Порт-Нигде

Элис вздохнула и села в кресло напротив него. Несмотря на идеальный гардероб и макияж который подпортили только слезы, она выглядела уставшей. - Не спалось - прокомментировал Вейн - Уснешь тут парировала Элис - когда у тебя под одной крышей спит идеологический враг решивший списать твой мир в утиль. - Помнится у Симоны Вейль была та же неприятность... С Троцким. - Элис вздернула бровь. - Вы вроде антикоммунист. - Суть та же. - Абсолютно. Я удивлена что вы это видите. Ваш тоталитаризм такой же как и у него, хотя вы считаете себя его оппонентом. Публично. Я тоже думаю, что вы похожи. Оба фанатики бесчеловечной идеи. Только называете ее по-разному.-Говорят она сказала ему тогда в лицо все что думает о нем. Вот и вы.- Элис молчала. А потом ответила. - Да, но это не сработало. Он выслушал, а потом вернулся к своим античеловеческим планам и речам. В пустоту… Эдриан криво усмехнулся, и эта гримаса боли на его разбитом лице сделала его похожим на оживший набросок из учебника по истории революций. Фланелевая рубашка, забинтованная рука, запах каши и старой бумаги — декорации сменились, но суть, которую вскрыла Элис, осталась прежней. — В пустоту... — повторил он, пробуя это слово на вкус. — Троцкого вела «историческая необходимость». Меня ведет «технологическая неизбежность». Разница лишь в том, Элис, что его утопия требовала крови миллионов, а моя — всего лишь их согласия на эффективность. Но вы правы. Фанатизм не меняет цвета, когда меняет флаги. Элис смотрела на него, подперев подбородок рукой. — Согласия? — тихо переспросила она. — Вы не просите согласия, Эдриан. Вы создаете среду, где несогласие равносильно самоубийству. Вы строите мир, в котором быть «человеком» в старом смысле слова — с его слабостями, его лоскутными одеялами и привязанностью к треснувшим чашкам — становится экономически невозможным. Это и есть ваш ледоруб. Вы не убиваете людей физически, вы просто делаете их существование нерентабельным. Мать Элис, до этого хранившая молчание, отодвинула свою тарелку. — Симона Вейль знала, что внимание — это самая редкая и чистая форма щедрости, — проскрипела она, и в её голосе снова прорезалась та холодная интеллектуальная мощь, которую она впитала в Кембридже. — Она отдавала свое внимание рабочим, беднякам, врагам. А вы, Эдриан, крадете внимание. Вы конвертируете его в гнев, в алгоритмы, в капитал. Вы похожи на Троцкого не в планах, а в том, что оба вы — слепы к живому. Для вас человек — это переменная. А переменная не может плакать. Эдриан опустил взгляд на свои пальцы. — Она плакала, — произнес он так тихо, что звук едва перекрыл шум дождя за окном. — Сегодня утром. Элис плакала. И это... это не вписалось в тайминг. — И что вы сделаете с этим фактом? — Элис подалась вперед, и в её глазах, очищенных слезами, вспыхнул опасный интерес. — Добавите в модель поправку на «иррациональный шум»? Или, как ваш предшественник, решите, что если реальность противоречит идее, то тем хуже для реальности? Вы ведь уже начали подбирать слова для поста о «сентиментальном Порт-Нигде», не так ли? Эдриан молчал. Он чувствовал себя как Симона Вейль и Троцкий одновременно — палач и жертва в одном флаконе, запертые на кухне, где время остановилось. — Знаете, что она ответила ему тогда, в 1933-м? — Эдриан поднял глаза на старуху. — Она сказала, что он не свободен, потому что он раб собственной доктрины. — Она была права, — старуха медленно встала, опираясь на палку. — Но Троцкий закончил с дырой в черепе в Мексике. А у вас, Эдриан, есть шанс закончить этот обед. В этом доме нет «пустоты». Здесь есть только мы. И ваше решение: остаться рабом своей логики или признать, что вы проиграли этой чашке кофе и этой женщине, которая плачет о вас, пока вы планируете её уничтожение. Она побрела к выходу из кухни, постукивая палкой по половицам. — Машина не заглохла, Эдриан, — бросила она через плечо. — Она просто отказалась везти вас дальше по этой дороге. У железа тоже есть предел брезгливости. В кухне воцарилась тишина. Элис сидела напротив него, уставшая, красивая в своем разорении, и ждала. Не манифеста. Не теории. А простого человеческого слова, которое он не произносил восемнадцать лет.