Ты —моя лучшая ошибка

Часть 3. Строительство 1. Ремонт занял два месяца. Два месяца пыли, споров, бессонных ночей и — странным образом — счастья. Джисон не думал, что сможет снова так много работать, не сломавшись. Оказывается, мог. Когда есть ради чего. Они с Минхо встречались почти каждый день. Утром Джисон приезжал на объект, проверял рабочих, разбирался с доставкой материалов, ругался с электриками, которые тянули проводку не по схеме. Днём приезжал Минхо — после своих встреч, в идеальном костюме, с планшетом и неизменным стаканчиком кофе из ближайшей забегаловки. — Ты мог бы приносить мне нормальный кофе, — сказал Джисон однажды, когда Минхо протянул ему бумажный стаканчик. — Я приношу тебе то, что пью сам. — Ты пьёшь это? Добровольно? — Я не бариста. Мне всё равно, что пить. Лишь бы горячее и с кофеином. Джисон сделал глоток, поморщился и вылил содержимое в раковину. — Это оскорбление. Я научу тебя пить нормальный кофе. — Угрожаешь? — Обещаю. Минхо смотрел, как Джисон возится с проводкой (не лезь, ты обожжёнными руками, отойди, позови электрика), как он спорит с поставщиком мебели по телефону (я сказал дуб, а не сосна, вы что, разницы не видите?), как он улыбается, когда в помещении наконец зажигается свет. — Ты другой, когда работаешь, — сказал Минхо однажды вечером. Они сидели на подоконнике в ещё пустом зале, пили пиво (Джисон) и минералку (Минхо — за рулём), смотрели, как за окнами темнеет небо. — Какой? — Живой. Тот, в баре, был сломанный. А этот — целый. — Я не целый, — тихо ответил Джисон. — Я просто умею притворяться. — Не притворяйся со мной. — А ты не притворяешься? Минхо промолчал. Но его молчание было ответом. --- 2. Первая ссора случилась через три недели. Минхо привёз образцы краски для стен. Джисон хотел тёплый, терракотовый. Минхо — холодный, графитово-серый. — Это кофейня, а не офис твоего агентства, — сказал Джисон, разглядывая образцы. — Серый — это цвет минимализма. Он не отвлекает от кофе. — От моего кофе ничто не отвлекает. Он и так лучший в городе. — Скромно. — Реалистично. Они спорили два часа. Кричали, размахивали образцами, привлекали внимание рабочих, которые делали вид, что ничего не слышат. В какой-то момент Джисон сорвался: — Ты не мой начальник! Ты инвестор, а не совладелец! Это моя кофейня, и я буду делать её так, как хочу! — Если бы не я, у тебя вообще не было бы кофейни! — ответил Минхо ледяным тоном. — Ты забыл, кому обязан? Эти слова ударили больнее, чем пощёчина. Джисон побледнел. Отступил на шаг. — Значит, ты мне напомнишь? — тихо спросил он. — Каждый раз, когда я посмею с тобой не согласиться? Минхо открыл рот, чтобы ответить — и закрыл. Он понял, что перешёл черту. — Прости, — сказал он. — Я не должен был. — Нет, не должен был. Джисон развернулся и ушёл. Оставил Минхо одного посреди пустого зала с образцами серой краски в руках. --- 3. Он не отвечал на сообщения три дня. Минхо писал: «Прости», «Я дурак», «Давай покрасим стены в розовый, если хочешь», «Джисон, пожалуйста». Джисон читал и удалял. Он знал, что рано или поздно придётся ответить. Но не сейчас. Сейчас ему хотелось злиться. На четвёртый день он приехал на объект утром и увидел, что стены уже покрашены. В терракотовый. Рабочие сказали, что «тот высокий приезжал вчера вечером, привёз краску, заплатил за сверхурочные». Джисон стоял посреди тёплого, охристо-красного зала и чувствовал, как злость тает. Медленно, неохотно, но тает. В полдень пришёл Минхо. Без костюма, в джинсах и свитере, с пакетом еды и двумя стаканчиками кофе. — Я принёс кофе из того места, которое ты назвал «сносным», — сказал он, протягивая один стаканчик. — Я назвал его «терпимым». — Значит, прогресс. Джисон взял кофе. Сделал глоток. Латте с солёной карамелью — его любимый. — Откуда ты знаешь, что я это люблю? — Ты говорил. В первую ночь. После секса. Сказал, что твой фирменный напиток — солёная карамель, и что ты никому не выдаёшь рецепт. Джисон вспомнил. Точно. Он лежал тогда на белой Простыне, смотрел в потолок и бормотал что-то про кофе. А Минхо слушал. Запомнил. — Стены красивые, — сказал Минхо, оглядывая зал. — Не спорь. Я всё равно бы тебя переспорил. — Знаю. Поэтому и сдался. Они помолчали. Потом Джисон сказал: — ты тоже прости. За то, что сорвался. Ты прав — без тебя у меня ничего бы не было. — Ты сам всё сделал. Я только заплатил. — Это не «только». Минхо шагнул ближе. Оказалось, они стоят очень близко — так, что Джисон чувствует его запах. Не парфюм, а что-то простое — мыло, кофе, немного дыма. — Я скучал, — тихо сказал Минхо. — Три дня. — Я тоже, — ответил Джисон. И понял, что не врёт. Они не поцеловались тогда. Просто стояли рядом, дышали одним воздухом и знали, что между ними что-то меняется. Что-то более опасное, чем случайный секс. Что-то настоящее. 4. Через месяц стены были готовы, пол залит эпоксидной смолой (тёплого, медового оттенка — компромисс между терракотовым и серым), стойка собрана из массива дуба (Джисон настоял), а кофемашина — та самая, лучшая — заняла своё место. Минхо пришёл на тестовую обжарку. Джисон готовил для него лично — эфиопский сидамо, тот самый, который пах дымом в сгоревшей кофейне. — Это в память, — сказал Джисон, подавая чашку. — О том, что было. И о том, что будет. Минхо сделал глоток. Замер. — Это лучший кофе в моей жизни, — сказал он. — Ты так говоришь про каждый мой кофе. — Потому что каждый — лучший. Ты вкладываешь в них что-то, чего нет в других. Джисон смотрел, как Минхо держит чашку — бережно, почти благоговейно, — и чувствовал, как внутри разрастается что-то тёплое, липкое, опасное. «Не влюбляйся, — сказал он себе. — Это просто сделка. Просто стройка. Просто кофе». Но сердце его не слушалось. 5. В тот вечер они снова остались вдвоём. Рабочие ушли, в помещении горел только мягкий свет над стойкой. За окнами темнело, шёл мокрый снег — последний в этом сезоне. — Я хочу тебя, — сказал Минхо. Просто. Без предисловий. Как в баре. Джисон замер с тряпкой в руках. — Здесь? — Здесь. — Кофейня ещё не открыта. — Тем более. Никто не помешает. Джисон отложил тряпку. Подошёл к Минхо. Встал напротив. — Это не будет как в первый раз, — сказал он. — Я знаю. — Я не хочу, чтобы было больно. — И я не хочу. Минхо взял его лицо в ладони. Большие пальцы провели по скулам, по губам. Глаза — тёмные, тёплые, без льда. — Я хочу тебя помнить, — сказал Минхо. — Не как боль. А как… что-то хорошее. Джисон поцеловал его первым. Медленно. Нежно. Пробуя на вкус — кофе, карамель, самого Минхо. Тот ответил — осторожно, словно боялся сломать. Они целовались долго, стоя посреди пустого зала. Свет падал на них сверху, снег таял за окнами, а внутри — внутри разгоралось что-то новое. Не пожар. Не пламя. Тёплый, ровный огонь, который не обжигает, а согревает. — Пойдём домой? — прошептал Минхо. — Пойдём, — ответил Джисон. 6. Дома было тихо. Дуни — тот самый рыжий кот — наконец вернулся от бывшего Минхо и теперь спал на диване, свернувшись калачиком. Он лениво приоткрыл глаз, когда они вошли, но не пошевелился. — Он не любит гостей, — сказал Минхо. — Я уже не гость, — ответил Джисон. Минхо посмотрел на него долгим взглядом. И ничего не сказал. Потому что это было правдой. Они прошли в спальню. Минхо зажёг свечу — единственный источник света, — и комната наполнилась мягким, живым мерцанием. — Раздевайся, — сказал Минхо. Но это прозвучало не как приказ. Как просьба. Джисон медленно снял свитер. Футболку. Джинсы. Остался в одном белье, чувствуя, как взгляд Минхо скользит по его телу — не жадный, не голодный, а изучающий. — Ты красивый, — сказал Минхо. — Я уже говорил? — В первую ночь. Но я был пьян и не запомнил. — Тогда повторю. Ты красивый. Он подошёл, провёл пальцами по ключицам Джисона, спустился к груди, к животу. Джисон выдохнул, закрыл глаза. — Смотри на меня, — попросил Минхо. Джисон открыл глаза. Минхо стоял перед ним — тоже уже без рубашки, с дорожкой светлых волос от груди до пояса, с тонкими шрамами на рёбрах (откуда? когда?). Он был красивым. Не идеальным, а по-человечески красивым — со следами жизни на теле. — Кто тебя? — спросил Джисон, касаясь пальцем шрама. — Никто. Сам. В шестнадцать лет был дураком. — Прошло? — Почти. Минхо поцеловал его. Снова медленно, смакуя, заставляя забыть обо всём, кроме вкуса и тепла. Они упали на кровать — сплетённые, тяжело дышащие. Минхо навис сверху, но не давил, не торопил. Он целовал каждый сантиметр тела Джисона — шею, плечи, ключицы, грудь, живот. Долго, почти мучительно. Джисон стонал, выгибался, вцеплялся в простыни. — Пожалуйста, — прошептал он. — Чего ты хочешь? — Тебя. Внутри. Минхо взял с тумбочки смазку. Действовал медленно, осторожно, подготавливая пальцами. Джисон чувствовал каждое движение — как в первый раз, но без боли. Только жар, только напряжение, только Минхо. — Я готов, — выдохнул он. Минхо вошёл. Медленно, сантиметр за сантиметром, спрашивая взглядом: «Хорошо?» Джисон кивнул, сжимая его бёдра ногами, притягивая ближе. Они двигались в ритме, который задавал сам Джисон — то быстрее, то медленнее, то глубже. Минхо слушал его тело, его дыхание, его тихие стоны. Никто из них не торопился. Не было злости, не было отчаяния. Была только близость — честная, настоящая, без прикрас. Джисон кончил первым — с тихим, почти удивлённым всхлипом, сжимаясь вокруг Минхо. Тот последовал за ним, уткнувшись лицом в его шею, замирая всем телом. Несколько минут они лежали молча. Переплетённые. Мокрые. Живые. — Это было… — начал Джисон. — Что? — Другое. Не как в первый раз. — Хорошее «другое»? — Лучшее. Минхо поцеловал его в висок. — Спи, — сказал он. — Завтра много работы. — Ты останешься? — Я всегда здесь. Джисон закрыл глаза. И впервые за два месяца не увидел ни огня, ни пепла.   Только тёплый, мерцающий свет свечи. И лицо Минхо рядом.