Порт-Нигде

Дождь в Порт-Нигде не шел, он просто висел в воздухе липкой серой взвесью. Эдриан сидел на том же ящике, когда пикап Марка затормозил так резко, что гравий брызнул по ногам. Марк вышел, сжимая в руке распечатанные листы А4 — мятые, со следами мазутных пальцев. — Вчера мой малый, Бен, заявил матери, что не пойдет на похороны бабки Грейс, — Марк заговорил без вступления, его голос вибрировал от сдерживаемой силы. — Сказал, что «траур — это нерациональная трата эмоционального ресурса». Что это «ритуал для слабых, цепляющихся за биологический мусор». Марк шагнул вплотную, швырнув листы Эдриану на колени. — Я залез в его планшет. Я полночи читал твое «Стальное Отражение», Вейн. Я хотел понять, какой червь поселился в голове у моего сына. И знаешь что? Я нашел его. Это ты. Эдриан опустил взгляд на верхний лист. Там был его пост от трехлетней давности. Заголовок: «Механика отсечения: почему эмпатия — это дефект проектирования». — Почитай вслух, — приказал Марк. — Почитай мне вот это место, где ты пишешь про «балласт». Эдриан молчал, сжимая бумагу. Пальцы мелко дрожали. — Читай! — рявкнул Марк так, что в баре затихла музыка. — «Общество, ориентированное на выживание, должно отказаться от сентиментального гуманизма», — начал Эдриан бесцветным, надтреснутым голосом. — «Каждая единица населения, не приносящая системной выгоды, является избыточным весом. Жалость к слабым — это яд, который отравляет здоровый организм Суверена...» — Стоп, — Марк вырвал лист. — «Избыточный вес». «Системная выгода». Ты это про мою мать написал? Которая сорок лет в этой дыре детей учила, а сейчас с деменцией в кровати лежит? Она теперь — «балласт»? Она — яд? — Это метафора государственного устройства, Марк, это макроуровень... — Плевать я хотел на твой «макроуровень»! — Марк ударил кулаком по стене бара. — Мой сын прочитал это и решил, что он — часть твоей «элиты», а его родная бабка — мусор. Ты понимаешь, что ты сделал? Ты дал недоноскам право быть подонками, назвав это «высоким интеллектом». Ты вооружил их логикой, чтобы они не чувствовали стыда. Марк схватил Эдриана за грудки и рывком поднял с ящика. Дорогое худи затрещало. — Там, в твоих интернетах, тебя называют гением. Пишут, что ты «голос поколения», что ты на вершине влияния. Все каналы ждут твоего слова. Так почему ты здесь? Почему ты не на трибуне, празднуя победу? Почему ты прячешься в мотеле за десять баксов? Эдриан смотрел в глаза Марка и видел в них отражение своего собственного ужаса. — Потому что ты сам боишься того, что написал, — прошипел Марк, обдавая его запахом табака. — Ты написал сценарий ада, а когда он начал сбываться, ты испугался, что тебя самого в нем сожрут. Ты смотришь на нас сверху вниз, называешь нас «материалом». Но посмотри на себя! У тебя глаза мертвеца. Ты победил, Вейн. Твои идеи везде. Твой «порядок» наступает. Почему же ты не сияешь? Где твой триумф? Марк разжал пальцы, и Эдриан тяжело опустился обратно на ящик. Листы бумаги разлетелись по мокрому асфальту. — Знаешь, в чем разница между нами? — Марк сплюнул. — Если завтра здесь всё затопит, я полезу в воду спасать соседа, потому что он человек. А ты... ты будешь высчитывать «системную выгоду», пока вода не зальет тебе рот. Ты — самый богатый и влиятельный нищий, которого я видел. Марк развернулся и пошел к пикапу. У самой двери он обернулся. — Уезжай завтра, «Пророк». И забери свои бумажки. Моему сыну я вчера вправил мозги старым дедовским способом. А вот кто вправит их тебе — я не знаю. Кажется, таких инструментов еще не изобрели. Эдриан остался сидеть на ящике. Один лист бумаги прилип к его ботинку. На нем было подчеркнуто слово: «Суверенитет». Эдриан наклонился, отлепил мокрую бумагу и начал медленно рвать её на мелкие части. Он рвал её, пока пальцы не онемели от холода. В море напротив не было ни порядка, ни жалости — только бесконечное, честное движение воды. Глава 14. Монета на дне Марк не уходил. Он стоял, опершись на капот своего дребезжащего пикапа, и смотрел, как Эдриан пытается собрать размокшие листы своего манифеста. Ветер вырывал бумагу из его холеных пальцев, швыряя её в лужу с радужными разводами бензина. — Смотри на себя, — Марк сплюнул, не отводя взгляда. — Ты ведь ворочаешь миллионами, да? Твои криптокошельки пухнут от донатов тех, кто мечтает о «сильной руке». Ты можешь купить этот мотель, этот пирс и всё это чертово побережье вместе с моими потрохами. Эдриан выпрямился. Его лицо было бледным, в свете тусклого фонаря оно казалось гипсовой маской. — Деньги — это всего лишь ресурс для реализации стратегии, Марк. Ты не понимаешь масштаба. — Масштаба? — Марк хрипло рассмеялся. — О, я понимаю масштаб. Я вижу перед собой самого богатого нищего в мире. У тебя есть всё, чтобы управлять толпой, но у тебя нет ничего, чтобы прожить один честный вечер. Ты сидишь здесь, в Порт-Нигде, и жрешь дешевый суп, потому что в твоем Окленде никто не подаст тебе руки без того, чтобы не сфотографировать это для отчета. Марк достал из кармана старую медную монету в один цент, потертую до блеска, и подбросил её на ладони. — Мой малый, Бен... знаешь, почему он тебя слушал? Потому что ты пообещал ему, что быть сволочью — это признак высшего разума. Это удобно. Не надо отвечать за слова, не надо жалеть слабых. Просто «оптимизируй» их. Марк подошел к Эдриану вплотную. — Вчера, когда я читал твой бред про «балласт», я вспомнил, как мы с отцом в шторм вытаскивали сеть. Сеть зацепилась за риф, лодку кренило. Отец мог обрезать канат и спасти улов. Но он прыгнул в воду, потому что там, запутавшись в сетях, тонул пес нашего соседа. Пес, Вейн! Старая, бесполезная дворняга. С точки зрения твоего «Суверена» — это ошибка. Ресурс потрачен зря. Но мой отец знал то, чего ты никогда не поймешь: если ты обрезаешь канат, чтобы спасти «систему», ты первым делом убиваешь в себе человека. И тогда спасать уже некого.