они звучали не в подъезде, не за дверью, а внутри. Внутри его квартиры. В его прихожей, где на полу валялись его старые кроссовки, где висела его куртка, где стоял его зонт. По линолеуму, который он мыл в прошлые выходные. Медленные, уверенные, неторопливые шаги человека, который знает, куда идёт, и знает, что его ждут. Который никуда не спешит, потому что время теперь принадлежит ему. Шаг... пауза... ещё шаг. Подошвы скрипят по линолеуму с тихим, липким звуком. — Маленький... — тихо позвал голос из прихожей. Тот самый. Низкий, грудной, с той особенной, бархатистой хрипотцой, которая в лифте заставила его сжать зубы, а теперь звучала как приговор. — Ты где? Я соскучился. Голос плыл по коридору, просачивался сквозь неплотно прикрытую дверь спальни, обволакивал. В нём не было угрозы. В нём была страшная, абсолютная уверенность в своём праве быть здесь, в своём праве на него. Антон сжал челюсти так, что заныли зубы. Он затравленно, дико оглядел комнату в поисках оружия, чего угодно. Окно. За ним — чёрная пустота и девять этажей пустоты. Под кроватью? Слишком очевидно. Шкаф? Дверца хлипкая. Он сжался в комок, обхватив колени руками, пытаясь стать маленьким (сука!), незаметным. Русые кудри встали дыбом похожие на птичье гнездо, но он даже не думал о том, как выглядит. Сейчас его заботило только одно: как встретить того, кто вошёл. Шаги приближались. Вот они уже в коридоре, ведущем в комнату. Их стало слышно отчётливее — тяжёлая, уверенная поступь. Антон видел полоску света из прихожей на полу в коридоре — длинную, бледную полосу на тёмном линолеуме. И вдруг эта полоска перекрылась. Тень. Сначала тонкая, длинная, а затем всё шире, массивнее, чернее. Тень росла, надвигалась, заполняла собой проём, вытесняя свет. Незнакомец появился в дверном проёме спальни. Он стоял там, огромный, чёрный, невероятный силуэт на фоне тусклого, жёлтого света из коридора. Свет ореолом обрисовывал его широкие плечи, край капюшона, который он, видимо, скинул, когда вошёл. Антон не видел его рта. Но он знал, что под маской — ухмылка. Он чувствовал этот взгляд физически — тяжёлый, прожигающий темноту, ощупывающий его сжавшуюся фигуру. Незнакомец стоял неподвидно, словно давая Антону время осознать, осмыслить. Прошла секунда. Две. Три. Тишина стояла такая, что можно было резать ножом. Затем незнакомец сделал шаг вперёд. Перешагнул порог. Вошёл в спальню. И Антон, наконец, смог разглядеть его в полумраке. Всё та же чёрная, свободная худи, капюшон откинут на спину, открывая высокий, бледный, как мрамор, лоб. И эти глаза — ледяные, светло-голубые, почти прозрачные, они светились в полумраке каким-то внутренним, нечеловеческим светом. Они смотрели на него в упор, не мигая. А нижняя часть лица по-прежнему была скрыта под чёрной медицинской маской, плотно облегающей скулы и челюсть. — Ну, здравствуй, — произнёс он, и голос его, теперь уже в замкнутом пространстве комнаты, прозвучал глухо, но отчётливо. — А я ведь говорил, что вернусь. Ты же слышал? Я стучал. А ты не открыл. Пришлось войти самому. Антон медленно выпрямился, разжал руки, обхватывавшие колени. Он не вскочил — он поднялся, расправляя плечи, хотя мышцы всё ещё дрожали. Он смотрел на незнакомца снизу вверх, но в его взгляде не было мольбы. Там была злость. Сдерживаемая, кипящая, но злость. — Ты вломился в мою квартиру, — сказал он. Голос звучал хрипло, но ровно. — Убирайся. Пока я полицию не вызвал. — Вызови, — незнакомец небрежно махнул рукой в сторону тумбочки, где лежал телефон. — Я подожду. Только скажи им, что человек, который трогал тебя в лифте, пришёл продолжить. Расскажи, как ты там... замер? Как дрожал? Как смотрел на меня своими глазищами? Антон стиснул зубы. Руки сжались в кулаки. — Вали отсюда, — процедил он. Незнакомец сделал шаг к кровати. Один шаг. Медленный, тяжёлый. — Или что? — спросил он. — Ударишь меня? Попробуй. Я даже руки из карманов не выну. Антон стоял, сжав кулаки, и чувствовал, как его тело раскалывается надвое. Одна часть хотела врезать этому ублюдку, разбить его лицо, стереть эту ухмылку с его невидимого рта. Другая часть — та, что помнила хватку его пальцев на запястье, тяжесть его тела в лифте, — кричала, что это бесполезно. Что он сильнее. Что он сделает с ним всё, что захочет, и никто не придёт на помощь. Незнакомец, словно прочитав его мысли, усмехнулся. Антон видел, как дрогнула ткань маски над скулой. — Не надо драться, маленький. Ты же помнишь, чем это кончилось в прошлый раз. Только время потеряем. Антон сделал шаг назад. Инстинктивно. Ноги сами отступили на полшага, и он тут же взбесился на себя за это. Но было поздно. Незнакомец двинулся следом, сокращая расстояние, заполняя собой всё пространство, нависая, давя. — Чего ты хочешь? — спросил Антон, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Тебя, — просто ответил незнакомец. — Я же сказал. Я вернулся. Он протянул руку. Движение было плавным, текучим. Антон дёрнулся назад, но незнакомец не схватил его за запястье, как в прошлый раз. Он просто положил ладонь ему на плечо. Тяжело. Властно. И нажал. Антон не устоял. Его ноги подкосились, и он сел на край кровати, глядя снизу вверх на незнакомца. Он хотел вскочить, хотел оттолкнуть его руку, но тело не слушалось. Или слушалось, но не той части, которая хотела махаться. — Умница, — тихо сказал незнакомец. — Не дёргайся. Так будет легче. — Для кого? — огрызнулся Антон. — Для нас обоих. Незнакомец наклонился. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Антона. Ледяные глаза смотрели прямо в зелёные, не мигая. Антон чувствовал его дыхание сквозь маску — горячее, ровное. И запах — тот самый, холодный и металлический, смешанный с табаком. От этого запаха у него внутри всё переворачивалось. От страха. От злости. И от чего-то ещё, что он отказывался признавать. — Помоги мне, — прошептал незнакомец. Антон сжал кулаки, вцепившись ногтями в ладони. Боль помогала держать фокус. — Пошёл ты, — выдохнул он. Незнакомец усмехнулся. Его рука скользнула с плеча на шею Антона, пальцы легли на затылок, сжали короткие русые волосы. Хватка была не болезненной, но абсолютной. Он чуть потянул голову Антона назад, открывая шею, заставляя смотреть в потолок. — Гордый, — констатировал он. — Это хорошо. Мне нравится. Антон попытался дёрнуться, но хватка на волосах усилилась ровно настолько, чтобы он понял: не отпустит. — Отпусти, — прорычал Антон. — Нет. Незнакомец другой рукой взял его за подбородок, повернул его лицо к себе. Их взгляды встретились. Антон смотрел в эти ледяные глаза с ненавистью, с яростью, с отчаянием. А под всем этим — с чем-то ещё, что он пытался затолкать глубже, спрятать, задушить. — Я вижу, — тихо сказал незнакомец. — Я всё вижу, мой хороший. Не пытайся. Антон открыл рот, чтобы ответить, но незнакомец не дал. Он толкнул его в грудь, и Антон опрокинулся на спину, прижавшись лопатками к простыням. Незнакомец навалился сверху, придавив своим весом, и Антон почувствовал, как из лёгких вышибло воздух. Он попытался вывернуться, ударить коленом, но незнакомец уже был везде — его бёдра зажимали бёдра Антона, его руки прижимали запястья к подушке, его тело накрывало его целиком. Антон дёргался, выгибался, пытался сбросить эту тяжесть, но незнакомец был неподвижен, как скала. — Пусти, — хрипел Антон, дёргаясь в стальной хватке. — Пусти, ублюдок! — А ты сильный, — заметил незнакомец, чуть приподнимаясь, чтобы посмотреть на него. В его глазах горел интерес. — И злой. Я люблю таких. — Пошёл на хуй, — выплюнул Антон. Незнакомец усмехнулся. Он ослабил хватку на одном запястье, давая Антону иллюзию свободы. Антон тут же замахнулся, но незнакомец перехватил его руку на полпути, снова прижал к подушке. Легко. Без усилия. — Успокоился? — спросил он. Антон дышал тяжело, грудь вздымалась, глаза горели яростью. Он не ответил. — Я спросил, успокоился? — повторил незнакомец, и в голосе его появились металлические нотки. Антон стиснул зубы, но кивнул. Один короткий, резкий кивок. — Хорошо. Незнакомец отпустил его запястья. Антон не двигался. Он лежал, глядя в потолок, чувствуя, как тяжесть чужого тела прижимает его к постели, как чужое тепло проникает сквозь тонкую ткань его старой футболки. Он ненавидел это ощущение. И ненавидел себя за то, что не может его игнорировать. Рука незнакомца легла ему на талию. Скользнула под край футболки. Антон дёрнулся — инстинктивно, резко. — Лежать, — коротко приказал незнакомец. Антон замер. Не потому, что испугался. Потому что понял: сейчас любое сопротивление будет бесполезно. Потому что где-то глубоко внутри, в той части, которую он отказывался признавать, его тело уже не хотело сопротивляться. Пальцы незнакомца касались его кожи — горячей, влажной от пота. Они скользили по животу, по рёбрам, по груди, изучая, запоминая. Антон лежал неподвижно, стиснув зубы, и пытался контролировать дыхание. Не получалось. Оно сбивалось, становилось глубже, чаще, каждый раз, когда пальцы незнакомца проходили по чувствительному месту. — Не дыши так, — тихо сказал незнакомец. — Я слышу. — Иди к чёрту, — выдавил Антон. Незнакомец усмехнулся. Его рука скользнула ниже, к поясу боксеров. Антон напрягся всем телом, пытаясь не выдать, как сильно он этого касания ждёт и боится одновременно. — Расслабься, — приказал незнакомец. — Не могу, — вырвалось у Антона. — Сможешь. Пальцы нырнули под резинку. Антон закусил губу, чувствуя, как по телу пробегает судорога. Он ненавидел это — то, как его тело откликалось на чужие прикосновения, как мышцы непроизвольно расслаблялись, как дыхание становилось глубже, как кровь приливала к паху, вызывая тяжёлую, пульсирующую тяжесть. Он пытался думать о чём-то другом, пытался отключить ощущения, но пальцы незнакомца двигались уверенно, умело, находя самые чувствительные места, дразня, оглаживая, сжимая. — Не надо, — прохрипел Антон. — Прекрати. — Зачем? — незнакомец чуть приподнялся, заглядывая ему в лицо. — Тебе же нравится. — Нет. — Врёшь. Незнакомец сжал его член, и Антон непроизвольно выгнулся, издав приглушённый звук, который он тут же попытался подавить. Он стиснул зубы, зажмурился, пытаясь унять дрожь, которая сотрясала его тело. Он чувствовал, как кровь пульсирует в паху, как член твердеет в чужой руке, как по спине течёт пот. Ему было стыдно. Стыдно до тошноты, до звона в ушах. — Открой глаза, — сказал незнакомец. Антон не открывал. — Я сказал, открой. Сильная рука сжала его челюсть, пальцы впились в щёки, заставляя повернуть голову. Антон открыл глаза и встретился с ледяным, спокойным взглядом. — Смотри на меня, — приказал незнакомец. — Когда я до тебя дотрагиваюсь, ты смотришь на меня. Понял? Антон молчал. — Понял? — голос стал жёстче. — Понял, — выдавил Антон сквозь стиснутые зубы. — Хорошо. Незнакомец отпустил его лицо и снова сосредоточился на том, что делала его рука. Он двигал пальцами ритмично, неторопливо, сжимая ствол, проводя по головке, поглаживая мошонку. Антон лежал, не закрывая глаз, и смотрел в потолок, пытаясь отстраниться, уйти в себя, но не получалось. Он чувствовал каждое прикосновение, каждое движение. Он чувствовал, как напряжение внизу живота растёт, как мышцы непроизвольно сокращаются в такт движениям чужой руки. Он пытался сдерживать дыхание, пытался не издавать ни звука, но грудь вздымалась всё чаще, из горла вырывались прерывистые, хриплые выдохи. — Не сдерживайся, — прошептал незнакомец, наклоняясь к его уху. — Я хочу слышать. — Пошёл... — начал Антон, но голос сорвался, когда большой палец незнакомца провёл по головке, сжимая её, надавливая на уздечку. Из горла вырвался приглушённый, сдавленный стон. Антон закусил губу до крови, чувствуя металлический привкус во рту. Он ненавидел этот звук. Ненавидел то, что не смог его сдержать. Ненавидел своё тело, которое предавало его, которое откликалось на чужие грубые ласки, которое горело и требовало продолжения. — Какой громкий, — довольно протянул незнакомец. — А говорил, что не нравится. Антон смотрел. Смотрел в эти ужасные, ледяные, бездонные глаза, чувствуя, как рука незнакомца, освободившаяся от необходимости держать его за подбородок, уверенно и собственнически оглаживает его ягодицы. Пальцы сжимали упругую, мягкую плоть, мяли её, изучали, запоминали на ощупь форму, температуру, податливость. Это было прикосновение скульптора к глине, собственника к своей вещи. Антон закусил губу, пытаясь не выдать дрожь, которая пробирала его всё сильнее. Он больше не пытался ударить незнакомца — руки безвольно лежали на кровати, пальцы судорожно сжимали простыню, но не поднимались для удара. Он ненавидел себя за это, но тело больше не слушалось. Оно обмякло под тяжестью чужого тела, принимая, подчиняясь, сдаваясь. — Вот так, — тихо сказал незнакомец, чувствуя эту перемену. — Вот так, умница. Его пальцы скользнули ниже, в ложбинку, и Антона пронзила судорога. Он непроизвольно дернулся, попытался свести ноги, сжаться, но тяжёлое бедро незнакомца, лежащее между его ног, не дало им сомкнуться. Сильная рука на тазу — другая рука, которая всё это время лежала на его бедре, — тут же надавила, вдавливая его обратно в матрас, фиксируя, пригвождая к постели. — Тише-тише, — прошептал незнакомец прямо ему в лицо, и его горячее дыхание сквозь маску коснулось губ Антона. — Я сказал — не дёргаться. Антон замер, повинуясь. Не потому, что хотел. Потому что не мог иначе. Его тело била крупная дрожь, мышцы дрожали мелкой, противной вибрацией, но он не смел пошевелиться. Он только смотрел в эти ледяные глаза, чувствуя, как из уголка глаза снова скатывается слеза — медленная, горячая, беззвучная. Пальцы незнакомца продолжали своё неторопливое, методичное исследование. Они терли промежность Антона, гладили нежную, чувствительную кожу, надавливали в самых сокровенных местах, дразнили, изучали реакцию. Антон чувствовал, как от этих прикосновений по телу разливается странное, запретное, пугающее тепло. Оно поднималось оттуда, снизу, растекалось по животу, по груди, заставляя кожу гореть, покрываясь мурашками, которые бежали по спине, по рукам, по ногам. Он пытался сдерживать дыхание, пытался не издавать ни звука. Грудная клетка ходила ходуном, он дышал рвано, сипло, через нос, стараясь, чтобы незнакомец не слышал, как часто бьётся его сердце. Но оно колотилось так громко, что, казалось, заполняло всю комнату. Комната наполнилась звуками его прерывистого, панического дыхания, тихими всхлипами, которые он не мог сдержать. Он пытался задержать стоны, которые предательски подступали к горлу. Сжимал зубы так сильно, что челюсть свело судорогой, прикусывал губу до крови, снова чувствуя металлический привкус. Но когда пальцы незнакомца особенно сильно и умело сдавили его чувствительную плоть, погладили в нужном месте, сквозь сжатые зубы всё равно вырвался приглушённый, жалобный, скулящий звук. Короткий, сдавленный, похожий на всхлип щенка, которого наступили на лапу. Он тут же зажал рот рукой, но незнакомец перехватил его запястье и убрал руку в сторону. — Не прячь, — сказал он. — Я хочу слышать. — Пожалуйста, — прошептал Антон, и голос его сорвался на жалобную, высокую ноту. — Пожалуйста, не надо... отпусти... я не хочу... — Хочешь, — спокойно ответил незнакомец. — Нет... — всхлипнул Антон, но это «нет» прозвучало неубедительно, жалко, потерянно. — Ммм, — довольно, с явным удовлетворением промычал незнакомец. В его глазах заплясали чертики. — Какой звонкий. Какой отзывчивый. Мне это нравится. Он продолжал. Не останавливался ни на секунду. Его движения стали более ритмичными, более настойчивыми. Он сжимал его снизу, массировал ягодицы, проводил пальцами по самым интимным, скрытым местам, надавливая на вход, но пока не проникая внутрь, только обводя круги, дразня, разогревая. Другой рукой он крепко, как железным обручем, держал таз Антона, фиксируя его в нужном положении, чтобы тот не мог ни выгнуться, ни сжаться. Антон чувствовал себя полностью открытым, полностью беззащитным, полностью во власти этого человека, разложенным на кровати, как подопытный образец. Он часто дышал, шумно, со свистом вырывающимся из лёгких. Грудь высоко вздымалась, футболка сбилась, открывая бледный, влажный от пота живот. Слёзы непрерывным потоком катились по вискам, заливая уши, скатываясь по шее на подушку, которая уже промокла насквозь. Он даже не пытался их вытирать — руки не слушались, да и какой в этом смысл. Они текли сами, как дождь по стеклу, безостановочно, беззвучно. Пальцы незнакомца скользнули по мошонке, гладя, перебирая, сжимая с той особенной, знающей силой, которая заставила Антона выгнуть спину. Затем они двинулись выше, обхватили уже полностью твёрдый член — и Антон не мог этого скрыть, не мог отрицать, хотя внутри всё сжималось от стыда. Он стоял ровно, тяжело, пульсируя в чужой руке, и этот факт был очевиден, неоспорим, унизителен. Незнакомец провёл большим пальцем по головке, собирая выступившую каплю смазки, растёр её, делая скольжение ещё более интимным, ещё более влажным. — Чувствуешь? — прошептал он, показывая ему блестящий влажный палец. — Твоё тело меня ждёт. Антон отвернулся, зажмурился, но незнакомец тут же вернул его лицо обратно, пальцами на подбородке, мягко, но неумолимо. — Смотри, — приказал он. — Ты будешь смотреть. И тут случилось то, чего Антон боялся больше всего. Его тело, его проклятое, предательское тело, которое должно было кричать от ужаса и отвращения, начало откликаться на эту грубую, насильственную ласку. Независимо от его воли, от его сознания, от его желания. Мышцы живота напряглись, дыхание стало ещё более частым и глубоким. Он почувствовал, как кровь горячей волной приливает к низу живота, как тело наливается непривычной, тяжёлой, пульсирующей тяжестью. Там, внизу, зарождалось запретное, мучительное напряжение. Член дёрнулся в чужой руке, наливаясь ещё сильнее, ещё горячее, головка покраснела, набухла, из отверстия выступила новая прозрачная капля, медленно стекающая по стволу. Ему было стыдно — так стыдно, как не было никогда в жизни. Стыдно до жжения в груди, до тошноты, до желания провалиться сквозь землю. Он чувствовал, как его собственная смазка пачкает пальцы незнакомца, как она делает каждое движение более скользким, более интимным, более невозможным отрицать. Но он ничего не мог с этим поделать. Физиология оказалась сильнее психики. Незнакомец, конечно, почувствовал эту перемену мгновенно. Он был слишком опытен, слишком внимателен, чтобы не заметить изменившегося дыхания, напряжения мышц, лёгкой, едва заметной дрожи другого рода. Его ледяные глаза вспыхнули торжествующим, победным огнём. — Вот так, — прошептал он, и голос его сочился самодовольством. — Вот так, малыш. Чувствуешь? Твоё тело знает, что ему нужно. Ты хочешь этого. — Нет... — выдохнул Антон, и это «нет» прозвучало жалко, потерянно, как последнее слово утопающего, который уже знает, что тонет. — Я не хочу... пожалуйста... не заставляй меня... — Я не заставляю, — мягко ответил незнакомец, усиливая движения. — Твоё тело делает это само. Его пальцы задвигались быстрее, настойчивее, сжимая и поглаживая в том самом ритме, который толкал тело Антона к пропасти. Он работал с головкой, обводя её подушечкой пальца, сжимая венчик, надавливая на уздечку, и каждое такое движение вызывало у Антона новый непроизвольный всхлип, новый сдавленный стон. Другой рукой он одновременно массировал промежность, надавливая на чувствительную точку снаружи, создавая давление изнутри, которое сводило с ума. Антон почувствовал, как напряжение внутри растёт, как оно заполняет его целиком, вытесняя страх, вытесняя мысли, вытесняя всё, кроме этого пульсирующего, нарастающего давления внизу живота. Мышцы низа живота начали непроизвольно сокращаться в сладком предвкушении разрядки. Член пульсировал, тяжелел с каждым движением чужой руки, яйца подтянулись, напряглись — тело готовилось к финишу, независимо от того, чего хотел его разум. Он запаниковал. По-настоящему, глубоко, отчаянно. Он не хотел этого. Не здесь. Не так. Не с ним. Не с этим человеком в маске, который ворвался в его дом, который сломал его дверь, который держал его как вещь. — Пожалуйста... не надо... я не хочу... остановись... — залепетал он, захлёбываясь слезами и собственными словами. Голос его срывался, поднимался до жалобного, детского писка, которого он сам от себя не узнавал. — Пожалуйста... не заставляй меня кончать... я не могу... не хочу... пожалуйста... Незнакомец, казалось, не слышал его. Или слышал, но эти мольбы были для него лишь дополнительной приправой, солью, которая делала блюдо острее. Он был полностью сосредоточен на своём занятии, на том, как тело Антона под ним содрогается и выгибается в такт его движениям, как оно приближается к краю. Он чувствовал, как мышцы Антона напрягаются, как дыхание становится прерывистым, как член в его руке пульсирует всё чаще, всё сильнее, предвещая скорый финал. И вдруг он остановился. Резко. Неожиданно. Обрубил все движения на полуслове. Убрал руку. Антона выгнуло дугой от резко прерванной, оборванной на самом пике стимуляции. Из горла вырвался сдавленный, разочарованный, полный боли стон. Он смотрел на незнакомца широко раскрытыми, непонимающими, полными муки зелёными глазами, по щекам текли слёзы, губы дрожали. Его тело сотрясала мелкая дрожь, член, оставленный без ласки, дёргался в воздухе, пульсируя в такт сердцу, и Антон чувствовал, как это напряжение, которое должно было выйти, застряло внутри, причиняя почти физическую боль. — Ну что ты, — тихо сказал незнакомец, наблюдая за ним с холодным интересом. — Ты же не думал, что я отпущу тебя так легко? — Зачем... — прошептал Антон, голос его сорвался, прозвучал жалобно, потерянно. — Зачем ты... я был уже... — Почти, — закончил за него незнакомец. — Я знаю. Он чуть приподнялся на локте, нависая над Антоном, и перевёл взгляд на тумбочку у кровати. Там, рядом с лампой и забытой книгой, стояла небольшая пластиковая баночка. Крем для рук. Самый обычный, дешёвый, купленный в супермаркете за несколько минут до закрытия, с уродливой этикеткой и сладковатым запахом ромашки. Антон купил его зимой, потому что у него от холода и постоянного мытья посуды сохла и трескалась кожа на руках. — А это что у нас? — протянул незнакомец, и в его голосе послышался интерес. Он протянул свою татуированную руку, взял баночку, покрутил её в длинных, сильных пальцах, рассматривая этикетку, читая состав. — Крем... увлажняющий, с экстрактом ромашки, — прочитал он вслух, и каждое слово падало в тишину комнаты, как камень в воду. — Неплохо. Неплохо подготовился, малыш. Позаботился. Антон смотрел на баночку в его руках, и медленно, мучительно до него доходило, для чего этот крем может быть использован сейчас. Не для рук. По телу прошла судорога отчаянного ужаса, и он попытался отползти, выскользнуть из-под незнакомца, но тот даже не взглянул на него — просто нажал бедром, придавливая его таз к кровати, фиксируя на месте. — Нет! — вскрикнул Антон. Голос его прозвучал высоко, панически, он попытался оттолкнуть незнакомца, ударить, но руки налились свинцом, двигались медленно, неуклюже, и незнакомец перехватил их легко, без усилия. — Нет, не надо... пожалуйста... не надо... я не хочу... не надо... Он захлёбывался словами, слёзы текли по щекам, он дёргался, выгибался, пытался сбросить с себя эту тяжесть, но незнакомец был неподвижен. Одним движением тела он снова придавил Антона к кровати, навалившись всем своим весом, пригвоздив к матрасу. — Лежать, — коротко, как собаке, приказал он. И в этом слове было столько холодной, концентрированной стали, что Антон замер мгновенно. Не потому, что хотел. Потому что его тело, его предательское тело, уже научилось подчиняться этому голосу. — Пожалуйста, — прошептал Антон, глядя на него снизу вверх мокрыми, красными глазами. Губы его дрожали, голос срывался на шепот. — Пожалуйста, не надо... я сделаю что угодно... только не это... пожалуйста... — Что угодно? — переспросил незнакомец, и в его голосе появился интерес. Он замер, глядя на Антона сверху вниз. — Что угодно? — Да, — выдохнул Антон, хватаясь за эту соломинку. — Что угодно. Только не это... пожалуйста... я... я могу... что ты хочешь? Незнакомец некоторое время смотрел на него. В его ледяных глазах плясал холодный, оценивающий огонёк. Затем он медленно, с расстановкой произнёс: — Я хочу то, что хотел с самого начала. Тебя. Всего. Без условий. И он открутил крышечку. Пластик тихо щёлкнул. В комнате тут же поплыл сладковатый, приторный, удушающе-нежный запах ромашки. Этот запах, такой безобидный, почти детский, ассоциирующийся с теплом, уютом, заботой, в этой ситуации, в этой комнате, в этой постели, казался чудовищно неуместным, извращённым, кощунственным. Антон смотрел на баночку в его руках и чувствовал, как тошнота подкатывает к горлу. Незнакомец окунул два пальца — длинный указательный и средний, покрытые чёрными узорами татуировок, — в густой, белый, жирный крем. Он сделал это медленно, смакуя, почти демонстративно, глядя Антону прямо в глаза. Белая масса обволакивала его татуированные пальцы, облепляла их, проникала в линии рисунков, заполняя чёрные узоры белым, делая их объёмными, рельефными. Антон смотрел на это, не в силах отвести взгляд, и чувствовал, как от ужаса холодеет всё внутри, как сердце, кажется, сейчас остановится. Вынув пальцы из банки, незнакомец небрежно, даже не глядя, отбросил её в сторону. Она глухо стукнулась о деревянную тумбочку, покатилась и упала на пол, расплёскивая остатки крема на ковёр. Никто из них не обратил на это внимания. — Не надо... — прошептал Антон, в последний раз, уже зная, что это бесполезно. — Пожалуйста... не надо... — Тсс, — незнакомец приложил палец — чистый, не испачканный кремом — к его губам. — Тише. Это будет приятно. Обещаю. И затем, всё так же не сводя с него глаз, незнакомец снова запустил руку под сползшие, сбившиеся боксеры Антона. На этот раз прикосновение было совершенно другим. Не сухим, жёстким и дразнящим. А скользким, влажным, неестественно-гладким, чужеродным. Антона передёрнуло всем телом от омерзения, от физического отвращения к этому скользкому, холодному вторжению. Он попытался сжать ягодицы, закрыться, но незнакомец уже был там, его пальцы уверенно раздвинули, нашли вход, и начали надавливать, медленно, неумолимо. — Расслабься, — приказал незнакомец. — Чем сильнее сжимаешься, тем больнее будет. Антон попытался расслабиться. Он правда попытался. Но мышцы не слушались — они сводило судорогой страха, они сжимались вокруг чужеродного предмета, панически пытаясь вытолкнуть его, избавиться от него. Но скользкий, жирный крем помогал пальцам незнакомца продвигаться глубже, преодолевая это естественное сопротивление. — А-а-а... — протяжно, жалобно заскулил Антон, когда первый палец вошёл внутрь. Это не было больно — крем сделал своё дело, скольжение было мягким, почти неощутимым, если не считать самого факта вторжения. Но сам факт, само ощущение того, что его тело открыто, что кто-то проник туда, куда не проникал никто, было невыносимым. Он чувствовал, как его внутренние мышцы обхватывают чужой палец, как они пульсируют вокруг него, как он двигается внутри, медленно, осторожно, привыкая. — Тщ-щ-щ, — заворковал незнакомец, и этот воркующий, почти нежный, успокаивающий тон в сочетании с тем, что он делал, было самым ужасным, самым чудовищным диссонансом. — Тише, малыш. Тише. Сейчас пройдёт. Потерпи немного. Расслабься. Нужно расслабиться, так будет легче. — Не могу... не могу... — проскулил Антон, вцепившись побелевшими пальцами в скомканную, влажную от слёз простыню, разрывая её ногтями. Он выгибался, пытаясь уйти от этого ощущения, но тяжёлое тело незнакомца держало его крепче любых оков. Незнакомец добавил второй палец. Антон вскрикнул — громко, отчаянно, чувствуя, как стенки растягиваются, поддаваясь, раскрываясь. Крем облегчал скольжение, но ощущение наполнения, расширения было невыносимым. Он всхлипывал, скулил, выгибался, но незнакомец держал его крепко, и пальцы двигались внутри, медленно, ритмично, погружаясь и выходя, каждый раз чуть глубже, чуть шире раздвигая. — Потерпи, мой хороший, скоро пройдет, — мурлыкал незнакомец, и его голос действовал на Антона почти гипнотически, заставляя мышцы понемногу расслабляться, принимать, уступать. Пальцы двигались внутри него. Медленно, осторожно, но настойчиво и неумолимо. Антон чувствовал каждое их движение, каждый миллиметр, каждый поворот. Он чувствовал, как пальцы раздвигаются, осторожно растягивая его изнутри, подготавливая. Они двигались круговыми движениями, массируя стенки, привыкая к его телу, заставляя его тело привыкать к ним. Постепенно, очень постепенно, острая фаза отвращения начала притупляться, сменяясь чем-то другим. Глубоко внутри, под слоями страха и стыда, начало зарождаться странное, незнакомое ощущение. А затем пальцы незнакомца, двигаясь внутри, нащупали что-то. Что-то, о существовании чего Антон знал лишь теоретически. Нащупали и надавили. Антона выгнуло дугой. По телу прошёл мощнейший электрический разряд, смесь острой, режущей боли и неожиданного, ослепительного, всепоглощающего удовольствия. Из горла вырвался крик — не боли, а чистого, животного ощущения, разорвавшего его изнутри. Он забился в руках незнакомца, не понимая, хочет ли он, чтобы это прекратилось, или чтобы это никогда не кончалось. — Нашёл, — довольно, с удовлетворением мастера, прошептал незнакомец. — Вот оно. Он начал давить на это место. Сильно, ритмично, безжалостно, с методичностью хорошо отлаженного механизма. Он сдавливал простату Антона пальцами, массировал её, тёр, нажимал, не давая ни секунды передышки. Каждое его движение отзывалось во всём теле Антона судорогой, волной жара, новым взрывом ощущений. Антон забыл, как дышать. Он забыл, где находится, кто он, как его зовут. Осталось только это пульсирующее, нарастающее, невыносимо-сладкое чувство внизу живота, которое незнакомец раздувал, разжигал своими пальцами, как кузнец раздувает огонь в горне. Его член, оставленный без внимания, стоял ровно, твёрдо, пульсируя в такт каждому нажатию на простату. Из головки непрерывно сочилась прозрачная смазка, стекая по стволу, собираясь в каплю на кончике, падая на его собственный живот. Каждый толчок пальцев внутри отзывался новым выбросом жидкости, и Антон смотрел на это с ужасом и неверием — его тело реагировало так, как никогда не реагировало ни на чьи прикосновения. — Не надо... пожалуйста... не надо... я... я не могу... — Антон захлёбывался словами, слезами, стонами, которые теперь вырывались из него непрерывным потоком, громкими, отчаянными, не контролируемыми. Он уже не пытался их сдерживать — всё равно не получалось. — Что? — ласково, вкрадчиво спросил незнакомец, не прекращая своего ритмичного, глубокого, размеренного вторжения. — Что, малыш? Что ты чувствуешь? Скажи мне. Расскажи. Я хочу слышать. — Я... я не могу... это слишком... — простонал Антон, чувствуя, как напряжение внутри достигает критической точки, как оно сжимается в тугой, нестерпимый узел. Всё его тело было этой точкой, этим узлом, этим нарастающим, невыносимым давлением. — Я сейчас... я сейчас... — Знаю, — прошептал незнакомец, наклоняясь к самому его уху. Сквозь маску он не касался его кожи, но его горячее, влажное дыхание обжигало мочку, шею, щёку. — Я чувствую. Ты сжимаешься вокруг моих пальцев. Ты почти там. Я чувствую, как ты пульсируешь. — Пожалуйста... — Антон уже не знал, о чём он просит. Прекратить? Продолжить? Он потерял нить, потерял себя, потерял всё, кроме этого нарастающего, всё поглощающего чувства. — Не сдерживайся, — сказал незнакомец. — Не надо. Я хочу это видеть. Я хочу видеть, как ты кончаешь от моих пальцев в твоей заднице. Как ты сжимаешься вокруг меня, когда теряешь контроль. Слова, произнесённые вслух, подействовали как спусковой крючок. Его пальцы задвигались быстрее, жестче, глубже, вколачиваясь в Антона с неумолимой, механической точностью, безжалостно атакуя самую чувствительную точку. Каждый толчок посылал волну ослепительного удовольствия от простаты по всему телу, к кончикам пальцев, к кончикам волос, к пульсирующему, набухшему члену, который был готов взорваться. Антон почувствовал, как теряет контроль окончательно и бесповоротно. Как мышцы вокруг пальцев незнакомца начинают спазмировать, сжиматься в неудержимых, ритмичных, мощных сокращениях. Его тело больше не принадлежало ему. Оно принадлежало тому, кто его касался. Он попытался задержать это последним, отчаянным усилием, напрягся изо всех сил, стиснул зубы, зажмурился, но это было бесполезно. Оргазм накатывал, как лавина, как цунами, как конец света. Оргазм накрыл его с головой, как девятый вал, как обвал в горах, как взрыв сверхновой. Он вскрикнул — громко, отчаянно, не сдерживаясь, не стесняясь, не думая ни о чём. Это был крик освобождения и ужаса одновременно. Его тело выгнулось на кровати так сильно, что, казалось, сейчас переломится пополам. Спина оторвалась от постели, он стоял на лопатках и затылке, выгнутый дугой, дрожащий, содрогающийся. Руки, наконец, обрели силу, вырвались из паралича и вцепились в плечи незнакомца, ногти впились в ткань его худи, впились в кожу под ней, оставляя следы. Перед глазами Антона вспыхнул белый, ослепительный свет, затмивший всё вокруг. В ушах звенело, он не слышал собственных криков, не слышал ничего, кроме этого звона и шума крови. Он чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненно-сладкий узел, как мышцы пульсируют вокруг пальцев незнакомца, сжимая их с невероятной силой, а затем разжимаются, выпуская наружу волну ослепительного, пугающего, всепоглощающего наслаждения. Он кончал. Долго, сильно, пульсируя каждой клеткой своего тела. Сперма вырвалась из него мощными толчками, ударяя по собственному животу, по груди, по сбившейся футболке. Первый толчок был самым сильным — горячая, густая струя поднялась высоко, упала на подбородок, на губы. Второй, третий — слабее, но всё ещё пульсирующие, всё ещё вырывающие из него новые стоны. Он чувствовал, как его собственное семя растекается по коже, горячее, липкое, пахнущее им самим. И в этот момент, сквозь пелену нахлынувших ощущений, сквозь собственные крики и всхлипы, сквозь шум крови в ушах, Антон услышал голос незнакомца. Тот говорил тихо, почти нежно, почти ласково, но каждое слово, каждый звук врезался в его мозг, в его душу раскалённым тавром, выжигая новую реальность: — Вот так. Вот так, маленький. Запомни это. Запомни этот момент. Запомни, кто это с тобой сделал. Запомни, чьи пальцы были в тебе, когда ты кончал, когда трясся в моих руках, когда кричал от моего прикосновения. Ты теперь мой. Ты понял? Мой. Антон не мог ответить. Он даже не мог кивнуть. Он только лежал, сотрясаясь в конвульсиях затухающего оргазма, чувствуя, как последние спазмы сотрясают его тело, как мышцы вокруг пальцев незнакомца всё ещё сокращаются, медленно, успокаивающе. Сперма медленно стекала по его животу, собираясь в лужицу в ложбинке грудины, капала на простыни. Он чувствовал, как пальцы незнакомца всё ещё внутри него, медленно, успокаивающе поглаживают, и слушал этот страшный, ласковый голос, который навсегда, необратимо вписывал его в свою собственность, клеймил, как скот. Слёзы текли по его лицу непрерывно, смешиваясь с потом. Он не вытирал их. У него не было сил. Он только смотрел в потолок мутными, ничего не видящими глазами и чувствовал, как его тело медленно возвращается к нему — чужое, предавшее, покрытое чужой лаской и собственным семенем. Незнакомец медленно, очень медленно вынул пальцы. Антон почувствовал, как мышцы сжимаются вокруг пустоты, как из пустого входа вытекает растопленный крем. Незнакомец провёл рукой по его бедру, собирая влагу, успокаивающе, собственнически. А затем он потянулся к своему лицу. Его пальцы — всё ещё влажные, скользкие от крема — нащупали край маски. И в тот момент, когда он стянул её, Антон замер, чувствуя, как сердце пропускает удар, а мир вокруг сужается до одной точки — до лица, которое наконец открылось ему.