Порт-Нигде

— Если это так, то я не достоин спасения, — произнес Эдриан, и в его голосе не было кокетства или натянутой драмы. Это была сухая констатация факта, математический вывод, к которому он наконец пришел, сопоставив все переменные своей жизни. Элис долго смотрела на него. Она видела, как он сгорбился на этом простом стуле, как его некогда властный силуэт размывается в утреннем свете кухни. — У высших сил свои представления о том, кто чего достоин, — ответила она наконец, и в её голосе прорезалась та самая фамильная рассудительность, доставшаяся от матери-логика. — Но даже если мне неприятно это говорить, я, пожалуй, соглашусь. Есть люди куда более достойные. Те, с кем судьба обходится гораздо более жестоко. Эдриан вскинул голову, в его глазах мелькнула тень прежней колючести. — Жертвы моих фанатов, например? — он криво усмехнулся. — Вы, безусловно, представляете себе скинхедов-задротов в подвалах, которые жгут книги и избивают несогласных, начитавшись моих лонгридов? — Нет, Эдриан, — Элис покачала головой, и её взгляд стал ледяным. — Это не скинхеды. Мой мир разрушают не маргиналы с окраин. Ваши истинные фанаты — это сегодняшний истеблишмент. Люди в дорогих костюмах, с дипломами лучших университетов. Те, кто сидит в советах директоров и правительственных кабинетах. Она подошла к столу и оперлась на него руками, сокращая дистанцию. — Именно они приняли вашу доктрину как священное писание. Потому что она дала им моральное право быть подонками. Она объяснила им, что сострадание — это ошибка системы, а оптимизация человеческого ресурса — высшее благо. Это они принимают решения о жизни и смерти тысяч людей, о том, кто имеет право на медицинскую помощь, а кто «нерентабелен». Они — архитекторы того холода, в котором мы все медленно замерзаем. Элис ткнула пальцем в сторону его забинтованной руки. — Ваши слова стали инструментом в руках тех, кто и так никогда не умел сопереживать. Вы дали им интеллектуальное оправдание для их врожденной бесчеловечности. И пока вы здесь рефлексируете о «спасении», там, снаружи, по вашим чертежам строят клетки. Те, кто слабее вас, кто не может «эффективно» вписаться в вашу вертикаль, просто исчезают. Без шума, без погромов — просто по решению алгоритма, который вы помогли создать. Эдриан почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он всегда гордился тем, что его читают «сильные мира сего». Ему льстило, что его идеи обсуждают на закрытых форумах мировых элит. Но здесь, на этой кухне, под взглядом женщины, которая видела его слабость, эта «популярность» обернулась своей истинной стороной — массовым производством безразличия. — Я не хотел... — начал он. — О, вы именно этого и хотели, — перебила она. — Вы хотели власти над умом тех, кто движет миром. И вы её получили. Ирония в том, что теперь вы сами стали заложником этой машины. Если вы замолчите сейчас, они даже не заметят. Процесс запущен. Ваши «фанаты» уже давно не нуждаются в вашем одобрении, чтобы продолжать уничтожать гуманизм. Она отошла к плите и с грохотом поставила на неё пустой чайник. — Так что вы правы: вы не достойны спасения. Но вселенная, по какой-то своей извращенной логике, всё равно держит вас здесь. Может быть, чтобы вы посмотрели в глаза хотя бы одной из тех «лишних» жизней, которые вы так элегантно списали со счетов. Эдриан молчал. Машина во дворе по-прежнему была мертва. Он сидел в центре собственного ада, понимая, что его идеи живут своей жизнью, и эта жизнь — смерть для всего, что он когда-то любил. Издевательство вселенной продолжалось: она спасла его тело лишь для того, чтобы он в полной мере ощутил агонию своего духа. — Вы обвиняете меня в лицемерии, — ответил Вейн, и его голос, до этого сухой и ломкий, внезапно обрел ту самую стальную нить, которая делала его опасным противником в любой дискуссии. — А вы не лицемерка, Элис? Он отвел глаза от её лица, уставившись на свои перебинтованные пальцы, словно читал на марле невидимый текст. — Вы презираете мои идеи. Вы считаете мой «цифровой суверенитет» архитектурой морга. Вы оплакиваете гуманизм, который я, по вашим словам, расчленил на алгоритмы, — он медленно поднял здоровую руку и обвел ею скромную кухню. — Но посмотрите на себя. Вы — интеллектуал высшей пробы. Вы цитируете Вейль и Рассела, вы живете в мире чистых смыслов. И при этом вы пользуетесь всеми благами той самой системы, которую я просто честно описал. Он снова посмотрел на неё, и теперь в его взгляде была горькая, торжествующая ясность. — Мои «фанаты-истеблишмент», как вы их называете, — это те, кто оплачивает ваши гранты. Это те, кто обеспечивает стабильность вашего уютного Порт-Нигде, пока остальной мир корчится в хаосе, который не лечится цитатами из Кембриджа. Вы называете меня чудовищем за то, что я сорвал покровы с механизмов власти, но вы сами — часть этой власти. Вы — её «человеческое лицо», её моральное алиби. Эдриан подался вперед, превозмогая боль в плече. — Вам удобно меня ненавидеть. Это дает вам чувство этического превосходства. Но разве это не лицемерие — пользоваться эффективностью, которую я обосновал, и при этом плакать над «нерентабельными жизнями»? Вы плачете, Элис, но вы не отдадите свой дом под приют. Вы не пойдете работать сиделкой. Вы будете сидеть в этом кресле и анализировать мой распад, потому что это... интересно. Он криво усмехнулся. — Мы оба — паразиты на теле реальности, которая гораздо грубее наших споров. Разница лишь в том, что я признаю это и пытаюсь построить забор, чтобы нас не сожрали. А вы стоите за моим забором и жалуетесь, что он некрасиво покрашен и мешает вам любоваться закатом. Так кто из нас больше заслуживает этого вашего «спасения»? Тот, кто строит клетку, чтобы выжить, или та, кто живет в ней, делая вид, что она на свободе? Элис молчала. Тиканье часов на стене стало оглушительным. Вейн не просто защищался — он пытался затащить её в ту же бездну самоотрицания, в которой барахтался сам. — Туше, Эдриан? — тихо спросила она. — Нет, — он снова опустил глаза. — Просто констатация неполноты системы. Вашей. Моей. Всей этой чертовой вселенной. Мы оба застряли на этой кухне, Элис. И ни один из нас не знает, как отсюда выйти, не потеряв лица.