Порт-Нигде

— Вы не правы, — голос Элис стал сухим и жестким, как морская соль. Она даже не вздрогнула от его выпада, лишь покрепче сжала край стола. — Я не беру ваших грантов. Хотя область, где еще остались «незараженные» места, сужается с каждым днем, я знаю, где провожу черту. Она обвела рукой кухню, но теперь этот жест не был защитным. Это был жест собственника, указывающего на границы своей крепости. — Этот городок — не университет. Это не британская и не американская академия, которую сейчас деньгами и «экспертными советами» штурмуют ваши высокородные поклонники. Иронично, что сами вы ненавидите современную академию, но решили уничтожить ее изнутри. Выхолащивая и скупая, оставляя только брэнд и оболочку. Совершая подмену. Это Порт-Нигде, Эдриан. Рыбацкий город, где люди веками живут по своим законам. Здесь выживают продажей того, что поймали в штормящем океане. При любом правительстве, при любой вашей «эффективной вертикали» здесь было и будет недофинансирование. Мы не пользуемся вашим «забором». Мы сами — этот забор. Она сделала паузу, глядя, как он пытается переварить этот факт. Его картина мира, где всё куплено или встроено в систему, дала еще одну трещину. — Так что нет. Мы не равны. Мы не два паразита на теле реальности. Я живу в реальности, которая пахнет потрошеной рыбой и мазутом, а вы живете в реальности, которую выдумали, чтобы оправдать свою неспособность любить. Элис вдруг смягчилась, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на искру научного азарта, смешанного с жалостью. — Но знаете, что самое интересное? То, что вы сейчас огрызнулись. То, что вы попытались обвинить меня в лицемерии. Это ведь... это форма самозащиты. Это значит, что вам не всё равно. Это значит, что в вас еще жива совесть, Эдриан. Утешительное, но крайне неожиданное открытие. Скажем прямо: вы пытаетесь оправдаться передо мной. А оправдываются только перед теми, чье мнение имеет значение. Вейн вспыхнул. Пятна румянца проступили на его бледных, впалых щеках, делая его похожим на лихорадочного больного. — Я не оправдываюсь! — выплюнул он, и его здоровая рука непроизвольно дернулась, едва не опрокинув кружку. — Я просто указываю на логические прорехи в вашем высокомерии! — Нет, Эдриан, — тихо перебила она. — Вы именно оправдываетесь. Вы мечетесь в этой ловушке, потому что голос моей матери и мои слезы весят для вас сейчас больше, чем миллион репостов в вашей сети. Вы злитесь, потому что я нашла в вашем «железном панцире» живое мясо. И вам больно. Он тяжело дышал, глядя на неё исподлобья. Ярость боролась в нем с невыносимым, парализующим чувством того, что она права. Весь его интеллектуальный капитал, все его стратегии внезапно обесценились здесь, в Порт-Нигде, где валютой была только правда и сострадание. — Совесть — это не алгоритм, — прохрипел он. — Это баг. Ошибка выжившего. — Тогда поздравляю, — Элис отошла к двери, бросив на него последний, долгий взгляд. — Вы — самая большая ошибка в собственной системе. Сидите и думайте об этом, пока не остыл кофе. Или пока вы окончательно не убедите себя, что нас всех не существует. Она вышла, и звук её шагов по деревянному полу отозвался в его голове как удары метронома, отсчитывающего время до момента, когда ему всё-таки придется признать поражение. Не перед ней. Перед самим собой. Вейн медленно поднялся со стула. Его движения были скованными, плечо затекло, а забинтованная рука казалась чужеродным, тяжелым придатком. Он подошел к плите и взял чайник, надеясь на остатки тепла, но металл был равнодушно холодным.