Порт-Нигде

Ваша жена говорила что вы самый эмоциональны и чувствительный из людей коттрых она знает. И что ей тоже не нравятся ваши статьи. Но это форма аутизма. Мол, вы так сублимируете собственное ощущение беззащитности. Я тогда не поняла ни первого, ни второго. Но глядя на то что за разговоры мы с вами ведем последние вечер и утро, я начинаю понимать о чем она. Эдриан замер. Слова Элис упали в пространство кухни тяжелыми, свинцовыми каплями. — Элара... так говорила? — его голос стал совсем тонким, почти лишенным обертонов. — Самый чувствительный? Это звучит как издевка. Или как диагноз. Элис вздохнула и поправила выбившуюся прядь волос. В ее взгляде теперь было не презрение, а какая-то почти медицинская отстраненность, смешанная с глубокой печалью. — Она говорила это без тени иронии, Эдриан. Она считала, что ваши теории — это не пророчество, а панцирь. Огромный, громоздкий, железный панцирь, который вы выстроили вокруг себя, потому что мир без правил кажется вам невыносимо острым. Она называла это «формой аутизма». Способом сублимировать собственную беззащитность. Она сделала паузу, наблюдая, как он медленно бледнеет. — Я тогда слушала её и думала: «О чем она? Этот человек — скала. Он режет смыслы как гильотина». Я не понимала ни первого, ни второго. Но глядя на то, какой цирк вы устроили здесь... как вы вымогали у меня ярость, как вы вцепились в мою руку, требуя «человеческого»... я начинаю понимать. — Мое поведение в эти дни аномально, — отрезал Вейн, пытаясь вернуть себе привычную жесткость. — Стресс, травма, физическое истощение. Любая система выдает ошибки при критических нагрузках. Это не я, Элис. Это сбой алгоритма. — Знаю, — Элис грустно улыбнулась, и эта улыбка была страшнее её слез. — Но сам факт наличия этого сбоя говорит о системе больше, чем её бесперебойная работа. Ошибки показывают, из чего на самом деле сделан код. Оказывается, под вашим «цифровым суверенитетом» прячется напуганный мальчик, который так боится, что его снова обнимут чужие люди, что готов сжечь весь мир, лишь бы не чувствовать себя обязанным. Она встала и подошла к плите, чтобы выключить чайник. — Вы не чудовище, Эдриан. И не великий мыслитель. Вы просто человек с содранной кожей, который убедил миллионы людей, что кожа — это лишний орган. И теперь, когда вы сидите здесь, в Порт-Нигде, и на вас дует обычный сквозняк из щели в двери, вам больно. И эта боль — единственное настоящее, что в вас осталось. Эдриан смотрел на пар, поднимающийся над кружкой. Слова Элары, переданные через годы и через уста женщины, которую он считал врагом, прошивали его насквозь. Самый чувствительный. Самый беззащитный. Он посмотрел на свои пальцы в бинтах. — Она всегда видела то, чего нет, — прошептал он. — Напротив, — Элис обернулась у двери. — Она единственная видела то, что было на самом деле. А мы все — и ваши фанаты, и ваши хейтеры — просто смотрели на декорации, которые вы так искусно расставили. Она вышла из кухни, оставив его наедине с остывающей кашей и осознанием того, что его главная тайна — его уязвимость — никогда не была тайной для той, кого он любил больше жизни. И что вся его «железная» империя была лишь попыткой доказать мертвой жене, что она ошибалась. Но она была права. И это было невыносимо.