Порт-Нигде

Эдриан криво усмехнулся, и эта мимолетная искра прежнего интеллектуального азарта на мгновение разгладила морщины у его глаз. На секунду он снова стал тем блестящим полемистом, которого боялись в эфирах, — человеком, способным фехтовать смыслами даже на краю пропасти. — Ваша мама говорит так, словно знала их всех лично, — негромко прокомментировал Эдриан, провожая взглядом сгорбленную фигуру старухи. — Иногда мне кажется, что она лжет о своем возрасте. Что ей гораздо больше лет. И она на самом деле была там... в Кембридже тридцатых, в Париже Симоны Вейль. Слишком точные интонации для пересказа из вторых рук. Элис устало откинула голову на спинку кресла, и свет из окна подчеркнул темные круги под её глазами. — Маловероятно, — сухо ответила она, не открывая глаз. — Ей восемьдесят два. Математика не терпит таких вольностей с хронологией. — Также маловероятно, как и мое присутствие здесь, — парировал Эдриан, обводя здоровой рукой пространство кухни: от треснувшей чашки до лоскутных прихваток. — Вероятность того, что идеолог «цифрового суверенитета» окажется в рубашке учителя начальных классов на кухне у логика-невидимки в Порт-Нигде... стремится к нулю. Это статистическая аномалия. — Туше, — Элис чуть приподняла веки. В её взгляде промелькнуло подобие уважения — не к его идеям, а к его способности сохранять аналитическую дистанцию даже в состоянии полного краха. — Мы оба — статистический шум, Эдриан. Ошибка в расчетах. Она выпрямилась и посмотрела на него в упор. Сырость пробиралась в дом, и фланелевая рубашка, которая поначалу казалась ему просто нелепой, теперь ощущалась как броня. — Ирония в том, — продолжал он, глядя в свою тарелку с кашей, — что Троцкий, при всей своей одержимости теорией, до последнего верил в «массы». А я... я даже в соседей не верил. До тех двух недель в Окленде. И вот я здесь. Застрял в физическом мире, который отказывается подчиняться моему коду. Машина не заглохла, Элис. Она объявила мне импичмент. Элис молчала, наблюдая, как он неловко пытается удержать ложку левой рукой. Напряжение между ними сменилось странной, болезненной прозрачностью. Это был момент затишья в эпицентре шторма. — Вы ведь понимаете, что произойдет, когда вы всё-таки уедете? — спросила она. — Когда генератор починят или придет эвакуатор? Вы выйдете из этой зоны аномалии. Вернетесь в сеть. И там... там вас ждет ваша империя. Что вы скажете им, Эдриан? Что реальность оказалась умнее вас? Эдриан замер. Его взгляд упал на белую марлю бинта. Под ней пульсировала живая боль — единственное, что связывало его с настоящим моментом. — Я не знаю, — честно ответил он, и это «не знаю» прозвучало весомее, чем все его трехтысячные лонгриды. — В моей системе нет протокола для возвращения из Порт-Нигде. Он поднял глаза на Элис. — Но я знаю одно: я никогда не смогу стереть этот день. Даже если почищу все логи своей памяти. Ваша мама... она права. Нельзя построить дом из скальпелей. В нем действительно слишком сквозит. Снаружи снова послышался рокот океана, но теперь он казался не враждебным, а просто... неизбежным. Как и тот факт, что им обоим предстояло прожить этот бесконечный, нерациональный день под одной крышей.

***

— Троцкий был чудовищем, — отрезала Элис, и её голос в тишине кухни прозвучал сухо, как щелчок затвора. — Все эти интеллектуальные конструкции, возведенные над живыми людьми, — это крайности, которые всегда ведут к одинаковым результатам. К крови и к пустоте.